Глава XXXI. Закат эпохи Юпитера

Поместье Лабранш

Огюст и Эжени приехали почти одновременно. Несмотря на то, что всю ночь бушевала сильная гроза, виконт не останавливался для того, чтобы отдохнуть и утром въехал в ворота поместья. Его коня тут же увели, чтобы вдоволь накормить и почистить, а самого Огюста слуги поспешили напоить горячим отваром из трав и ягод. Была нагрета вода для купания, подготовлено чистое белье и костюм, но виконт весь промокший, как был, рвался к отцу. Доктор убеждал его повременить с визитом, поскольку граф еще спал.

Другие обитатели поместья не спали уже давно. Ночью почти всех вырвал из объятий Морфея страшный грохот разразившейся за стенами замка стихии. Бешеный ветер грохотал, деревья стонали, небо озаряли яркие молнии. Армэль больше не заснул после этого. Он обосновался в библиотеке, закопавшись в гору книг. Анна сидела перед туалетом, безучастно наблюдая, как субретка укладывает ее волосы. За окном потоки дождя были похожи на белую стену. Несмотря на это графиня приказала открыть ставни. Ей хотелось видеть и слышать, как беснуется природа.

Первой в то утро в комнату графа де Куси проникла Александрин. Наспех заплетя волосы, накинув пеньюар и завернувшись в шаль, она тихо выскользнула из спальни и направилась к отцу. Оказалось, он не спал. Граф лежал в постели и слушал дождь. На лице его было задумчиво-отстраненное выражение, будто сейчас он где-то далеко отсюда – не только от замка, а вообще от этой бренной земли…

Пренебрегая всеми церемониями, Александрин бросилась к родителю. Арман обнял дочь, примостившуюся рядом и положившую головку ему на грудь. Нежно вытер ее слезы.

– Вы не умрете, – сказала она простодушно. – Врач что-нибудь придумает. Вы должны увидеть новорожденного внука.

– Моя маленькая девочка… пусть это и жестоко прозвучит, но я рад, что ты плачешь. Я так боялся, что ты отдалилась от меня, не верил, что ты меня простила за то, что я посмел сомневаться…

Граф проговорил это еле слышно, но она разобрала каждое слово. Слезы беззвучно катились из ее очей ему на рубашку, сердце бешено колотилось в волнении, отдаваясь пульсом в висках. Она молчала, и они лежали так еще долго. Обнявшись, в тишине, в которой раздавались лишь тихие всхлипы и вторящий им стук дождевых капель.

Когда дождь немного утих, в замок приехал местный кюре. Анна попросила поговорить с ним наедине.

– Святой отец, скажите, что мне делать?

– Молиться. Вы ведь веруете?

– Я воспитывалась в монастыре, пела в храме. Потом посещала церковь, как положено, ходила на мессы. Но никогда не верила по-настоящему. Просто казалось это красиво – свечи, золото, кружевная шаль. Сама собой любовалась. Кроткая богомолка.

– А сейчас веруете?

– Сейчас? Не знаю. Но я очень хочу, чтобы он выздоровел.

– Веровать надо.

Вошел доктор. Они разговорились со священником, и в словах лекаря Анна услышала сомнение на счет выздоровления Армана.

– Но вы же лечите даже самые тяжелые болезни! – воскликнула она.

– Это другое. Граф жить не хочет. Тут ни чем не поможешь.

Проснулась Александрин от звука мягких шагов и голоса. И лишь тогда поняла, что спала. Пришел Армэль. Отец, не сомкнувший все это время глаз, похлопал по кровати, приглашая его сесть. Молодая женщина привстала, собираясь уйти, чтобы дать им поговорить, но граф жестом задержал ее.

– Я подвел тебя, Армэль, – обратился он к сыну.

– Чем, отец?

– Я позволил стать тем, кем ты стал. Я был ослеплен родительской любовью, гордостью и уверенностью, что впереди еще много времени, что будут еще дети…

– Это я подвел вас. Вам нужен был послушный сын.

– Нет. Я должен был запретить тебе становиться священником, а потом женить на достойной девушке. Но я этого не сделал и позволил своему роду оборваться. У тебя не будет официальных наследников, если ты не женишься.

– Простите, отец, но я окончательно выбрал церковь.

– Не торопись. Обещай мне подумать… что женишься на…

– На ком? Единственная женщина, на которой я мог бы жениться, уже замужем.

– И все-таки обещай.

– Хорошо, батюшка, я обещаю, – будто через силу проговорил виконт.

– В моем завещании вы увидите, что я разделил свои владения честно. Основным наследником стал ты, Армэль. Но также часть моего имущества достанется Огюсту и его будущим детям, а еще моему внуку Кристиану де Брионе.

Слова о завещании заставили детей замереть. Никто из них не мог поверить, что отец, который всю жизнь был рядом, был опорой, может их оставить.

– А как же матушка? – тихо спросил виконт.

– За мать и сестру теперь ты отвечаешь. Перед Богом отвечаешь, учти.

– Да, батюшка, – Армэль сжал его пальцы.

Александрин беззвучно заплакала.

– Сейчас, когда я оказался совсем один, покинутый всеми, кто, казалось, всю жизнь будет рядом, одиночество вынудило меня заглянуть в свою душу… Там тьма, Армэль. Все, что ее освещало, больше не дарит ей своего света, – глядя в пустоту, проговорил вельможа.

Арман положил руку сыну на плечо.

– Мы не покинули вас, отец. Ни я, ни сестра… – возразил священник.

Молодой человек склонился к родителю, граф потянулся к нему и поцеловал виконта в лоб. А потом словно о чем-то вспомнив, Арман оживился.

– Огюст приехал? Позови его, – обратился вельможа к дочери.

Вскоре Лабранш вошел в спальню отца. Он был очень бледен, глаза лихорадочно блестели.

– Ты приехал один? – спросил граф.

– Да.

– А где мадемуазель де Марин?

Виконт удивленно поглядел на вельможу.

– Видимо, пока еще в Париже.

– Я думал, она тоже приедет.

– Но в качестве кого? Она сказала мне нет. Да и вы не одобряете мой выбор.

Граф около минуты молчал, что-то обдумывая, а затем произнес:

– Поговорим с тобой, сын, позже, наедине. А сейчас вот что скажу. Я прошу вас только об одном. При любых обстоятельствах всегда оставайтесь вместе. Тогда вас ничто не сломает.

Графиня де Вард снова бросилась к отцу.

– Как я вас люблю, родные вы мои, – граф обнял Александрин и Армэля, с нежностью глядя на скромно стоящего у кровати Огюста. – И так ругаю себя порой.

– Вы ни в чем не виноваты, отец, мы сами делали много глупостей, – прошептала мадам де Вард.

– Нет. Мы семья. И нужно понимать, что от поступка каждого из нас зависит порой даже жизнь другого. Как же тяжело даются эти простые истины…

Когда дети покидали комнату отца, граф чуть задержал дочь и промолвил:

– Позови графиню.

Александрин кивнула и тихо вышла.

– Матушка, отец вас зовет, – сказала она, заглянув в гостиную.

– Меня? – опешила Анна и от удивления даже поднялась с кресла.

Но дальше случилось то, что помешало супругам поговорить. Слуга доложил о приезде начальника охраны короля господина де Монфора.

– Где он? – звеня шпорами, о которые ударялась шпага, шевалье поднимался по лестнице.

Следуя пути, указанному Санчо, шевалье вошел в спальню друга.

– Вы приехали? – удивился граф.

– Да, потому что вам нужна дружеская поддержка. Вы смогли преодолеть много испытаний, справитесь и с этим.

То, о чем говорили эти люди, связанные многолетней дружбой, навсегда осталось между ними. Но когда, прежде чем выйти, Мишель повернулся к графу, тот произнес:

– Главное, мой друг, будьте честны передо мной.

– Я честен.

Граф прямо смотрел ему в глаза, а потом вдруг тихо сказал.

– Я ведь все знаю. И все прощаю. Главное – детей береги.

– Обещаю, – склонил голову, словно под ударом, де Монфор.

Ночью снова разразилась гроза. В спальне графа окна были закрыты ставнями, что создавало атмосферу отчужденности и изолированности от окружающего мира. В разгар непогоды послали за врачом, потому что Арману неожиданно стало хуже. Он весь горел. Кровопускания принесли небольшое облегчение, но довели больного до крайней слабости. Понемногу жар стал спадать. Видя это, доктор сделал несколько указаний и уехал, объявив, что граф вне опасности.

– Какая длинная, какая бесконечная ночь… – прошептала графиня, глядя немигающим взглядом на трепещущее отражение свечи в темном окне.

Погода словно нарочно подчеркивала теперешнюю мрачность этой исполненной ощущением беды обители, в которую превратился Лабранш.

Анна села перед зеркалом и подперла рукой лоб. Когда вошел де Монфор, женщина вздрогнула, оглядываясь.

– Кто здесь?

Щевалье бросился к ней, прижал к себе.

– Мне кажется, граф отходит, – сказала графиня, глядя куда-то в сторону. – Что мне делать? Как теперь жить?

Неожиданно шевалье впился в ее соленые от слез губы поцелуем. Она уперлась в его плечо ладонью, пытаясь оттолкнуть. Не вышло… Графиня бессильно стукнула Мишеля рукой и сдалась, подчиняясь ему. Он целовал ее губы, шею, сжал грудь через платье, потом принялся отодвигать с плеча ткань.

– Любимая моя, – шептал он. – Я всегда буду с тобой.

…Утром высокие каменные стены и росшие аккуратными рядами раскидистые деревья окутал холодный липкий туман. Анна тихо вошла к мужу. Он лежал с закрытыми глазами, и дышал тихо, размеренно. Должно быть спал. Графиня легла рядом и прижалась к нему. Граф открыл глаза.

– Арман, ты меня видишь? – спросила его супруга. – Ты видишь меня? Сейчас приедет доктор. Даст тебе лекарство и тебе станет лучше. Мы поедем в Куси. Будем жить там. Посадим лаванды. Только выздоравливай и тогда все будет хорошо!

Она говорила, говорила, словно не могла остановиться. А он молча смотрел на нее. Не случайно в жизни происходят ситуации, в которых начинаешь понимать истинное отношение людей к себе. Если бы кто-то мог видеть в этот момент лицо Армана, то поразился бы тому, какая улыбка озарила его.

Спокойная и искренняя улыбка не покидала его лица и в момент, когда душа оставила тело. Бог был милостив к графу, избавив его от мучений, агонии, конвульсий. Поднимаясь все выше, туда, где кричали птицы, он не чувствовал ни страха, ни сожаления. Это было то, чего он ждал.

Неслышно заглянувший в комнату Санчо увидел, как безмятежны и спокойны черты вельможи, как графиня, положив голову на грудь супругу, уснула в объятьях графа.

В доме все стихло: каждый берег сон своего господина. На долгое время покинувшая мужа Анна, наконец, почувствовала умиротворение, потому что надеялась, что когда они проснутся, то поговорят по душам. Но она не ощутила, как разжались обнимавшие ее руки…

Прислушавшись, Санчо обнаружил, что граф больше не дышит. Он стал смотреть, не вздрогнет ли тело Армана. Ничего, ни малейших признаков жизни. Слугу охватил ужас; он бросился было в коридор, и в то же мгновение услышал шаги на лестнице. Это был виконт де Куси. Армэль будто что-то почувствовал. Синие глаза его стали почти стеклянными, а лицо, отражавшее внутреннюю сосредоточенность, – выточенным из мрамора. На священнике была простая черная сутана.

Когда через несколько бесконечно долгих минут в двери гостиной вошел Армэль, несший на руках мать, находившуюся в глубоком обмороке, все пораженно поднялись. Виконт печально кивнул, и тут же послышались жалобные стенания слуг; комната наполнилась молитвами и сдержанным плачем.

Монфор проследил беспокойным взглядом за виконтом, который молча направился через комнату к другому выходу, осторожно неся свою ношу. Шевалье вдруг поспешил следом. Догнал он Армэля, когда тот уже вышел из покоев матери и закрыл двери практически перед самым носом шевалье.

– Как она?

– Ей плохо. Не трогайте ее, – холодно сказал молодой человек.

– Ты что думаешь, я животное? – прошептал де Монфор. – Я просто хочу быть рядом.

– Не надо.

Виконт подошел к сестре и велел ей, чтобы шла к графине и посидела с ней. Та, всхлипывая, молча послушалась.5d3a1f

Армэль почти не замечал Эжени, все его мысли занимали отец и мать. Графиня ди Грациани тщетно пыталась поймать его взгляд. Но когда все случилось, она сама вошла к виконту. Мужчина сидел за столом, уронив голову на руки. Когда она робко обняла его, он поднял лицо, и оно было мокрым от слез. Армэль Валентин де Куси получил титул графа в возрасте тридцати лет…

Умер граф де Куси на шестьдесят третьем году жизни. Ушел достойно, с покоем в душе. Он и жил с королевским величием, и смерть его была красивая, высокая.

На следующий день стали съезжаться дворяне из ближайших окрестностей, а также дворянство провинции. Ехали отовсюду, куда гонцы успели доставить печальную весть.

Графиня сидела в своей комнате, запершись и ни с кем не желая разговаривать. Она не замечала ни лакеев, ни домочадцев. То же самое происходило с Монфором. По суете в доме, по хождению взад и вперед он догадался, что делались приготовления к погребению графа. Он написал королю просьбу о продлении отпуска.

На похоронах было такое скопление военных и простого народа, что вся дорога от города до места, назначенного для погребения, была запружена всадниками и пешеходами в трауре.

Похоронили Армана в старой часовенке. Так закончился путь графа де Куси, полный благородства и разочарований, путь, на котором были и искренняя дружба, и великое чувство.

Когда завершилась церемония погребения, постепенно разошлись люди, а священник в сопровождении служки медленно побрел в свой приход, Монфор остался один. Он нарочно не вернулся в замок вместе с семьей друга. Во-первых хотелось побыть здесь, наедине с ним, по-своему проститься, во-вторых шевалье конечно видел не самое доброжелательное к нему отношение со стороны Армэля и не хотел раздражать того еще больше.

Просидев на скамейке до самого вечера, шевалье, наконец, встал, и собирался пойти проститься в последний раз с могилой умершего друга, когда заметил коленопреклоненную женщину, молившуюся у холмика с еще влажной землей. Монфор остановился на пороге часовни, чтобы не помешать этой женщине и постараться увидеть, кто же она. Лицо незнакомки закрывала густая вуаль. Но по ее платью можно было угадать женщину благородного происхождения. В отдалении ее ожидали дорожная карета и несколько слуг верхами.

Щевалье сделал пару шагов и незнакомка подняла голову. Монфор увидел ее хорошо знакомое лицо.

– О, сударь, – прошептала она.

– Вы! – произнес он. – Но откуда вы здесь?

– Я узнала о болезни графа от мадам ди Грациани. Не успела доехать до Парижа, как меня настигла печальная весть, и я вернулась в Блуа, чтобы проститься…

Он подал герцогине де Кардона руку, и они сели рядом на скамейку.

– Я была здесь во время церемонии, надеюсь, меня никто не узнал.

– Я думаю, в душе вам бы хотелось, чтобы как минимум один человек узнал вас…

Бланка подняла глаза и посмотрела на Мишеля. Даже сквозь вуаль он заметил, как блестят ее глаза. Она промолчала.

– Обычно люди просят прощение у покойных, а услышав вашу молитву, я разобрал слова: «Прощаю вас», – сказал шевалье. – Мне кажется, или вы за что-то обижены на графа? За что?

– Это не обида… Но… за моего Огюста. Он скрывал его от меня. Первый раз я увидела мальчика спустя пятнадцать лет, и он не знал, кто я. И сейчас не знает. Я желала сама воспитывать сына. А теперь изменить что-либо невозможно. Я не хочу, чтобы он знал. Не хочу терзать его душу.

После похорон прошло несколько дней. Все это время обитатели и гости Лабранша почти не видели друг друга. Но Армэль, первым взявший себя в руки и решивший, что должен теперь вести себя, как глава семьи, сказал слугам созвать всех к завтраку. Появления графини никто не ожидал. Она практически не разговаривала с момента смерти мужа. Однако Анна вышла к столу как всегда прекрасная, до мельчайших деталей идеальная в своем наряде. На ней было красивое платье из бордового шелка, никак не похожее на траурный наряд. Это заставило Армэля нахмуриться. Но мужчина промолчал. Он подошел к матери и подал руку, чтобы проводить ее к столу.

– А что это за молодой человек? – шепнула сыну Анна.

Тот на секунду застыл, внимательно глядя на женщину, а потом удивленно ответил:

– Огюст.

Александрин улыбнулась при виде матушки, кажется, находившейся в хорошем распоряжении духа. Эжени и Монфор тоже смотрели на графиню де Куси с нескрываемой радостью. Она села на положенное ей место и посмотрев на другой конец стола, где пустовал стул, проговорила:

– А граф… он еще не спустился к завтраку?

Невольно вздрогнув, начальник охраны короля посмотрел на нее в упор. Остальные тоже уставились на Анну, а она в свою очередь растеряно обвела присутствующих взглядом, ни на ком не задерживаясь. Воцарилась долгая пауза, пока графиня снова не заговорила:

– Наверное, опять отправился в Париж… этот парижский дом. Там так мало уюта. Нужно будет им заняться. Там будто бы ничего не меняли уже лет тридцать.

Все потрясенно глядели на супругу покойного графа…

Юпитер – в древнеримской мифологии бог неба, дневного света, грозы, отец богов, верховное божество римлян. Брат Плутона, Нептуна, Цереры и Весты. Брат и супруг богини Юноны. Соответствует греческому Зевсу.