Глава 25. Мелкие пакости

Настало Рождество. С раннего утра все обитатели замка собрались для выхода на Рождественскую мессу в церковь. Шли целой процессией: графиня и граф, Эжени, няни с малышами, слуги. По церкви плыл аромат ладана, хор распевал праздничный канон во славу Христа. Еще вчера на улице было грязно, серо и ветрено, но выпавший утром снег укрыл землю и деревья пуховым покрывалом. А вечером в замке готовился праздничный пир. Осознание этого согревало и придавало бодрости.

Арман сразу после мессы отправился в город. Он должен был поздравить горожан на торжественном собрании в парадной зале ратуши Блуа. В черном костюме, расшитом серебром, граф был как всегда великолепен. Его камзол украшали знаки Подвязки, Золотого Руна и Святого Духа – три высших ордена, которые все вместе бывают только у королей или у людей приближенных к ним. Графиня любовалась мужем, наблюдая, как он садится в карету.

Александрин думала, что ее приезд станет праздником и по этому случаю в замке закатят грандиозный бал. Но, увы, в тот же день, когда она с гордым видом появилась в дверях родового гнезда, Санчо стало хуже. Старый слуга графа был тяжело болен. Долгие месяцы лечения, заботливый уход под наблюдением лучших докторов почти не давали результата. Санчо чах на глазах. Конечно, он был уже довольно пожилым человеком, но еще не настолько дряхлым, чтобы проститься с жизнью. Поэтому граф делал все, чтобы спасти своего верного слугу, пережившего вместе с ним столько передряг и не раз получавшего от своего господина розг.

Ни у кого не было рождественского настроения и это чувствовалось в самой атмосфере замка, хоть и доносились из кухни аппетитные запахи, а на улице стояла прекрасная снежная зима. На пути сюда Александрин была весела и довольна. В предвкушении встречи с родителями она представляла, как обнимет мать и отца, как они будут рады ее видеть. Это Рождество казалось ей лучшим в ее жизни. Однако при виде дочери, одетой в приталенный черный колет с длинными полами, штаны и высокие сапоги, графиня нахмурилась. Меховая шапочка и муфта, конечно, делали образ женственнее, да и вообще мужской костюм очень шел баронессе, но если бы граф увидел ее в таком виде, он бы точно был недоволен.

– Что-то вы выглядите не особенно отдохнувшей после путешествия с любовником, – язвительно сказала дочери графиня.

Александрин смутилась, пряча взгляд.

– Не мое дело, с кем вы платье задираете, – продолжала Анна. – Но вот так исчезать, оставив ребенка…

Стыд ошпарил так, что баронесса покраснела. Однако мать все-таки обняла ее, и Александрин облегченно вздохнула. Когда Анна сказала про ребенка, она имела в виду маленького барона де Брионе. Но она и не догадывалась, как глубоко уязвила дочь и что причина этому совсем не Кристиан.

– Матушка, не злитесь! Не злитесь, пожалуйста… – она ласковым котенком ткнулась графине в щеку, целуя ее.

Казалось, в замке ничего не изменится и через сотню лет. Все было так же, как в тот день, когда она сбежала отсюда после ссоры с матерью. Где она была и что делала все это время, Александрин не рассказывала, да ее и не стали расспрашивать. Письма матери она писала, то есть, бесследно не исчезла. А то, что она была сумасбродкой – никого не удивляло.

При виде сына Александрин словно и обрадовалась, и опечалилась одновременно. Вместо того, чтобы обнять малыша, она сначала рассматривала его с каким-то странным выражением лица. Но потом тряхнула головой, отметая грустные мысли, и прижала мальчика к груди.

Графиня смотрела, как баронесса качает на руках ребенка, и ей очень хотелось верить, что и ее дочь не обойдет счастье любви. Только волновалась, что слишком уж она была легкомысленной, слишком страстной, хоть и не осознавала пока сама этого.

Нужно было проверить, как там праздничные блюда, готовы ли. Анна, спускаясь на кухню, остановилась на ступенях, взявшись руками за резные перила. Вздохнула. Все здесь такое родное, привычное. И широкая лестница, и галереи, и залы с картинами и фресками, и широкий парк с аллеей старых пирамидальных тополей, за которыми мощно выступают въездные ворота с башнями. Тут, возле Армана, она растила детей, следила за хозяйством, четко выполняя все обязанности хозяйки замка. Здесь было так спокойно, безопасно, красиво… Но в последнее время ей стало тревожно. Из-за мужа, с которым боялась начистоту поговорить обо всем, что ее волнует, из-за неугомонного сына, из-за дочери, такой же несдержанной, как она сама, и оттого несчастной.

Конечно, Анна не знала, что в Блуа граф встретился с Огюстом. После того, как тогда, перед самым их отъездом из Лувра, появился виконт, графиня так ничего и не спросила у мужа. Это было совсем не похоже на нее. Она ведь точно заметила, как обрадовался юноша при виде него и герцогини… Но раз ничего не сказала, тем лучше.

Граф был очень рад видеть сына. По-отечески обняв его, он спросил о здоровье, о том, как обстоят дела на службе, и вообще о том, что происходит в жизни юноши. Его младший сын отчего-то всегда вызывал у графа наиболее сильное желание заботиться о нем. Возможно потому, что по характеру Огюст был гораздо мягче и скромнее, чем остальные его дети. И скорее всего графа гложела вина перед ним за то, чего Лабранш был лишен из-за своего происхождения.

Дочь, бросившуюся к нему, как только он вошел, граф нежно обнял. Он был очень сдержан, хоть по лицу вельможи и было ясно видно, как он рад. Арман понимал, что должен быть с ней намного строже, но всю жизнь Александрин имела над ним какую-то необъяснимую власть. Он обожал это хрупкое создание и баловал ее со всей широтой своей души, покупая самые дорогие наряды и украшения, позволяя ей воплощать самые безумные ее чудачества. На самом деле дочери удалось то, что никогда не удастся жене: научить его понимать женское настроение, предугадывать желания и потакать капризам. И теперь, чтобы она там ни делала, где бы ни была, лезть в ее жизнь, в ее душу с расспросами, которые ее наверняка смутят, он не станет.

Александрин в эти рождественские дни всюду следовала то за отцом, то за матерью. Словно не могла вдоволь насытиться их вниманием и общением с ними.

Однажды утром, приказав оседлать лошадку, баронесса нарядилась в красивую меховую амазонку и поехала на псарню. Она слышала, что отец собирался туда. По только выпавшему пушистому снежку ехать было одно удовольствие! Редкие снежинки, срывавшиеся с неба, приятно щекотали щеки. Александрин невольно улыбалась. Дома она была счастлива.

Подъезжая к вольерам, она услышала лай, рычание и прочие обычные для собачьего племени звуки. Отец говорил с двумя псарями, и не сразу заметил, как дочь спешилась и тихо подошла. Мальчишка-помощник, держа за ошейник крупного черного пса с лоснящейся шерстью, вывел его на небольшую площадку, туда же привели еще одного кобеля рыжего цвета.

– Глянем, кого она сама выберет, – говорил Арману один из псарей.

Молодая черная сука настороженно принюхивалась, наблюдая за кавалерами. Судя по тому, как она приблизилась к черному, он был ей более приятен. И в то же время она его побаивалась. Рыжий угрожающе зарычал. Сделав пару шагов к неподвижно стоявшему черному, он остановился. На загривке у него шерсть поднялась дыбом, и казалось, что вот-вот пес кинется на соперника. Но тут сука, словно прячась, подлезла под черного.

– Самка спряталась под самца, – проговорил граф, – Верит в него.

– Он крупнее рыжего, а значит сильнее, – сказала баронесса.

– Не только потому, что он сильный. У собак и волков самец не может атаковать самку. Она это знает. И собой прикрывает горло своему самцу. Делает вид, что просто прячется. Настоящая пара. Сильный самец и сильная самка.

– Как вы с мамой, – вдруг произнесла Александрин.

Поймав ртом снежинку, она ощутила, как та растаяла у нее на губах. Граф ничего не сказал. Только подумал, что она еще как ребенок себя ведет, а ведь пора бы уже повзрослеть. Но зато хороша неимоверно. Сейчас, в этой темной зимней амазонке, отделанной светлым песцовым мехом, особенно красива была. «Ведь это я такую создал», – подумал Арман довольно.

Отведя рукой в светлой лайковой перчатке выбившийся из-под шапочки светлый локон, баронесса продолжала наблюдать за собаками. Рыжего оттащили и снова заперли в вольер, хоть он и сопротивлялся, постоянно оглядываясь на понравившуюся ему суку, которая предпочла другого.

– Тебе не надо оставаться. Я еще тут буду, а ты езжай, – вдруг сказал граф дочери.

Но она хотела посмотреть, что будет дальше.

– Ну, батюшка! Можно еще побыть? Я еще молодых собак не видела!

Подростков держали отдельно от взрослых особей. Им еще года не исполнилось, поэтому они дурачились как щенки – дрались друг с другом, затевали возню. Александрин всегда нравилось за ними наблюдать.

– Проводи баронессу к подросткам, – приказал граф де Куси юноше, помогавшему на псарне.

Александрин уходить не хотелось, но она все же пошла. Рыжие, пятнистые, белые, черные – от лохматых морд, встретивших ее с довольных лаем и визгом, рябило в глазах. Немного постояла для виду у вольеров с молодняком, погладила их, почухала за ушами, и побежала назад, к отцу. Когда услышала громкий визг, замедлила шаги. Что это там? Молодая черная сука, поджимая хвост, приседала на снег, не давая подобраться к ней кобелю. Граф, скрестив руки на груди, наблюдал.

– Уже должна бы подпустить, – сокрушался псарь, – Просто это у нее первый раз, вот и боится.

– Подержите ее, – вдруг сказал Арман.

Один из псарей поставил собаку на лапы и, зажав ее ногами в области холки, не давал двинуться и сесть. Тогда псу удалось подойти и, поднявшись на задние лапы, передними обхватить ее спину. Собака попыталась вырваться и начала истошно выть. Но кобелю до этого не было дела, он упорно пытался попасть в цель. И наконец, ему удалось.

Псари всегда контролируют вязку, следят, чтобы собаки оставались стоять, иначе при резких движениях они могут травмировать друг друга. Вот и сейчас два мужчины придерживали животных, чтобы они не двинулись и кобель не потянул за собой и так визжащую суку.

– Видать, крупный он для нее, – сказал один из псарей. – Вон как заходится, аж стонет, бедняга.

– Потерпит. Зато щенки от этой пары будут отличные, давно у нас такого помета не было, чтоб оба родителя такие красавцы, – ответил другой.

– Вот бы у людей так – прицепился и кончай, пока жена не забеременеет… – вдруг засмеялся первый, но тут осекся, заметив стоявшую невдалеке баронессу.

Та нахмурилась, губу закусила. Ей было жаль собаку и противно от этих похабных шуток.

– Что вы делаете! – сказала она псарям. – Остановите это, ей же больно!

– Это невозможно, сударыня, – мягко ответил более пожилой псарь. – Такова их природа. Чтобы в результате случки точно получились щенки. Потом будете с малыми играть, наблюдать, как резвятся.

Оглянувшись к дочери, граф сурово произнес:

– Я же сказал тебе, чтоб уезжала.

– Вы жестокие! – крикнула Александрин и побежала по снегу к своей лошадке.

Юноша, провожавший молодую женщину к вольерам со щенками, поспешил следом, чтобы придержать стремя. Вскоре баронесса умчалась, пустив лошадь рысью и поднимая клубы снега.

Мальчишка остался стоять, восторженно глядя, как развевается в этом снеговом тумане ее амазонка и как грациозно юная госпожа держится в седле. Но тут он почувствовал, как ему на плечо положил руку главный псарь.

– Ты уймись, Теодор, – тихо, но грозно проговорил он. – Нечего на дочь его сиятельства такие взгляды бросать.

Пришли письма от Армэля. Одно было адресовано графине и графу де Куси, а второе – Эжени де Брионе. Анна, прочитав содержимое письма, воскликнула:

– Он пишет, что вернется через три года!

Виконт писал, что эту зиму проведет в Квебеке и будет учить язык индейцев. А весной отправится к какому-то озеру.

– Не могу разобрать название. У Армэля всегда был плохой почерк, – сказала графиня.

Эжени сидела неподвижно. Лишь из ее глаз беззвучно скатывались слезы.

– Что в твоей записке? – спросила Александрин.

– Неважно, – сказала тихо молодая женщина.

– А мне? – возмущалась баронесса. – Почему он мне ничего не написал?

– Он написал: «Обнимите за меня мою сестрицу», – отметила Анна.

– И все? – Александрин разозлилась.

Взглянув на печальную Эжени, она вдруг крикнула:

– Это все из-за тебя! Он из-за тебя уехал.

Возмущенная баронесса вскоре уехала к герцогине де Кардона. Бланка как раз думала о том, что пора бы ей уже появиться. И вот словно читая ее мысли, молодая женщина в расстроенных чувствах возникла в ее особняке.

– Хочешь поговорить о чем-то? – герцогиня подала Александрин бокал вина. – Твой брат уехал, даже не попрощавшись с тобой. Могу представить, каково тебе.

– Рада, что хоть кто-то может, – угрюмо процедила баронесса.

О ребенке и де Варде Бланка не говорила. Как поведет себя Александрин, если коснуться этой темы? Кто знает. Лучше не рисковать.

– Я теперь буду жить, как хочу, – заявила молодая женщина вечером, когда они с герцогиней сидели у камина и наслаждались сладостями, которые мадам де Кардона приказала заранее купить в кондитерской.

– На меня всегда давили, требуя совершенства во всем, – продолжала баронесса. – Идеальные светлые волосы, идеальная стройная фигура, идеальные розовые и голубые платьица с кружевами и лентами… Мои родители гордились мной и мне это нравилось. Я существовала для того, чтобы быть их маленьким идеальным отражением. Мне и сейчас иногда хочется быть той маленькой девочкой, которую все любили. Но у меня это больше не получается. Если бы кто-то узнал, о чем я порой думаю… Есть то, из-за чего я чувствую себя виноватой. Это мои мысли и некоторые мои поступки.

– Ничего себе, – невольно удивилась герцогиня, не ожидавшая от этой легкомысленной девочки таких слов.

– С чего бы мне быть недовольной своей жизнью, да?

– Я такого не говорила.

– Вам и не нужно. Так обо мне думают все. Богатая, красивая, у меня есть все. Но сейчас я понимаю, что сама никогда так не считала… В душе я понятия не имею, кто я.

– Время проходит, ты взрослеешь и меняешься. И ты не обязана быть хороша во всем, – тихо сказала статс-дама королевы.

– Когда я вышла замуж за Филиппа, то думала, что титул и свобода от контроля родителей решат все мои проблемы, сделают меня другой. Но ничего не изменилось. Стало только хуже. А Фуке… Мне это было нужно. После Филиппа я не верила, что смогу кем-то увлечься. Теперь я понимаю что могу. И пусть Фуке не станет никогда моим, я с этим справлюсь.

Она замолчала на пару минут, потом вновь заговорила:

– Простите, вы не ожидали столько всего от меня услышать. Мне нужно было с кем-то поделиться.

Бланка кивнула, задумчиво глядя на молодую блондинку.

– Ты ни слова не упомянула о брате…

– Армэль… Я всегда им восхищалась. А теперь я поняла, какой он слабак. Он бросил меня, Эжени, маму. Он бросил всех, – с нескрываемой обидой в голосе произнесла баронесса де Брионе.

Александрин давно нетерпелось отправиться в Париж. Ей нужно было вернуть свою власть над Фуке, нужно было вновь блистать при дворе, нужно было свести кое-какие счеты… И в первый же день своего нахождения в Лувре она этим занялась.

Молодой король с дворянами из своей свиты занимался воинскими упражнениями под присмотром господина де Монфора. Дамы наблюдали за тем, как юный монарх фехтует то с одним, то с другим приближенным. У де Лоррена прекрасно выходило отражать атаки, но вдруг Людовик ловким движением выбил у него из рук шпагу. Обескураженный Лоррен замер, толком не понимая, как это произошло. Король засмеялся звонко, по-мальчишески.

– Кто еще хочет со мной сразиться? – спросил Луи, обводя глазами придворных.

– Ваше величество, – вдруг задорно сказала баронесса де Брионе. – А правда ли, что мой батюшка граф де Куси научил вас стрелять из арбалета?

– Да, но, к сожалению, мне не с кем состязаться в этом искусстве.

– А я слышала, как один дворянин похвалялся, будто прекрасно владеет арбалетом.

– Кто же это? – удивился король.

Взгляд баронессы скользнул туда, где стояли мужчины. Все нарядные, в кружевах, бархате, они сейчас озирались, размышляя, кто же из них этот умелый арбалетчик. Вард, когда голубые глаза баронессы остановились на нем, замер, похолодев. Сразу понял, что задумала. Неужто так опозорить его решила?

– Это виконт де Вард, ваше величество, – с улыбкой сказала Александрин.

Король круто повернулся, взглянул на Варда.

– Сударь! И вы молчали? Сейчас испытаю ваше умение.

Виконт понимал, что если разоблачит вранье баронессы, то опозорит ее и себя выставит подлецом. Лучше уж оказаться дураком. Тем более что проиграть королю не такой уж позор. Поэтому он выступил вперед. Принесли арбалеты и привели лошадей. Король пожелал стрелять на скаку. Это значительно усложняло задачу виконту. Все расступились, давая всадникам возможность разогнаться. Людовик первым пронесся перед мишенями. Мгновение – и стрела впилась в самый центр, упруго задрожав.

Король сделал знак Варду, что теперь его очередь. Франсуа снял подбитый мехом камзол, несмотря на холод, оставшись в одной рубашке. Какой он все-таки был ладный! Плечистый, высокий, руки сильные, красивые. Диана дю Ло не преминула отметить это, но Александрин, и сама невольно обратившая внимание на то, как прекрасно сложен виконт, тут же отогнала от себя эти мысли. Она сосредоточенно наблюдала, как будут развиваться события и удастся ли ее задумка.

Отбросив назад свои темные волосы, юноша вскочил в седло и, отъехав на нужное расстояние, пустил коня к мишеням. Приближаясь, виконт сделал выстрел, стрела просвистела и упала где-то за мишенями. Из-за того, что тетива натягивалась неожиданно туго, Франсуа приложил слишком много сил и, не удержавшись, покачнулся в седле, а затем вылетел из него на снег. В толпе раздался гул. Кто-то сочувствовал, кто-то смеялся. У де Варда даже слезы выступили от унижения. Но, к счастью, никто этого не мог видеть. Виконт поднялся и выпрямился так, словно не он сейчас валялся на снегу.

– Вы, виконт, неуклюжи. Хуже новобранца, – усмехнулся король. – Что за придворные мне достались. И сражаться толком не могут!

Щеки Варда стали пунцовыми. Лучше б расшибся, когда упал, чем такой позор терпеть. Невольно взглянул туда, где сидела Александрин. Улыбается, довольная.

– Ну, кто еще со мной сразится? – насмешливо спросил Людовик.

– Я, ваше величество, – выступил вперед начальник охраны.

– Ого! Даже господин де Монфор, мой учитель военного дела, готов. Не буду с вами сражаться, шевалье, знаю, на что вы способны.

Чуть позже, встретив баронессу де Брионе на лестнице в Лувре, Мишель задержал ее, якобы за тем, чтобы спросить о том, как там ее родители поживают и как вообще дела в замке. Александрин рассказала, что Санчо стало хуже. Она спешила, карета ждала внизу. Но де Монфор не отпускал.

– Что ж вы, баронесса, такого кавалера так жестоко поставили в глупую ситуацию? – вдруг сказал начальник охраны короля, внимательно глядя на молодую женщину своими пронзительными черными глазами.

– Такого? – Александрин так махнула рукой, что украшение на ее плече зазвенело. – Да знаете ли вы, какой он?

Она хотела что-то еще сказать, но замолчала. Никогда она не забудет, как Вард обесчестил ее, как не считался с ней, как, поддавшись страсти, надругался… Нечего другу отца знать о том, какой это плохой и не уважающий ее человек, и что он ни во что не ставит ни честь ее рода, ни ее собственную. Она сама разберется.

Монфор, конечно, заметил, как стушевалась молодая женщина, но не подал виду.

– Это была просто шутка. Кто же знал, что он такой неумеха, – пожала плечами баронесса.