Глава XXX. Печальные и радостные вести

При дворе тем временем жизнь текла своим чередом. Только окружению вдовствующей королевы было не до веселых балов и приемов. Анна Австрийская все чаще страдала от болей в груди, а лекарства, предлагаемые докторами, практически не помогали. Но в этот день королеве явно было легче. Она сидела в окружении нескольких своих придворных дам на террасе дворца. Поэтому когда на одной из дорожек парка появился и, как ни в чем не бывало, стал степенно вышагивать по ней начальник охраны короля господин де Монфор, Анна Австрийская тут же приказала позвать офицера. Тот вскоре явился, и королева попросила дам оставить их наедине. Поклонившись, шевалье замер в ожидании пока они скроются за дверью.

– Вы виделись с моим сыном, сударь? – спросила у него королева.

Она всегда держалась с ним проще, чем с другими приближенными.

– Да, ваше величество, сегодня утром его величество вызывал меня к себе.

– Почему же вы не сообщили мне что приехали, почему не пришли сюда?

– Его величество приказал мне сразу по приезду явиться к нему.

– И… В чем заключался ваш разговор?

– Простите, но мне не велено этого говорить.

– Господи, к чему все эти тайны и вежливые церемонии… – пробормотала королева. – Вы куда-то теперь уезжаете?

Монфор взглянул на нее прямо.

– Ненадолго. Нужно съездить в Пиньероль и доставить тюремщику одно распоряжение.

– Какое?

Начальник охраны короля чуть смутился от такого настойчивого расспроса.

– Там готовили помещение… Нужно сообщить, что теперь оно не понадобится.

– Он бы не сделал этого, – полушепотом произнесла Анна Австрийская, опускаясь в кресло и с ужасом глядя на шевалье. – Он не погубил бы…

– Почему? – спросил тот.

– Потому что… Филипп… ни в чем не виноват.

– Да, за то, что ты скрываемый всю жизнь брат короля, не казнят. За такое навсегда упекают в крепость, – в голосе Мишеля послышались нотки металла.

Его смуглое лицо с полоской тонких усов стало суровым, черные глаза сверкали. Королева вскрикнула и прижала руку к губам.

– Зачем вы так… – прошептала она.

После короткой паузы Анна Австрийская тихо сказала.

– Я просила его… Он обещал, что не сделает ничего.

– Вы не спросите, где сейчас тот, второй?

– Зачем? Я знаю наверняка, что мы больше не увидимся, – женщина смахнула слезу.

В свою спальню королева направилась очень опечаленная. Это было заметно по тому, как нервно она теребит в руках платок. Когда она вошла, камеристка доложила, что ее вот уже две четверти часа в приемной ожидает господин Кольбер.

Королева так хотела сейчас побыть одна и позволить себе расплакаться… Пока шла сюда, слезы уже беззвучно катились по ее щекам. Но зачем явился Кольбер? Нужно было это выяснить. Украдкой вытерев глаза и взяв себя в руки, королева-мать направилась в свою приемную. К ее удивлению министра там не оказалось. Вместо него Анна Австрийская увидела какую-то даму, стоявшую спиной к двери, но при появлении королевы повернувшуюся и почтительно склонившуюся перед ней. Красивые карие глаза, такие же дерзкие и лукавые, как в юности, задорно блеснули, когда посетительница подняла на Анну взгляд.

– Герцогиня де Кардона! – воскликнула ее величество, а затем прошептала: – Обнимите меня, моя дорогая!

Наконец-то она могла дать волю слезам и поговорить о том, что не дает ей покоя! Теперь снова рядом был самый близкий королеве человек.

Возвращение герцогини для одних стало огромной радостью, а для других – настоящим ударом. На следующий день на прогулке в парке, на которую король созвал многих придворных, при виде мадам де Кардона, Анна-Женевьева де Лонгвиль недовольно поджала губы и отвернулась.

– Герцогиня де Лонгвиль не в духе, – усмехнулся Лозен, обращаясь к де Варду.

– Она, как гиена, жила мечтой потаскать за холку издохшую львицу, – пожал плечами Франсуа. – Но судя по всему, ей это не удастся. Кардона вновь в фаворе. И король не станет перечить больной матушке и не запретит герцогине появляться тут.

– Надо отдать должное госпоже де Кардона. В молодости она была бесподобно красива, в нее влюблялись все мужчины – и знатные, и не очень, – Лозен, признанный герой-любовник, мечтательно прикрыл веки.

Но тут в поле зрения дворян попали Филипп Орлеанский и де Лоррен, прогуливающиеся под руку.

– Вчера за карточной игрой Роган подшучивал над Месье в присутствии короля, – заметил Лозен.

– Глупо, на мой взгляд, – заметил Вард.

– Почему?

– Как гласит пословица, в доме повешенного не говорят о веревке. И вообще… Шутить, конечно, можно. Да и говорить… Только нужно ли? Каково слышать такое тем, о которых это сказано? А их близким?

– Да уж, – покачал головой Антуан, удивленный такими рассуждениями графа, который сам раньше имел репутацию злого на язык человека.

– И не грех это вовсе, – продолжал Франсуа. – Виконт де Куси говорит, что это порок, а точнее – недуг, психическое отклонение.

***

Рано утром к парижскому особняку де Вардов направлялась карета, в которой сидели мужчина в форме и дама в легком платье из голубого шелка. Чтобы хоть как-то спастись от жары, она обмахивалась веером, также выполненным из кружева и голубого шелка, расписанного цветочным орнаментом.

– Я теперь все поняла, и от этого стала спокойна. Мой муж… строгий и обремененный внутренними догмами, но тонкий ценитель элитных вин и самого лучшего оружия. А в Куси столько времени посвящал разведению чистокровных скакунов, породистых собак и охотничьих соколов! Так вот и она нужна была ему для одного – родить ребенка. Она выполнила свою миссию в его жизни и исчезла. Графу был необходим сын, который всецело будет принадлежать ему, которого он воспитает так, как считает нужным. И главное – в котором течет кровь лучших дворянских родов Европы. Моих детей Арман постоянно стремился у меня отнять под разными предлогами, но так и не смог до конца прочувствовать и принять их. Александрин, может быть, да, но Армэль… с ним графу трудно было найти общий язык, чтобы не настроить против себя и не сломать. Так что эта герцогиня – просто породистая самка для рождения племенного потомства. Вот кто она.

Начальник охраны короля на мгновение закрыл глаза. На вышитом серебром сером костюме поблескивали новенькие пуговицы.

– Сударыня, вчера я весь день провел у короля, а сегодня у меня дежурство. Я так устал, что не понимаю и половины ваших слов.

– Ночью я вашей усталости совершенно не заметила, – промурлыкала Анна.

С минуту она молчала, а потом положила голову на плечо любовнику.

Как только графиня де Куси зашла в дом, Александрин, еще одетая в утренний пеньюар, но уже поедавшая грушу, бросилась к матери.

– Матушка, где вы были? – спросила она. – Где вы проводите ночи?

Анна нахмурилась, готовая жестко пресечь все эти расспросы. Она не терпела, когда дочь начинала совать нос в ее личную жизнь. Но тут обеих отвлек какой-то шум. К дому явно подъехал всадник. Затем двери особняка отворились, и в них буквально влетел Санчо.

– Что случилось? – быстро спросила Анна. – Граф?..

Голос ее непривычно задрожал, а щеки покрыла мертвенная бледность.

– Мальчик… – ответ старика был больше похож на стон.

– Что? – взволнованно воскликнула Александрин. – Что с моим ребенком?

Она бросилась к старому слуге и вцепилась в его одежду.

Карета с де Монфором еще не успела отъехать от особняка, и шевалье, конечно же, узнал Санчо. Уже не думая ни о какой конспирации, он выскочил из экипажа и тоже вбежал в дом. Оттолкнув возникшего на пути лакея, Мишель бросился было к Анне, но застыл, наткнувшись на ее полный леденящего ужаса взгляд. Только направлен он был не на него, а на слугу, которого трясла, словно обезумев, графиня де Вард.

– Что с моим сыном? – вскричала Александрин.

При виде начальника охраны короля лицо спускавшегося по лестнице графа де Варда удивленно вытянулось. Но через секунду вельможа, уже забыв о незваном госте, поспешил к супруге, оттащил ее от Санчо и прижал к себе.

– Мальчик болен, – пытаясь отдышаться, проговорил старик.

Присутствующие похолодели. За словом «болен» могло скрываться что угодно! Поэтому через несколько дней все уже были в Лабранше.

…Графиня де Куси медленно ступала по южной галерее замка. Шел дождь и во внутреннем дворе было пусто. Анна остановилась, оглядывая ряды серых колонн, которые были оплетены гирляндами вьющихся растений. Приехав сюда, она ожидала увидеть что-то такое же внушительное и великолепное, как шато-де-Куси, но Лабранш был скромен и прост.

Появление супруги и детей графа взбудоражило дом. Слуги оживились и словно воспрянули духом. Многие из них с какой-то затаенной надеждой поглядывали на графиню. Неужели ожидали, что она волшебным образом вернет все на круги своя?

Анна еще раз прокрутила в голове их встречу с мужем. Тот находился в постели. Но больным он не выглядел, скорее просто очень уставшим. Так показалось графине с первого взгляда. Когда она появилась в его комнате, Арман будто бы еще раньше почувствовал это и был готов ее увидеть. Он приподнялся на локтях, но было очевидно, что это далось вельможе с трудом. А когда глядел на супругу, его все такие же красивые светлые глаза отчего-то заблестели…

– Вы справились с навалившейся на вас бедой? – спросил граф тогда.

«А ведь на самом деле навалившейся…» – подумала графиня, вспомнив, как Рул вдавил ее в каменный пол Флер Нуара.

Только очень хорошо знавший Армана человек заметил бы в этом вопросе заботу и волнение.

– Я звала вас на помощь, – с упреком сказала Анна.

– Не только меня.

– А если бы только вас? – в ее голосе и взгляде появилась обида.

Она отвернулась и молчала, глядя на то, как луч света тщетно пытается пробиться сквозь плотные шторы карминного бархата. Потом, чуть успокоившись, проговорила ровно и холодно:

– У Александрин истерика.

Граф откинулся на подушки и закрыл глаза.

– Сударыня, вот что… У меня не двое детей, а трое… Пошлите за виконтом де Лабраншом. И пусть мадам ди Грациани приедет…

– Зачем? – спросила она тихо, ее губы дрогнули и повторный вопрос уже прозвучал как крик: – Зачем, Арман?!

– Приедут все, тогда поговорим.

Никто не мог слышать их слов, да и слушать-то больше было нечего – самое главное было передано безмолвно, как умеют только супруги, прожившие много лет вместе.

Огюст стоял у окна в своей скромной квартире и наблюдал за резвящимися на улице мальчишками, когда вошел слуга.

– Это касается вашего отца, – сказал тот, передавая ему письмо.

– Спасибо.

Виконт развернул бумагу и прочел: «Господин виконт, ваш отец болен и в последние дни его состояние изменилось к худшему. Прогноз лекаря не обнадеживающий. Граф хотел бы увидеть вас. Управляющий поместьем Лабранш, месье…»

Еще одно письмо было доставлено мадам ди Грациани. Граф желал видеть внука Луи Давида де Руаль (напомним, мальчик носил герцогское имя, жалованное его матери королем).

Вскоре карета Эжени на всех парах уже спешила в Лабранш. Путь лежал через Блуа, и именно на дороге, ведущей через лес к городу, ей навстречу выехал экипаж, который тоже явно торопился, но только в Париж. Кучер встречного экипажа не собирался пропускать карету графини ди Грациани. Видимо решив, что смогут разминуться на дороге, возницы направили кареты навстречу друг другу, но те все-таки зацепились крыльями. У встречного экипажа с хрустом отломалось крыло над одним из колес. Кучера, чертыхаясь, остановили лошадей. Из встречной кареты послышался возмущенный высокомерный голос явно очень знатной пассажирки. И вскоре вслед за выскочившей служанкой появилась она сама. Дама решительно вышла и направилась к козлам, чтобы оценить масштабы повреждения. Эжени, отодвинувшая шторку и глядевшая в окно, невольно застыла – это была герцогиня де Кардона.

– Мне срочно нужно в Париж, – говорила тем временем подруга королевы. – И мне некогда ждать, пока вы почините экипаж.

Мадам ди Грациани тоже вышла из кареты.

– Сударыня, но ведь это вы не пропустили нас, – твердо сказала она, защищая своего кучера.

Бланка оглянулась к ней. По тому, как гневное выражение на ее лице уступило место удивлению, и как щелкнул, складываясь в ее руке веер, можно было понять, что герцогиня узнала Эжени.

– Вы? – ее губы сложились в насмешливую полуулыбку.

– Я, – спокойно ответила молодая женщина.

– И куда вы так резво направлялись, что сломали мою карету?

– В Лабранш, к графу де Куси.

– Это нисколько не оправдывает того, что ваш кучер столь невежественен на дороге! Теперь графу придется подождать, пока ваши люди помогут моим разобраться с поломкой.

– Граф, кажется, тяжело болен. Он хочет видеть внука. Со мной сын, – сказала тихо Эжени. – Но если вы так настаиваете, мои слуги помогут.

Насмешка исчезла с лица герцогини. Она серьезно поглядела на графиню.

– Болен? Что с ним?

– Я не знаю, сударыня. Я совершенно ничего не знаю!

Герцогиня услышала в голосе Эжени дрожь, что бывает у человека, который вот-вот расплачется.

– Ну полно, все обойдется, – сказала она, хотя в глубине души не чувствовала уверенности в своих словах. – А пока давайте присядем вон на то поваленное дерево. Вашему сыну не помешает отдохнуть от езды и немного побегать.

Герцогиня села и с изящной небрежностью расправила юбки, словно это был не ствол упавшего дерева, а бархатное кресло в покоях королевы-матери. Мадам ди Грациани послушалась совета госпожи де Кардона. Когда они расположились на послужившем им скамейкой бревне, Бланка вдруг спросила:

– Как там виконт де Куси? Почему вы не вместе едете к графу.

Тут уж Эжени не смогла сдержаться и неожиданно всхлипнула, а потом и вовсе расплакалась. Она не могла говорить. Герцогиня, растроганная такой ее реакцией, принялась успокаивать молодую женщину.

– Ну что вы, не плачьте. Все образуется. В жизни всегда все налаживается!

– Боюсь, что нет, – ответила мадам ди Грациани.

Сквозь слезы она стала внимательно разглядывать герцогиню. Та теперь не казалась ей столь уж величественной и недосягаемой, как раньше. Должно быть, то, что они находились посреди леса, накладывало свой отпечаток. Мадам Кардона, одетая в серое дорожное платье из тонкой шерсти, видимо устав от долгой дороги, была задумчива и явно не собиралась больше над ней насмехаться.

– Я думаю, виконт де Куси уже в Лабранше. И я боюсь нашей встречи. Могу я вам кое-что рассказать? Вы ведь давно знаете графа и Армэля.

Герцогиня молчала, лишь чуть кивнув. После этого Эжени поведала ей о том, как сильно она обидела своего любимого и как после этого он ее покинул.

– Я понимаю, что виновата, понимаю, что была не права. По глупости, от отчаяния и горя. Это меня не оправдывает, но ведь и он мог постараться со мной поговорить или молча схватить в охапку и сказать, что ему тоже больно и плохо, что ребенка не стало, разделить горе. А он не стал бороться и ушел. И не просто ушел, а…

– Не просто? – переспросила герцогиня.

Голос ее чуть дрогнул.

– Я уверена, что он ушел к другой. Он охладел ко мне. Конечно, ему не нравилось многое, хоть он и молчал, чтобы не обижать меня. Ему нужна более раскованная женщина, всегда готовая к близости.

«Господи, зачем она мне все это говорит?», – мелькнула у Бланки мысль, и она сказала:

– Вы такая скромная, трогательная, любящая… Это нормально, и это правильно. Думаете, я такой не была когда-то? Была. Конечно, не совсем такой, но была. Может быть, вам даже повезло, что почти девочкой вас не выдали замуж, – в голосе герцогини послышалась плохо скрытая грусть.

Эжени поразилась такой откровенности и удивленно смотрела на герцогиню.

– В семнадцать лет меня отдали за герцога де Кардона, который был на двадцать два года старше меня. Это было ужасно… Он казался мне сущим стариком, – говорила та. – Но я смогла найти выход. Молодые любовники оказались намного нежнее и трепетнее.

– Не всем же достаются такие мужья, – пожала плечами Эжени, вытирая платочком следы слез. – У Александрин был молодой муж, и она его любила. И второго супруга любит.

«Не великое достижение. Ни один сын так не опозорит родителей, как может опозорить дочь. Бедняжка в шестнадцать лет легла под не богатого и не очень-то знатного, – подумала герцогиня. – В этом она явно не в мать, та знала, под кого надо ложиться…»

Мадам Кардона всегда питала странные чувства к своей молодой белокурой подруге. И любовь, словно к дочери, и одновременно антипатию, ведь та слишком напоминала ей соперницу.

– Александрин очень сильная. В ее жизни было много испытаний, – произнесла женщина.

– В этом она похожа на свою матушку, – отметила Эжени. – Графиня… она очень непростой человек, сильный, волевой. Умная, образованная, яркая женщина. Таких иногда боятся. Мне кажется, ей на роду было написано стать королевой. Она и стала королевой Куси. И ее голос… если бы вы слышали, как она поет! А граф – это удивительный человек по своей глубине, по пониманию, по той строгости, которую он проявляет к себе и окружающим. Размеренный, сдержанный. У него блестящий ум и чувство юмора. Наверное, это идеальный мужчина для такой женщины, как графиня. Если с ним что-то случится, она не переживет этого.

Бланка глядела на листву деревьев, делая вид, что поглощена этим созерцанием.

– Так вы не любили мужа? – спросила мадам ди Грациани.

– Нет, – произнесла герцогиня. – Я никогда бы не выдала ни одну из своих дочерей за человека намного старше по возрасту! Моя Генриетта сама выбирала свою судьбу и сейчас сияет одной из красивейших звезд в Божьей короне.

Дочь герцогини была аббатисой.

– Герцога де Кардона не за что было даже уважать. Полнейшее ничтожество. У меня вообще какая-то неправильная, не женская жизнь. Постоянно в разъездах, в чужих странах, постоянно нужно чему-то противостоять. Мужчины меня практически никогда не обеспечивали, скорее я им помогала. И так и не встретила свой идеал. Им для меня навсегда остался отец.

Бланка рассказала, как рано лишилась матери. Ей тогда было всего два года и отец, по сути, сделал ее, маленькую девочку, хозяйкой огромного дома. Eй нрaвилoсь игрaть рoль хозяйки. Oнa былa пaпиной дoчкой, любимицей. А он все прoщaл, пoтaкaл, бaлoвaл. Брaт тoжe был очень внимaтeлен к нeй и учтив. Oнa была мaлeнькoй принцeссoй, кoтoрoй все схoдилo с рук.

Эжени молча слушала. Все это было для нее большим откровением. Она раньше побаивалась герцогиню, чувствовала себя рядом с ней неуверенно. А теперь ей было интересно, и она даже немного жалела о том, что этот разговор не состоялся раньше.

– Вы снова думаете о виконте? – спросила Бланка.

– Да… Как я могу все исправить? – с надеждой спросила Эжени, словно герцогиня могла дать ей рецепт того, как вымолить прощение.

– Он вас уже простил. Потому что любит. Я уверена в этом.

Теперь нам следует вернуться назад на несколько дней. Дело в том, что когда Кристиан со своим воспитателем гулял в парке, охотничий пес, которого вел мимо псарь, сорвался с поводка и набросился на ребенка. У мальчика было жестоко искусано плечо и порвана щека. Несколько дней маленький барон молчал, а когда заговорил, выяснилось, что он заикается.

Граф де Куси, остававшийся, несмотря на свои шестьдесят два года, по-прежнему молодым, сохранивший силы, бодрость и ясность ума, после всего случившегося в какую-нибудь неделю сделался стариком. В течение нескольких дней граф тоже не произнес ни одного слова. Он отказывался принимать наведывавшихся к нему посетителей. Наконец, Арман не захотел больше вставать с постели. Он отказывался от пищи, хотя не жаловался ни на какое недомогание. Слуги, обеспокоенные состоянием господина, пригласили к нему доктора, который как раз осматривал Кристиана. Тот стал навещать вельможу, но не столько пытался лечить его, сколько просто разговаривал с графом. Доктор не нашел у него никакой болезни и объявил, что данное состояние графа вызвано не физической, а душевной болью. По его словам вельможа просто не хочет жить, поэтому ничего не делает, чтобы выздороветь.

Арман был искренне привязан к внуку, хоть и почти никогда этого не показывал. Мальчик в последнее время заметно вытянулся, стал почти высоким для своего возраста. Постепенно Кристиан начинал все больше походить на Филиппа де Брионе, черты которого, казалось, уже позабыты всеми. Темноволосый, с ясными зелеными глазами, темными, почти иконописными бровями, тонким прямым носом и выразительным ртом, ребенок еще больше расцвел в провинции, и хотя старался держаться, как истинный маленький вельможа, но иногда становился шаловливым. А граф был слишком строг с ним… Знал, что Кристиан боится собак, но говорил ему, что так не должно быть. Мальчик так старался перебороть свой страх, что подошел к животному. Теперь Арман винил себя в случившемся. Его внука покалечила собака, как когда-то отца мальчика изуродовал огонь…

Граф боялся потерять Огюста, но оказалось, что беда настигла другого его потомка. Когда ребенок почти со взрослым спокойствием и обреченностью в голосе спросил:

– Я тттеперь урод, ддда?

Арман явственно ощутил, как сердце на долю секунды замерло, а потом продолжило биться. Ночами его мучили кошмары – собачий рык, крики ребенка и эти его слова…

Однако слуги догадывались, что не только трагедия с мальчиком подкосила силы их господина. Скорее, она стала последней каплей в череде многих волнений. Человек, чье имя граф иногда шептал во сне, никогда не появлялся тут. Но почему-то всем хотелось верить, что появление этой женщины все исправит, что она сможет вдохнуть жизнь в того, кого они уже готовились оплакивать.

Когда Александрин увидела сына, лицо и голова мальчика было забинтованы. Но он выглядел вполне спокойным. Старался держаться, чтобы не расстраивать мать. Графиня де Вард упала перед ребенком на колени, ощупывала его, словно желая убедиться, что вот он, живой, перед ней, а потом прижала сына к себе.

Маленький барон спрашивал у матушки, почему он не может теперь говорить как раньше.

– Это от того, что ты сильно испугался, мой милый. Это пройдет. Должно пройти…

Как же трудно было объяснять все это маленькому ребенку.

– Я мммужчина, я ннне ддддолжен…

– Все люди чего-то боятся, котенок мой, и мужчины и женщины. Но не все это показывают.

Вечером Александрин пришла к брату. Армэль о чем-то задумавшись, сидел в кресле и смотрел на закат.

– Братец, все ведь будет хорошо? – шепотом спросила графиня де Вард.

Она села к нему на колени и прижавшись, положила головку виконту на плечо.

– Я не знаю, – тихо проговорил он.

Его синие, как самая чистая вода, в которой отражается небо, глаза в этот момент, не мигая, глядели куда-то вдаль.

– Я тебе кое-что скажу. Мы пока решили это скрывать, но тебе я скажу, – вновь прошептала Александрин. – У нас с Франсуа будет ребенок.

То, к чему она так упорно стремилась, свершилось, но теперь не радовало. Александрин не могла сосредоточиться на своем положении, переживая все происходящее. И еще ей казалось плохим то, что такое радостное событие совпало со столь тяжелыми и печальными переменами.

Когда в очередной раз приехал врач, графиня де Куси встретила его сама. Тот не выказал удивления, что никогда раньше не видел супругу графа, а спокойно сообщил ей о состоянии ее мужа. По словам доктора, никаких серьезных болезней у него нет. Он просто не встает с постели.

То, что случилось с их любимым первенцем-внуком, поразило обоих. Она думала, что не переживет, но сломался он. Она оказалась сильнее. Страшная беда, обрушившаяся на ребенка, уничтожила в ней вражду, а в нем – желание жить.