Эпилог

Спустя 7 месяцев после описываемых событий

Такой долгожданный младенец сейчас мало интересовал Александрин. Она думала об отце, о матери. Повернулась лишь когда Франсуа взял ребенка на руки. Отец с нежностью глядел на своего отпрыска. Как истинный дворянин, он мечтал о сыне с первой брачной ночи.

Симон-Донатиан, виконт де Гримальди, де Вард, де Море…

– Ну, разве он не красавец? – спрашивала с гордостью мадам Перо. – С таких чудесных младенцев художники пишут ангелов.

Франсуа молча кивал, и его сердце переполнялось радостью, когда он смотрел на ребенка. Его сын!

– Наконец-то у Кристиана и малышки Софи появился братик, – прошептала, улыбаясь, пожилая женщина.

Александрин со слабой, чуть печальной улыбкой глядела на то, как супруг осторожно держит на руках наследника. Как бы ей хотелось, чтобы мальчика на руки взял его дед…

– Благодарение Господу за этого здоровенького, крепкого малыша, – сказала мадам Перо, прервав мысли графини.

Она посмотрела на младенца. Тот перестал кричать и слабо шевелил пухлыми ручками и ножками.

А юный барон де Брионе вряд ли разделял всеобщую радость. Кристиан сидел один в конюшне на сене, как когда-то любил его дядюшка. Мальчику казалось, что до него никому нет дела. А недавно он слышал, как мать говорила отчиму, будто его кузена Луи Давида отправили в коллеж. Что если это грозит и ему? Все узнают, что он заикается, будут насмехаться… Мальчик решил сбежать, если подобное случится.

Первые дни после родов графиня де Вард проводила в постели. Сына ей приносили лишь чтобы полюбоваться, поскольку все время им были заняты кормилица, няньки и мадам Перо, когда-то воспитавшая ее саму. Поэтому Александрин от скуки принялась заполнять свой дневник, который завела еще в юности, но с тех пор прикасалась к нему всего несколько раз. Сейчас он стал для нее единственным способом излить свои мысли и чувства. Ей было больно, что за этим радостным событием никто теперь почти не вспоминал о смерти ее отца, кажется, случившейся совсем недавно, хотя прошло уже более полугода…

«Мой братец… Я так люблю тебя, и мне так тяжело, потому что ты не рядом. Как же так вышло с нами? Мы думали, что нашей семье ничего не грозит, никакие бури не смогут ее пошатнуть… А оказалось, что именно отец был центром всего, его не стало и жизнь рухнула, как возводимая и укрепляемая многие годы стена. А мы среди руин теперь стараемся делать вид, будто все прекрасно, улыбаемся, скрывая горечь в душе».

Вскоре в поместье де Варда нагрянули его родственники и друзья, дабы поздравить графа с рождением наследника. Даже де Лоррен приехал, а также Сент-Эньян, который сообщил, что свои поздравления и множество подарков родителям и самому новорожденному, передает его величество король Франции Людовик XIV.

Виновник всей этой кутерьмы агукал, пускал пузыри, с глубокомысленным видом схватив себя за большой пальчик на ноге, и время от времени разражался криком в своей кроватке.

Что касается возвращения в Мадрид, то оно все откладывалось. Сначала Александрин говорила, что ей необходимо побыть какое-то время с матерью, поддержать ее. Затем ей стало тяжело переносить долгие путешествия из-за беременности. Теперь вот родился ребенок. А тут еще выяснилось, что король решил отозвать дипломата Франсуа де Варда из Мадрида и скорее всего семье графа однажды придется отправиться в другой город. Возможно, это будет Брюссель, который пока находится под управлением испанцев, но судя по воинственному настроению короля Франции это ненадолго. Такой расклад был по душе самому графу, не особо рвавшемуся в Мадрид, где у него остался незавершенный конфликт с дворянином Алессандро Гальярдо и где его жене приписывали интрижку с адвокатом Рафаэлем Саласаром. Брюссель – это новые перспективы, новое окружение, и, учитывая нынешние претензии Франции на господство в Европе, быть может, графу выпадет сыграть важную роль в мировой политике. Таким образом, для семьи де Вардов сейчас все складывалось как нельзя лучше.

Окрыленный долгожданным появлением на свет наследника, а также занятый всеми этими мыслями, Франсуа вышел из зала, где проходил прием по случаю рождения виконта и увидел, как к нему бежит Софи. Ей было уже шесть. Детская пухлость начала уступать место точеной хрупкости. Девочка стала заметно выше, щеки впали, темные вьющиеся волосы отросли до середины спины.

– Батюшка, вы не видели Кристиана? – спросила Софи, останавливаясь перед ним.

– Нет, дитя мое. Должно быть, он среди гостей.

– Мадам Перо обещала мне дать подержать малыша Симона. Он прелестный!

Граф улыбнулся.

– Можно, я пойду к маме? Она уже хорошо себя чувствует?

– Пойдем вместе.

Когда отец и дочь вошли в покои графини де Вард, та, закончив облачение в роскошное платье из насыщенно зеленой дамы и муслина, выбранное специально для приема, сидела у туалетного столика и что-то рассматривала. Оказалось, это был ее медальон с миниатюрными портретами отца и матери. С недавних пор она всегда держала при себе это украшение. От графа не укрылось, что супруга смахнула слезы при их появлении.

– Матушка! – воскликнула Софи, и, подбежав, обняла мать.

– Карамель, – улыбнулась Александрин.

Когда ощутила, как теплая рука мужа нежно ласкает ее шею и касается волос, подняла на супруга глаза. Франсуа молчал, но взгляд его говорил гораздо больше, чем можно выразить словами.

Малый зал Лувра сверкал мозаиками пола, зеркалами и люстрами. А еще – множеством придворных, похожих на распустивших хвосты павлинов. Когда над головами жужжащей, словно осиный рой, толпы разнеслось:

– Виконт и виконтесса де Лабранш! – все взоры обратились к чинно вошедшей и остановившейся перед королем паре.

Начальник охраны короля, успешно продолжавший службу его величеству королю Франции Людовику XIV, внимательно следил взглядом за сыном покойного друга. Под этим взглядом никто не посмел бы ни обронить смешок, ни сказать обидное слово, ни даже ухмыльнуться. Как всегда внушительный в своем украшенном золотым шитьем мундире, он сделал несколько шагов и остановился поблизости от виконта де Лабранша и тот, заметив это, дружески ему улыбнулся.

Большинство придворных сумели разглядеть округлившийся животик, хоть атласное платье Михелины, выполненное в цвете маджента и отделанное жемчугом и кружевами, было пошито таким образом, чтобы его скрывать.

Но через некоторое время местные сплетники и сплетницы уже забыли о виконте и его супруге, потому что в зале шепотом прозвучало теперь редко упоминаемое при дворе имя Фуке.

– Господин Фуке уже давно в Пиньероле, и по заслугам, – пояснял кому-то окруженный группой придворных королевский начальник псовой охоты. – Достаточно он обворовывал короля.

Монфор, позволивший себе, наконец, выпустить из виду Огюста, метнул в говорящего один из своих уничтожающих взглядов и произнес, старательно отчеканивая каждое слово:

– Сударь, сколь бы честным человеком вы ни были, я утверждаю, что вы отнюдь не честнее, чем бедный Фуке. Как и многие здесь.

Тот поджал губы, не смея дерзить начальнику охраны короля и любимцу его величества.

– Мне кажется, вас скоро можно будет поздравить с первенцем, – шепнул позже Огюсту герцог де Кардона, улучив момент. – А меня с племянником.

Виконт пораженно уставился на герцога, с довольным видом смаковавшего вино из поднесенного слугой бокала.

– Да ладно, я давно обо всем догадался, – махнул рукой Луи. – Кстати, как вы смотрите на то, чтобы поужинать сегодня у меня? Король опечален тем, что состояние королевы-матери заметно ухудшилось. Поэтому к себе на вечер он никого не пригласит.

Особняк герцога отличался небывалой роскошью. Но Михелине понравились со вкусом подобранные элементы мебели, ковры, картины. Редко встретишь такую изысканность и чувство вкуса у людей, которые не привыкли считать деньги.

В гостиной на софе сидела мать герцога, мадам де Кардона. Из резной шкатулки, внутри отделанной бархатом, которую перед ней держал парфюмер, она выбирала то один, то другой флакончик духов и подносила к носу.

– Нет, эти слишком приторные… А эти чересчур сладкие. Здесь чувствуется горечь. Хочется чего-то нового! Возможно, вот эти… О, мой дорогой! – она увидела сына и протянула ему руку.

Людовик де Кардона склонился к матери, целуя ее.

– Здравствуйте, матушка, спешу вам сообщить, что сегодня у нас гости.

Он отступил в сторону, и герцогиня увидела Огюста и Михелину. На миг рука мадам де Кардона, только что гладившая по щеке Луи, застыла в воздухе. Затем женщина перевела взгляд с младшего сына, на старшего, и улыбнулась.

– Как я рада, что ты привел таких желанных гостей!

Лабранш, обомлевший от столь неожиданной встречи, замер. Мать поднялась навстречу Огюсту, и, когда он приблизился, вместо того, чтобы подать руку для поцелуя, обняла молодого человека.

– У меня тоже есть сюрприз, – сказала госпожа де Кардона и сделала знак служанке.

Та сразу исчезла, а через несколько минут гостиную огласил звонкий смех.

– Луи, братец мой!

Огюст с удивлением увидел, как к герцогу де Люиню на шею бросилась девушка в платье монахини.

– Генриетта, ты приехала! – радостно воскликнул мужчина.

– Моя дочь, аббатиса Порт-Ройяля, – представила герцогиня монахиню Огюсту.

Виконт, привыкший видеть монахинь чопорными, строгими и молчаливыми, изумился тому, с какой живостью держалась эта невеста Христа. Ее личико, в обрамлении чепца напоминавшее сердечко, необыкновенно походило на лицо самой герцогини, словно это была она же сама лет двадцать пять назад. Темные глаза молодой монахини сияли радостью, на щеках играл румянец, пухлые губки в улыбке приоткрывали маленькие ровные зубы.

Вместе с Генриеттой в комнату вбежала девочка и, остановившись возле мадам де Кардона, обняла ее за талию.

– А это моя внучка, – улыбнулась женщина, кивая в сторону темноволосой малышки, глядевшей на гостей красивыми карими глазками.

Как отметил гордый отец герцог де Кардона, его старший сын был отдан в пажи самому королю, а малышка Мари пребывала на домашнем обучении.

После ужина мадам де Кардона увела молодую виконтессу де Лабранш погулять по дому и оранжерее. В одной из комнат Михелина увидела огромный портрет герцогини с оленем, рогом и колчаном, полным стрел.

– Какая же вы красавица! – отметила она.

– Это Диана-Охотница.

Бланка действительно была прелестна в этом образе. И ей польстило, как невестка любуется ею.

– Когда ожидается появление на свет ребенка? – спросила герцогиня.

Михелина ответила.

– Я, наверное, в этот момент сойду с ума от счастья. Я хочу много деток, – скромно улыбнулась она, опуская очи в пол.

– Ну, за этим дело не станет. Как сказала однажды мне моя мачеха, «только ты успеешь расправить крылья, как он тебе сделает еще одного».

– Это о вашем муже?

– Да. Правда сам он называл это грубо «заколосилась».

Михелина, уже немало времени проведшая во Франции и не раз имевшая возможность бывать в кругах французской знати, была наслышана о герцогине де Кардона и ее ныне покойном супруге. Она догадывалась, что у герцога были поводы недолюбливать жену. Ведь та не только наставляла ему рога при любом удобном случае, но и не скрывала этого. Сейчас виконтессу обуревали самые противоречивые чувства. Она всегда презирала подобных женщин. Но в то же время, глядя на герцогиню де Кардона, Михелина не могла не поддаться ее очарованию. Даже в таком уже не молодом возрасте подруга королевы Анны Австрийской не просто великолепно выглядела, но и сохранила неповторимую, присущую только ей способность сочетать в себе легкомыслие и истинное дворянское достоинство, привитое ей отцом. И к тому же, в каких-то неуловимых эмоциях, в выражении глаз, в улыбке этой женщины было столько родного и так любимого ею, – всего того, что она видела в лице Огюста… Муж никогда ни словом не обмолвился о том, что его могло что-то связывать с этой женщиной, но Михелина не зря считала себя довольно наблюдательной и не глупой.

Говорила герцогиня и с виконтом де Лабраншем. Похвалила его выбор супруги.

– Она еще совсем девочка, – заметила мать. – И тем лучше. Это глина, из которой ты вылепишь женщину, самую лучшую для тебя во всем мире.

Она время от времени поглядывала на сына и словно заново открывала его для себя. Огюст стал взрослым мужчиной, и что скрывать – мужчиной очень достойным. Хорошо сложенный, с правильными чертами лица, спокойным умным взглядом. Будь у него такие же синие глаза, как у его отца, он был бы очень красив, но меньше похож на нее. Хоть что-то она все-таки смогла ему дать.

Много лет назад Бланка думала, что делает все правильно, оставляя его графу. Убеждала себя, что у нее нет другого выхода. Если бы она тогда не сделала этого, ее сын был бы ее сыном, он бы знал свою мать и никогда бы не стыдился своего происхождения. Никто никогда не посмел бы назвать его незаконнорожденным. Если бы только она могла вернуться на двадцать шесть лет назад и все исправить!

Каким он был в детстве? Мадам Кардона представила себе темноволосого мальчика лет пяти, худенького и очень скромного. Представила, как он вечером поднимается к себе в комнату, чтобы лечь спать, держится за балясины перил и наступает обеими ногами на каждую ступеньку, как обычно делают маленькие дети. Это так трогательно! От возникшей в воображении картины ее захлестнули материнские чувства. На миг показалось, что на земле нет ничего более важного, чем эта любовь, которую она испытывала к некогда тайно рожденному ею мальчику. Бланка невольно вспомнила, как повитуха подала ей, измученной родами, младенца. Каким горячим он был, когда она прижала его к груди, как всхлипывал и дрожал. А потом изо всех своих детских сил схватил губами ее сосок… Постоянно скрывавшейся беглянке, ей просто некогда было искать кормилицу. И то ощущение, когда ребенок сосет грудь, она запомнила на всю жизнь. Герцогиня любила его всем сердцем, не рассуждая, кто был его отцом. Любила просто потому, что была его матерью.

Во время их беседы Бланка расспрашивала о здоровье и делах службы, говорила еще о чем-то. Но один ее вопрос удивил Огюста, хоть тот и не подал виду.

– А как твой брат? Вы же общаетесь?

– С отцом де Куси? Да, он получил сан епископа, – ответил молодой человек.

Герцогиня, опустив глаза и слегка закусив губу, чуть кивнула.

– Что ж, он далеко пойдет. Желаю ему удачи, – проговорила она.

«Главное, чтобы преградой на этом пути не стала спальня мадам ди Грациани», – мысленно добавила госпожа Кардона.

– У графа и графини де Вард родился сын, – продолжал Огюст рассказывать новости, решив, что если герцогиня спросила об Армэле, значит ей интересно и что происходит в жизни его сестры.

– Да, я знаю, я уже поздравила их, – ответила мадам де Кардона.

– А графиня де Куси…

– Мне это не интересно, – вдруг бесцеремонно оборвала его Бланка, сделав жест, означающий, что продолжать не нужно.

Виконт растеряно замолчал. А герцогиня не обратила внимания, как похолодел на мгновение взгляд сына.

Когда понтифик пригласил епископа Парижского в Ватикан, тот был озадачен и даже несколько обеспокоен. Но при встрече глава Святой Церкви порадовал Гонди одним известием.

– Мы хотим возвести в сан кардинала отца де Куси, недавно назначенного нами епископом Валлийским. Этот молодой священник был бы гораздо нужнее здесь, в Риме, чем в Уэльсе, куда ему предстоит уехать. Мы решили, что слуга божий отец де Куси получит кардинальскую беретту и кардинальский перстень.

– Да, но не следовало бы испытать его сначала в роли епископа? Нашел бы он общий язык с местными жителями, со знатью Уэльса? – усомнился де Гонди.

– А почему нет? В нем есть и английская кровь, – сказал папа Александр VII.

– По матери, – отметил французский епископ. – Его мать наполовину англичанка. По отцу же де Куси француз и род его восходит к Монморанси и Роганам.

– Полукровка, – усмехнулся чуть слышно кто-то из присутствующих на аудиенции кардиналов.

Взгляд отца де Гонди устремился в ту сторону.

– Отец де Куси гордится своей французской кровью и кровью англичан, текущей в его жилах. Молиться всемогущему Богу не мешает то, какая в тебе кровь, – громко сказал епископ.

Тем временем человек, о котором шла речь, был занят совершенно иными делами.

Леопольд ди Грациани принял приехавшую в Рим супругу спокойно и ни разу не поинтересовался, что заставило ее вернуться после столь спонтанного побега во Францию. Занятый благотворительностью и жертвовавший немалые суммы на помощь церкви, дворянин пользовался большой благосклонностью Папы и кардиналов, поэтому был вхож в высшие круги католического духовенства. Не удивительно, что граф ди Грациани был в числе тех избранных, кого допустили полюбоваться ватиканской коллекцией произведений искусства. Картин здесь было не много, но все они поражали воображение. Эжени, одетая в изысканное темное платье с белым кружевным воротником, украшенным серебряным шитьем, под руку с мужем медленно прохаживалась от картины к картине, рассеянно слушая рассказ священнослужителя. Но неожиданно они остановились перед полотном, на котором был изображен молодой, израненный пытками мужчина.

– Это священник-миссионер, пострадавший от рук ирокезов. Картину написал отец Василий Божезларж.

При слове «миссионер» Эжени повернулась, чтобы внимательнее рассмотреть полотно, и оцепенела. Лицо несчастного было скрыто прядью иссиня-черных волос, но графиня узнала каждый шрам, каждую отметину на теле этого молодого человека. Ей не нужно было видеть его лицо, чтобы понять, кто это…

Она решила, что этот Божезларж наверняка должен знать, где находится Армэль. Увидев Василия, Эжени подумала, что его лицо ей смутно знакомо.

Поляк, услышавший ее просьбу, задумался.

– Хорошо, я помогу вам его увидеть. Только нужно ли это ему? – с сомнением спросил святой отец.

– Я верю, что да, – ответила она, но в душу ей закрался страх: что если этот священник прав?

Вечером они подъехали к римской тюрьме, расположенной на берегу реки Тибр, недалеко от Ватикана. Из окна кареты графиня ди Грациани увидела коричнево-серые каменные стены мрачного здания. Ее напугало то, что они явились в столь странное место, чтобы увидеть Армэля. Не случилось ли с ним чего-то страшного? Но спустя четверть часа из здания вышел священник в епископском одеянии. Эжени не сразу узнала в нем Армэля. В полумраке лицо было почти не разглядеть, но плавная уверенная походка, больше похожая на поступь хищного зверя, заставила ее поверить, что перед ней ее любимый.

Теперь уже не виконт, а граф де Куси молча сел в карету. Графиня ди Грациани не смогла понять его реакцию при виде нее. Он словно бы оставался спокоен, но, кажется, лицо его на миг озарила вспышка радости, которую затем сменило возмущение.

– Зачем вы здесь? – без обиняков спросил он.

Василий, который, видимо, хотел ему что-то сказать по поводу гостьи, нахмурившись, взглянул на женщину. Его взгляд словно говорил: «Вот видите. Он недоволен!»

– Я хотела увидеть вас, – со всей мягкостью, на которую был способен ее голос, ответила Эжени. – Но мое удивление, признаюсь, еще больше вашего. Я не думала, что найду вас в тюрьме.

– Как епископ, я оказываю покровительство заключенным этой тюрьмы, нескольким монастырям и детскому приюту, – пояснил Армэль.

Священник не стал говорить, что изучив дела заключенных, он пришел к выводу, что большинство из них наказаны, по сути, ни за что. Поэтому он помогал незаконно лишенным свободы людям вновь обрести ее. Только вот вряд ли бы это понравилось Римской курии – двору Папы и членам высшего управления католической Церковью.

– Я не знала, что ты стал епископом, Армэль, – улыбнулась молодая женщина.

– Теперь ко мне следует обращаться «Ваше преосвященство», – сказал он и тоже улыбнулся.

Василий чувствовал себя лишним и… самым несчастным в мире. Его снедала ревность.

Карета неспешно двигалась по практически опустевшим в этот вечерний час улицам древнего города. В полумраке Эжени почти впивалась взглядом в лицо графа, желая понять его мысли. Она вновь без спроса вторглась в его жизнь и боялась, что он ее прогонит.

Неожиданно они увидели шумящую толпу. Люди что-то выкрикивали, был слышен плач.

– Что там происходит? – спросила Эжени.

Армэль приказал кучеру выяснить. Спустя пару минут тот заглянул в карету.

– Побили камнями какого-то содомита, ваше преосвященство, – сообщил возница.

Василий побледнел, но этого никто не заметил. Карета поехала дальше, оставляя позади место страшной расправы.

Когда им пришло время расстаться, Армэль помог Эжени выйти из экипажа, и наконец-то они оказались наедине. Божезларж не стал им мешать, сидя в карете и тихо вздыхая.

– Когда я тебя увижу? – настойчиво спрашивала Эжени.

– Приходи на мессу.

В свете мерцавших у козел фонарей она увидела в его синих очах искорки насмешки. Свидание в церкви ей еще не назначали!

– Лучше я приду к вам на исповедь, святой отец, – ответила она.

– Хорошо, душа моя. Я духовный пастырь для многих, такова моя обязанность, – полусерьезно, полушутя сказал Армэль.

– Тогда я заблудшая овца, – улыбнулась графиня ди Грациани.

– Порой мне кажется, что я тоже… Мой долг – служба Святой Матери-Церкви. Оставшись в Ватикане, я скоро получу место в консистории. Но…

«Но я до сих пор не могу понять, нужно ли мне все это…», – эти слова он не сказал вслух.

«Ваше призвание – церковь, виконт», – когда-то твердо говорил ему епископ де Гонди. А сейчас реальностью было другое…

– Я очень люблю тебя, Армэль, – прошептала герцогиня ди Грациани и крепче прижалась к нему.

– Я тоже люблю тебя, Эжени, – обнимая ее, он смотрел в пустоту улицы за ее спиной.

Он снова думал об обещании, данном отцу.

Стены старого замка Куси, пережившего уже многих своих владельцев, нерушимой каменной громадой возвышались над местностью. Шпили башен были видны издалека, и многие местные жители, проезжая мимо, поглядывали на него кто с любопытством, кто с грустью, кто с восхищением. Сколько тайн и трагедий хранили эти стены! Большинство из них так никогда и не будет никем узнано.

Приближаться к замку, а уж тем более посещать его, позволено было единицам, поэтому о том, что там происходило, люди могли только догадываться. Когда сюда приезжал молодой хозяин верхом на вороном коне или в карете, запряженной резвой шестеркой, мир в замке и вокруг него оживал. Но лишь ненадолго, потому что священник здесь обычно вел очень замкнутую и размеренную жизнь, да и не особо задерживался. А вот его сестра с супругом, которые, не раз бывало, тоже приезжали в эти места, поистине своим появлением пробуждали от сна все вокруг. Единственным человеком, который никак не влиял на течение жизни в замке, хоть и появлялся чаще всего, был худощавый смуглый мужчина… Но и его сейчас не было. Поэтому Шато-де-Куси, как и большую часть времени, был погружен в тишину и умиротворение.

В кресле у окна сидела графиня де Куси. Она молчала, задумчиво глядя вдаль – на серое небо, пустые, безжизненные поля, поблескивавшие среди голых деревьев воды Луары. Рядом на столе лежали старые письма графа, которые она часто перечитывала. Это продолжалось несколько часов, пока не вошла служанка. Девушка поставила на столик у кресла травяной напиток и вышла, так и не потревожив госпожу. Анна проводила ее взглядом и вновь вернулась к созерцанию. Кажется, ее не тревожило ничего, и в ее душе, как и вокруг здесь, было спокойствие – то чувство, когда тебе ничего не хочется и ничего не нужно… А на самом деле… возможно, это была агония.