Глава 38. Когда открываются тайны

Случайно или нет, но Огюста ни на минуту не оставляли одного. Всегда рядом были то Бельфлер, то Грамон, то оба одновременно. Но в какой-то момент молодой человек все-таки оказался предоставлен самому себе. Так вышло, что герцог и его сын замешкались в замке, где Армэль демонстрировал им самурайские мечи отца, а Лабранш спустился в сад. Графиня заметила его на тропинке среди кустов шиповника. Юноша что-то держал в руках, внимательно рассматривая.

– Огюст, подите сюда, – окликнула его Анна.

Виконт поднял голову и только сейчас увидел в цветнике супругу своего опекуна. Та стояла у клумбы с орхидеями.

– Не бойтесь меня, я не кусаюсь.

Он подошел.

– Взгляните, какие я вырастила орхидеи, – пронзительный взгляд графини странно не соответствовал ее открытой лучезарной улыбке.

– Они прекрасны, – проговорил Огюст тихо и рассеяно.

Отчего-то он невольно робел перед графиней де Куси. Анна же отметила про себя, что у него очень миловидное лицо и красивые темно-карие глаза. Только сейчас они были напуганные, как у ягненка.

– Герцог де Грамон однажды пытался выпросить у меня несколько луковиц для своего сада, – непринужденно сказала она. – Но знаете, я жадная. Все, что я люблю, должно принадлежать только мне.

На лице Огюста промелькнуло замешательство. Он не мог понять, намекает сейчас на что-то графиня, или просто так сказала, ничего не имея в виду.

– Я слышала, вы выбрали карьеру военного… Это похвально. А жениться пока не собираетесь?

– Не думаю, что кто-нибудь согласиться отдать за меня свою дочь.

– Какой вы пессимист. Разве есть причины, по которым такое возможно?

– Да. Мое происхождение.

– А что с ним не так?

Огюст замешкался с ответом, чувствуя на себе прямой вопросительный взгляд этой столь изысканной женщины… Уязвимой женщины, как и все представительницы прекрасного пола, обманутой, как и практически все люди…

– Вы сирота? – не дождавшись его ответа, спросила Анна.

Его щеки порозовели. Она ясно видела, что ему неловко.

– Я… – начал было говорить Лабранш, но в этот момент со стороны замка донесся возглас де Бельфлера.

– Вот вы где, виконт! Ну конечно, где же еще, как не в обществе прекрасной дамы! Госпожа графиня, и вы, мой добрый друг, идемте! В гостиную принесли горячий шоколад!

– Ступайте, Огюст, я сейчас приду, – сказала Анна юноше, видя, что тот колеблется.

Лабранш вряд ли ощутил спиной ее внимательный испытывающий взгляд…

Анна сидела в кресле, аккуратно расправив складки своего изумрудного цвета платья. Огюст взирал на нее с нескрываемым восхищением. Ему явно по душе было и общество, в котором оказался, и беседа, и вообще все происходящее.

Армэль шутил с юным виконтом, а тот с неподдельным интересом слушал и живо откликался на шутки брата.

– Они отлично ладят, – чуть слышно шепнул Грамон графу.

– Уважаемый ареопаг! – неожиданно и торжественно обратился виконт де Куси к отцу и герцогу де Грамону. – А не устроить ли нам завтра охоту?

– Прекрасная идея! Что такое ареопаг? – спросил де Бельфлер.

– Орган власти в Древних Афинах, в данном случае, видимо, виконт использовал это выражение иносказательно, как синоним совета старейшин, – проговорил Огюст.

– О, вы умны! – воскликнул Армэль и, видя, что юноша смутился, добавил: – Я не насмехаюсь, виконт! Я просто привык, что умный я. А теперь еще и вы.

– Разве ваша сестра не составляла вам конкуренцию? – улыбнулся Лабранш.

– Куда ей! – самодовольно воскликнул Армэль, но потом добавил: – Я шучу. Александрин получила блестящее домашнее образование.

Арман, наблюдая за общением двух виконтов, взглянул на портрет дочери, висевший как раз над секретером, у которого расположились братья. Александрин была изображена на картине еще совсем юной, лет четырнадцати. Украшенное мягким румянцем и красивыми ямочками в уголках улыбающихся губ, лицо дочери было прекрасным…

«Вас трое, вы – мое продолжение. Единственное важное, что создал. И все, что я хотел вам дать, я дал. Вы уже взрослые и я горжусь вами. И могу быть спокоен, что вы дальше с мудростью распорядитесь всем. А я… Я готов уйти».

Вдруг на широкой дороге, ведущей к парадному входу замка, послышался шум подъезжающей кареты. Когда из экипажа вышел Дюамель-Дюбуа в церковном облачении, Армэль удивленно воскликнул. Он не видел крестного уже бог знает сколько времени.

Оставив друга в окружении остальных своих гостей, граф неожиданно увлек жену в одну из комнат. Ему хотелось приласкать супругу, хоть долю секунды побыть наедине. Анна даже растерялась от удивления. Давно с ним такого не было, чтобы среди бела дня так близости с супругой возжелал, скорее наоборот бывало – ему совсем не до того, дела ждут, а она так и вьется вокруг ласковой кошкой.

Граф мeдлeннo кoснулся лбoм ee гoлoвы, вдoхнул зaпaх вoлoс, взял ее руку и стал целовать запястье, ладонь, мягкие теплые пальцы. Потом нeжнo припал к ee губaм. Графиня нe спeшилa oтвeчaть.

– Что это за запах от вас? Духи? – Анна чуть отпрянула.

– Не знаю, – граф постарался, чтобы в его голосе не слышалось замешательство, и снова притянул жену к себе.

Целуя супругу, он стал спускаться к ее шее, а затем к декольте. Целовал не как муж, а как любовник – страстно, соблазняюще, разжигая желание.

– Арман… постойте… – графиня вдруг стала вырываться из его объятий. – Да что это на вас нашло! У нас же гости и они нас ждут! Мне нужно дать указания кухарке!

Он смотрел на нее каким-то странным взглядом, полным одновременно страсти и… страха? Да нет, ей показалось. Ее муж, железный граф де Куси просто не способен бояться. Вывернувшись из его рук, она подошла к зеркалу, чтобы поправить туалет.

– Душа моя… – голос графа прозвучал непривычно хрипло. – Сегодня я жду вас в своей спальне.

Он говорил с каким-то волнением, словно это было для него очень важно.

– Хорошо… только я уверена вы с Анри и Грамоном засидитесь до утра.

Граф порой даже завидовал тому, что жена, как ему казалось, находится в счастливом непонимании ужаса всей ситуации. Самому ему иногда хотелось застрелиться от осознания, что рано или поздно все откроется.

У Дюамеля-Дюбуа был какой-то срочный разговор к графу, поэтому друзья поднялись в библиотеку, где могли спокойно поговорить. А Армэль и герцог де Грамон затеяли игру в триктрак, за которой с интересом наблюдали Огюст и де Бельфлер.

– У меня в Испании было одно важное дело, – сообщил новоиспеченный епископ.

– Да, мой друг, не скучно вы живете, не скучно. Как всегда в центре авантюр. Что это вы приехали?

Таинственный князь церкви, интриган и дипломат – все это был он, его друг.

– Только вернулся и сразу решил, что навещу старого товарища, – говорил священник, располагаясь в кресле.

Слишком много фальши в столь навязчиво-дружелюбном тоне. Даже не похоже на всегда умело скрывающего свои истинные порывы Анри.

– А давайте выпьем в знак той дружбы, что между нами водится! – прерывая мысли графа, предложил епископ.

– У меня в гостях Огюст. Не хочу напиваться.

– Дааа, все-таки жена и дети спасли вас от гибели. Вы гениальный человек, лучший из всех кого я когда-либо встречал в жизни, – рассуждал Анри. – Но ваше рвение выхватывать шпагу по любому поводу, страсть к игре и вину, в конце концов, погубили бы вас.

– Вспомнили тоже! – графу было неприятно вести эти странные разговоры о былом, но и не поддержать старого друга казалось невежливым. – Я тогда был все-таки еще молод и мог себе позволить такую ерунду. Действительно же было весело!

Оба посмеялись.

– А что касается моего спасения, как вы говорите, – продолжал Арман. – Наверное, да, в чем-то вы правы. Ладно, хватит о прошлом. Вы, друг мой, человек хитрый, я знаю. Признавайтесь, с какой целью мне зубы заговариваете?

– Ну что вы, граф, какая хитрость… Не она помогает обрести Царствие Божие.

Митра предавала и без того серьезному и умному лицу епископа еще больше возвышенности и сосредоточенности. Но между друзьями витало что-то не высказанное, тайное, от чего обоим было не по себе. Арману не нравилась эта атмосфера недосказанности и притворства.

– Я полагаю, вы приехали все-таки не за тем, чтобы вспоминать времена, когда глупости в нас было больше, чем здравого смысла… – граф не любил ходить вокруг да около. – Не томите, Анри, выкладывайте, что у вас там…

Мда, придется. Слишком уж проницателен Арман.

– Есть у меня к вам одно предложение… Но… сначала скажите мне, она ведь еще здесь, во Франции?

– Кого вы имеете в виду?

– Герцогиню. Вы же виделись с ней?

– Да, – граф не хотел, чтобы друг знал об их встрече с мадам де Кардона, но и врать, отрицая, что такой визит имел место, он не стал.

– Мне нужно с ней встретиться.

– Не думаю, что это было бы уместно.

– Так это правда, что она думает, будто и моя вина есть в том, что случилось?

Граф не ответил.

– Сейчас она одна. Все, кто был ей другом, попадают в опалу вместе с ней, – вздохнул епископ. – Когда-то Бланка рассказывала мне, как будучи совсем юными, они с королевой поклялись друг другу в верности и назвались сестрами. Герцогиня дала клятву, что ни одна из тайн ее августейшей подруги, в которые она будет посвящена, не станет никому известна, если так не пожелает сама Анна. Я думаю, вряд ли Бланка искренне любила королеву. Скорее это было желание встать вровень с ней. Но неужели вы думаете, что она нарушила бы свою клятву, сказав мне, что королева родила пятого сентября тысяча шестьсот тридцать восьмого года не одного, а двух мальчиков?

– Анри! – тут же оборвал его Арман.

– Она никогда бы не выдала эту тайну никому. И ее величество это знает. Поэтому Бланка ошибается, виня во всем меня и свою дорогую Анну. Так решила не она, так решил Людовик, – продолжал епископ. – И король не прав. Это тем более обидно, что герцогиня – единственный близкий человек его матери.

– Тот, кто на престоле, редко бывает не прав, – возразил граф.

– О Ришелье вы так не говорили. И о Мазарини тоже.

– Ришелье не был королем. А Людовик для этого рожден.

В это время Анна направилась к мужу, чтобы выяснить, как долго гости останутся в замке. Нужно было дать распоряжения кухаркам, на сколько человек готовить. Графиня стремительно шла к кабинету, но, услышав голоса, застыла у неплотно прикрытой массивной дубовой двери.

– То есть вы против герцогини?

– Я не говорил такого. И предпочитаю в данном случае обойтись без каких-либо резких суждений. Это и есть то дело, по поводу которого вы приехали? Вам просто нужно было найти герцогиню?

– Не совсем. Как я уже упомянул, – голос Анри зазвучал приглушенно. – Младенцев было двое. Не важно, откуда мне об этом известно. И знаете, какие слухи ходят? О прямой причастности к их появлению на свет нашего с вами друга.

– Монфор вхож в спальню королевы? Анри, что за глупые сплетни! – граф сделал жест, означающий, что более об этом он слушать не желает.

– Ну, быть вхожим в спальню герцогини де Кардона – это почти то же самое, однако мы с вами знаем таких людей.

Граф не стал реагировать на явную попытку задеть. Епископ же начал прямо говорить, что можно сделать так, чтобы на троне был король, послушный каждому их слову. Но для этого нужны союзники.

– Людовик – законный правитель, взошедший на престол после своего отца. Таков порядок, – отвечал Арман.

– Но верен ли этот порядок, граф, если он ведет к обнищанию страны?

Вельможа слушал столь крамольные речи друга и не верил своим ушам.

– Помогите мне, и мы сделаем так, что все будет по-другому, – убеждал Анри.

– Уж не метите ли вы на роль Ришелье рядом с собственноручно возведенным на престол королем? Хотите стать великим политиком?

– А почему нет? Стране нужна сильная рука и трезвый ум. А не заносчивый мальчишка, думающий только о женских прелестях и балах.

По правде говоря, Арман был в шоке и стремился как можно скорее прекратить этот разговор, за который их обоих могли не только засадить в Бастилию, но и лишить головы. Граф и мысли не допускал о том, чтобы оказать епископу поддержку в его замыслах против короны. Если идеи Фронды были ему близки, то в этом странном стремлении Анри к власти вельможа видел лишь безрассудство и бессмысленный риск. Он снова напомнил другу, что считает Людовика XIV единственным законным правителем Франции и не желает более обсуждать столь опасные темы.

– Знаете, друг мой, иногда мне кажется, что вы играете против меня. Давайте сменим тему, иначе расстанемся врагами, – граф был неожиданно резок.

Епископ с некоторым недовольством, как показалось Арману, взглянул на него. Эта молчаливая невысказанная злость не давала спокойно говорить и создавала неловкость.

– Никогда в жизни я не замышлял ничего против вас, друг мой. Но вот я вижу сейчас, спустя столько лет нашей дружбы, что вы не доверяете мне. Признайте, граф, между нами всегда была некоторая недосказанность… Это же все из-за нее? Из-за Бланки де Кардона?

– Остановитесь, Анри, вы никогда не были тем, кто говорит о даме плохо. Давайте не будем ссориться. Ссориться из-за женщины – это вообще последнее дело.

– Больше того – из-за любимой некогда женщины. Вам ведь знакомо, как больно может ранить любимая женщина.

– Сейчас речь не о моей жене… – напомнил граф.

– Да. Простите. О моей.

– Мне нет до этого дела, – резко проговорил Арман.

– Хотите сказать, что никогда не были ее любовником? – поднял брови Анри.

– Вы прекрасно знаете ответ.

– Она красивая женщина. Да к тому же веселая. Как такую не возжелать? Нынче остроумных женщин еще меньше, чем красивых. Она так и не родила мне… Однажды даже удивилась, дескать я церковник, а не понимаю, что дитя просто так не бывает, что его Бог за любовь дает… Выходит, не любила меня. Знаете, граф, можете обижаться, но я иногда завидую вам. Потому что Огюст ваш.

Анна смотрела перед собой застывшим взглядом. Герцогиня де Кардона… умная и хитрая соперница. Красивая сука! Высокопоставленная шлюха! Графиня вспомнила ее темные, словно бархатные, глаза, густые каштановые волосы, чувственный рот. От такой попробуй уйти. А она тогда жила в Мадриде с маленьким сыном и ни о чем не подозревала …

Чуткий слух графа уловил легкий шелест, словно ветерок задел ткань штор, скрывавших двери. Кто-то прошел? Да нет, просто сквозняк. Через секунду Арман уже забыл об этом.

Графиня почти бежала по коридору, когда навстречу ей вышел Огюст. Женщина остановилась. Юноша удивился от того, каким странным взглядом она смотрит на него. Ее красивые глаза сейчас казались безумными, а лицо – неестественно бледным.

– Со мной что-то не так?

Он принялся осматривать свой костюм, чтобы убедиться, что все в порядке. Ничего не ответив, Анна побежала вниз по лестнице.

Ее муж изменил ей, прижил ребенка от другой, и об это все знали! Епископ, и может быть де Монфор и наверняка еще немало людей. Графине показалось, что это какой-то грандиозный заговор и что против нее весь мир!

Вот почему он всегда был несколько холоден к их детям и строг с ними! Потому что порода портится от смеси. А этот его щенок чистейшего происхождения, вот и трясется над ним. Подумать только – кровь Монморанси и Роганов! Не чета ее детям.

Огюст вошел в кабинет отца. Перепалка между графом и епископом затихла и оба молчали.

– Прошу прощения, господа, но герцог просил передать, что, цитирую «хватит вам тут секретничать и вести тайные беседы». Это не мои слова, а его светлости. Он настаивал, чтоб я передал именно так.

– Действительно, пора идти, – сказал Арман, поднимаясь со своего места.

– А графиня сейчас была здесь? А то у нее такое лицо было, когда я ее встретил только что…

Граф поднял голову, непонимающе глядя на сына, потом вдруг подскочил и бросился к окну. От ступеней замка отъезжала карета. Неожиданно его пронзила настолько ужасная догадка, что по телу невольно прошла дрожь. Чувства молниеносно сменялись на лице графа. Анри, бледнея, прошептал:

– Господи, Арман… простите меня.

Он, конечно же, понял, что графиня все услышала. Граф молча бросился вон из комнаты. Он бежал по ступеням вниз, на ходу отдавая распоряжение седлать лошадь. Ее нужно было остановить! Что будет дальше, что они скажут друг другу – он пока не ведал, но ее нужно было вернуть, чтобы она не натворила ничего ужасного.

«Он светится, глядя на тебя, – говорила когда-то много лет назад служанка Луиза. – Когда сына рожала, от двери не отходил. А потом ты в беспамятстве лежишь, а он смотрит, и надышаться не может. И что в тебе такого? Приворожила, не иначе».

Боготворил, надышаться не мог… Конечно она все это чувствовала! Всегда чувствовала, несмотря на всю его отстраненность! Поэтому, даже опасаясь его, готова была быть с ним. Потому что любимой и желанной себя чувствовала. А теперь… Все рухнуло в один момент, словно и не было ничего. Всего несколько слов, услышанные случайно – и между ними разверзлась бескрайняя пропасть, которую не преодолеть. Никогда отныне она не вернется, никогда! В душе Анны сейчас была такая ненависть и к нему, и к герцогине, и к их ублюдку… Не хотела верить, что он такой. Не могла верить.

Графиня корчилась на сидении, захлебываясь рыданиями, раздирала обивку, ломая ногти. И не слышала за собственным плачем настигающего ее конского топота. Забыть бы все, заснуть, уйти туда, где нет памяти, и нет страдания.

Вдруг послышался скрежет, хруст ломающегося колеса. Карета, находившаяся как раз над обрывистым, крутым склоном, накренилась на бок и на полном ходу рухнула. Тяжелый экипаж покатился вниз, к берегу Луары, увлекая за собой четверку неистово ржущих и брыкающихся лошадей, подминая кучера. Над стоном падающей кареты, и порождаемым болью ломающихся ног и шей лошадиным ржанием, вдруг прокатился другой звук, заглушающий все остальные.

– Нет! – закричал мужчина.

Это был не просто крик, а страшный душераздирающий вопль, разрезавший тишину леса. Графу показалось, что сердце прекратило биться, и в какой-то момент он почувствовал, что не может сделать вдох. Не хватало еще сейчас случиться сердечному приступу!

Спрыгнув с лошади и превозмогая боль в груди, он побежал к замершей на боку карете. Ему никогда не забыть, как поднимая пыль и с грохотом ударяясь о землю, она летела с высоты вниз.

Были моменты, в которые он желал никогда больше ее не видеть, осыпал оскорблениями и ненавидел. А теперь он был потрясен чудовищностью случившегося.

– Прости, это я виноват! Я тебя убил!

Он кричал, не желая верить. Подбежав к экипажу, граф застыл, не решаясь заглянуть внутрь. Ноги, казалось, вросли в землю. Неожиданно он услышал крики где-то позади и, оглянувшись, увидел бежавших по склону Армэля и Огюста.

Старший сын пронесся мимо и упал на колени рядом с каретой. Лабранш подбежал к отцу.

– Мы все видели.

Арман не мог ни двинуться с места, ни сказать что-то членораздельное. Его сковал страх, от которого волосы встают дыбом. Страх за жизнь, за ее жизнь… Всего за каких-то пару секунд он понял, что есть события, которые невозможно исправить и одно мгновение может лишить жизни.

– Я ее убил, – лишь прошептал граф.

Грудь болела, словно кто-то сжал ее в каменных тисках. Широко открыв глаза, он смотрел, как Армэль дергает покосившуюся дверцу, пытаясь ее открыть.

«Господи, только сохрани ей жизнь! Спаси ее! Какой бы она ни была и как бы не относилась ко мне теперь… Она – моя жена…»

***

Перевалил за середину XVII век – одновременно блистательный и кровавый, куртуазный и изысканный. В нем были все – любовь и война, жестокая политика кардинала Ришелье и пышные балы при дворе Людовика XIII. Но теперь наступало время царствования Людовика XIV – один из самых ярких периодов в истории Франции.

В день свадьбы Людовика и Марии-Терезии Испанской с раннего утра дорогу, по которой молодой монарх и его невеста должны были проезжать, заполнили люди. И когда появился праздничный кортеж, каждый с любовью приветствовал своего монарха и свою королеву. Крестьянки просили благословить детей, прохожие останавливались и махали руками, какой-то старик сорвал с седой головы шляпу и закричал. Его поддержали все собравшиеся по обе стороны дороги, и по всей округе разнеслось раскатистое «Ура!» «Ваш добрый народ вас любит, ваше величество…» – произнес, склонившись у окна кареты Людовика, ехавший верхом граф де Сент-Эньян.

Молодой король был очень хорош собой – высокого роста, с темными локонами, правильными чертами, величественной осанкой. Он действительно производил неотразимое впечатление. И ему на роду было написано быть баловнем судьбы. Людовик постепенно становился тем, кем навсегда вошел в историю – королем и божеством в одном лице. Он уже почти научился повелевать – собой и другими. А вот Мария-Терезия, это неинтересная, робкая, спокойная женщина, совсем не подходила ему. Скрывая свою печаль от посторонних, король не мог забыть грустных глаз Марии Манчини, высланной из Парижа его матушкой.

…Грандиозный бал по случаю свадьбы короля был в самом разгаре. Роскошно одетые придворные, иностранные гости и духовенство наполнили дворец блеском камней, шелестом дорогих тканей и гомоном голосов. Всюду сновали слуги, одетые в новые голубые ливреи с серебряными галунами. По дворцу разносилось теплое благоухание воска.

Увидев среди гостей знакомое лицо, Людовик неожиданно прошел через расступившуюся толпу и остановился возле вельможи в золотом камзоле на алой подкладке. Его грудь украшала голубая орденская лента, а у шеи сверкала топазом брошь. Темные волосы этого господина, посеребренные сединой, были красивыми локонами откинуты назад. При виде короля вельможа снял шляпу и поклонился, задев пером пол.

– Достопочтенный граф, я очень рад вас видеть.

– Для меня большая честь, ваше величество, оказаться на торжествах по случаю вашей свадьбы.

Лицо Людовика стало замкнутым.

– Свадьба… – он вздохнул, но быстро взял себя в руки. – Жаль, что ваша дочь нас покинула, променяв Париж на Мадрид. Она была настоящей жемчужиной Лувра. А как складывается карьера виконта?

– Благодарю, сир, виконт де Куси в Риме. Сам понтифик пригласил его в ученую коллегию Ватикана.

– Великолепно. Буду рад, если виконт однажды станет кардиналом, чтобы представлять в высших кругах католического духовенства интересы Франции. …А ваш воспитанник, месье де Лабранш, отлично проявил себя как командир полка. Герцог хочет повысить его в звании. Такое рвение виконта служить нашему королевству похвально.

Граф де Куси поклонился.

Его величество оглянулся вокруг, словно ища кого-то взглядом.

– Ваша супруга здесь?…

Вельможа красноречиво посмотрел куда-то за спину Людовика, король оглянулся и обнаружил, что взгляд его собеседника направлен на вход в зал, где как раз в этот момент возникла и остановилась, словно нарочно позволяя окружающим полюбоваться собой, графиня де Куси, великолепная в шафраново-алом шелке. При виде короля она склонила голову и присела в глубочайшем реверансе. За спиной графини, в праздничном мундире, величественный и внушающий трепет, стоял начальник охраны короля шевалье де Монфор.