Глава 35

С вкрадчивым шепотом церковника глаза заволокло пеленой. Рваные воспоминания осколками вспарывали мир на сотни лоскутов, заполняли всю ее сущность. И каждое лезвие безжалостно резало память: до крови, немых криков, бездны внутри, куда камнем падало израненное сердце.

В мелькавших образах не было последовательности, только черно-белое, изъеденное дырами полотно, недосказанность фраз, звучание чьих-то голосов. Прошлое не приносило облегчения, лишь плодило в голове сумятицу, напоминало истлевшие листы бумаги. Сколько к ним не присматривайся, ничего ни разобрать, ни понять, есть ли на поверхности хоть что-то или же все размыло временем.

Кайя попыталась сбросить иссохшую, не по-старчески крепкую руку со своего запястья, но тонкие иглы внезапно пронзили грудь, в ушах зазвенело, язык не слушался.

— Благословен путь, Киран, — до нее, как через поволоку, донесся спокойный голос церковника.

— Благословен, светлейший, — поприветствовал первый галеат, ненадолго посмотрев в их сторону.

Она заглянула Кирану в лицо, испуганными глазами прося о помощи, но галеат, к ее изумлению, поспешно отвернулся.

«Он тебе не поможет, милая… — пронеслось в мыслях. — Не сопротивляйся, будет только хуже».

Боль нарастала. Черными змеями расползалась в теле, искрила по нервам. Не прекращая противиться мерзкому бархату в мыслях, Кайя с надеждой потянулась вперед. К Рэму. Через многотысячную толпу, раскинувшеюся площадь Адхидского дворца, к его защите. Мыслями искала некрепкие нити между ними, звала, почти рыдала, но сердце раз за разом ударялось об невидимую стену.

«Я же сказал, не сопротивляйся…» — рука на ее запястье сошлась мертвой хваткой, отчего сознание окончательно помутилось.

Реальность утратила границы. Кайя все еще видела перед собой высокие ступени дворца, размытые закатным светом три черные фигуры, ловила обрывки громкой речи правителя, но горизонт медленно укрывал плотный дым из ее кошмаров. Пепел уже забивал ноздри, подобно пыли порошил в глазах. Воспоминания повторялись, постепенно обретая смысл.

Вначале пришли эмоции: тревога, волнение, радость… любовь. Такая светлая, безусловная. Любовь ребенка. Смешанная с нежностью, непонятным страхом, что отчего-то сжимал душу. Кайя впитывала давно забытые ощущения, окуналась в них, видела и проживала со стороны.

Раннее детство: она маленькая, едва достает макушкой до обеденного стола в светлой кухне, на полу что-то рассыпано, мелкие крупинки приятно щекочут босые ножки. Комната серая, все еще лишённая красок, даже скромная. Отец не выносил яркие цвета, презирал роскошь…

Сердце дернулось.

Отец… Ее настоящий отец. Родной.

В мутном воспоминании он смотрит сверху вниз. Смотрит строго, за что-то ругает маленькую русоволосую девочку, в карих же глазах бегают веселые искорки. Он молодой, невысокий. Короткие темно-русые волосы собраны назад, в лице угадываются черты хавирца, спокойная внешность, простая, но для нее он лучший… Ее родитель. И он любит. Любит ее так сильно…

По щеке скатилась одинокая слеза. Кайя быстро заморгала, стараясь задержать мгновение, сохранить навсегда, но память неумолимо толкала дальше.

Она все еще маленькая: пяти, может быть, шести лет. Дни теперь длинные, черные, ночи тонут в своих и чужих слезах. Плакать громко нельзя — накажут. Вокруг испуганные мордашки детей, строгие молчаливые взрослые. С ней почти не разговаривают, ей не дают смеяться. Ее больше никто не любит. Отца нет… А есть кто-то другой: светловолосый, сильный, высокий. Какой же он красивый… Он широко улыбается, тоже смотрит с интересом, порой, заботой, но темно-карий взгляд с багровым отливом не греет, нежные слова бьют хлыстом. В них только холод. И ей страшно. Ей постоянно страшно рядом с ним — мужчиной с глазами цвета красной земли.

Она взрослеет. Она видит его все реже, но он рядом. Всегда рядом.

Он постепенно меняет ее, травит собой изнутри. Перед глазами мелькает нескончаемая череда удушливых комнат, бормотание то ли священников, то ли безумцев, скрытые тенями лица, пульсирующая боль в теле. Боль цепями сковывает остатки воли, подчиняет пугающую до ужаса силу в ее венах. И она вершит страшное, немыслимое. Изо дня в день. Годами… Она словно пребывает одновременно в двух жизнях. В первой — покорность, улыбка на лице, скрытая ото всех жажда свободы, остатки наивной детской доброты. Во второй — лютый гнев в серых, горящих животным блеском глазах, жестокость и холод отравленного сердца, так много смертей на ее руках. О-о-о, как она умела убивать: искусно, по-своему милосердно.

Красивый мужчина с глазами цвета красной земли появляется так редко, что она даже тоскует по нему. Ждет. Его имя вертится в разбитой памяти, но от него только горечь на языке, гадкое послевкусие. Произносить его в слух неприятно.

Мужчина бывает с ней мягок, терпелив. Он не делит с другими ее юное тело. Она принадлежит только ему, что так злит его женщину.

С ним хорошо… Сильные руки обвивают ей шею, покрывают спину, вынуждая прогнуться. Холеные длинные пальцы едва касаются острых лопаток, коротких темно-русых волос на ее голове, сдавливают, подчиняют. От хриплого бархатистого шепота темнеет в глазах. Собственная ненависть обжигает нутро, сменяясь острым, почти невыносимым наслаждением. Отвращением к себе. Эта мерзость пробирает до костей каждый раз, едва он уходит. Грязь на коже, грязь на душе, грязь от его прикосновений…

«…какая пошлость, милая. — Кайя поморщилась от ворвавшегося в мысли голоса. — Я вот все помню не так. Твое тело мне отзывалось. Всегда…»

«Через принуждение. Боль… Ты меня насиловал».

«Тебе нравилось».

Она мотнула головой, украдкой стерев слезы.

«Нравилось, Кайя. Не ври».

«Мой родной отец… Ты забрал меня у него. Ты его убил…»

Собеседник раздраженно выдохнул, окинув ее знакомым темно-багровым гневом.

«Не кажется ли тебе, милая, что мы слегка отклонились? Вернемся к главному: я сотворил тебя, сделал сильной. Только благодаря мне ты все еще жива».

Кайя мысленно заткнула себе уши. Вновь с надеждой посмотрела вперед, разыскав глазами три высокие фигуры диаров, но отклика не почувствовала. Рэм все еще не замечал ее страх, не видел мыслей. Лишь громогласные слова правителя и текущая поверх ладоней всех троих диаров сила, что оживала бледными письменами, имели для него значение. Их проклятая власть.

«Ему сейчас не до тебя. — равнодушно заметил церковник. — В чем ты уже успела убедиться, власть и долг для высших диаров всегда на первом месте. А вот на прихоть и удовольствия время они почти не тратят. Скучно живут, скажу я тебе. С ним и одиночество стало бы твоим вторым именем».

Метнув взгляд на Кирана, он безмолвно продолжил.

«Твой ал-шаир бросил тебя на этого болезненного ворчливого старика, которого милосердно было бы прирезать».

Заметив испуг вперемешку с удивлением в ее глазах, он кивнул.

«Так или иначе, им всем больно, Кайя. Подобная сила не дается просто так. И из-за этой боли они не видят ничего. Они слепы. В друге обретают врага, в предателе — союзника. Простим им их пороки, моя милая. Мы ведь тоже в чем-то несовершенны».

Он благосклонно опустил взор.

«Я столько жизней хожу между ними, столько веков трусь вокруг его семьи. Влез в нее так давно, что уже и сам поверил в привязанность к Алманам. Можешь считать меня сентиментальным, но в чем-то они мне действительно дороги. Рэм рос при мне с самого рождения. Я ладил с его дедом, воспитал его отца, а потом же сам отправил на гибель. Думаешь, кто помог его отцу не вернуться во время ритуала? А кто свел его мать с халифом? — ироничная ухмылка почти не сходила с запавшего рта. — Я стал Рэму духовным наставником. Поверь, я знаю ход мыслей твоего ал-шаира, его желания, мечты, знаю и понимаю его страхи и боль лучше, чем он сам. Он доверяет мне безоговорочно, иначе не подпустил бы так близко. Рэм хороший тактик: взвешенный, умный. Но против меня у него не было ни единого шанса. Все они играют по правилам, придуманным задолго до них. По моим правилам. И в этих играх они слепые дети».

Кайя не успела задать очередной вопрос, как он опередил ответом.

«В том, что Рэм не пройдет мимо тебя, заинтересуется твоей силой, красотой, не станет убивать, я тоже не сомневался, просто выжидал момент. Видишь ли, Кайя, ты чем-то неуловимо похожа на его мать: такая же дикая, вольная. Глаза только не карие, серые, но нравом и гордостью вся в Валлиру. Мать спасти он не сумел, может потому так с тобой возится? Но, знаешь в чем его ошибка? Он тебя пожалел. Увлекся. Не подчинил полностью, не сделал тебе больно. Он ведь тебя практически не держит, милая. Связь между вами ты с легкостью можешь разорвать. Освободиться».

Перехватив ее руку удобнее, церковник неожиданно погладил тыльную сторону запястья, с нежностью посмотрев в глаза. В облике вновь промелькнула маска из забытого прошлого. Настоящая внешность: приторное благородство, молодость, его холодная красота, ненависть к ней.

«Не думай, что он чем-то лучше меня…»

Кайя перебила.

«Ты лишил меня воли, украл мою жизнь, принуждал творить зло, убивать ради тебя».

— Разве твой ал-шаир делает не то же самое? — шепотом спросил он, кивнув в сторону площади. — Разве не принуждает? Не обманывает, не использует? Так ли бескорыстна его любовь, Кайя? Что он потребует взамен?

Его низкий голос беззвучно разлился в мыслях.

«Да, ты делила со мной постель. Да, убивала. Служила моим целям, но они были во имя нашего народа. А что сделает Рэм? Что уже делает, Кайя? — мерзкий бархат окутывал все сильнее. — Разве ему нужна только ты? Неужели он отказался от твоей силы? Нет… — поймав затравленный блеск в ее глазах, он довольно оскалился. — Ты будешь служить и ему. И для него станешь убивать. Но кого? Свою кровь. Свой собственный народ.

«Ему нужны только последователи культа», — неуверенно возразила она.

«Чушь… Рэм не успокоится, пока не очистит свой мир от подобных тебе, и ты это прекрасно знаешь. Хватит обманываться, милая».

«Нет… замолчи».

«И что будет ждать тебя, когда ты ему надоешь? Смерть. Казнь, но только не свобода… Итог один. Он это сделает, — темно-багровые глаза мимолетно сузились, — уже делал. Семнадцать лет назад. Помнишь?..»

Кайя вздернула подбородок, противясь его словам, но боль повторно наполняла тело.

«Ты ведь помнишь…»

Шепот вторил образам в голове. Уцелевшие осколки прошлого всплывали перед глазами, события тех последних дней, что предшествовали ее безумию. И, всматриваясь в них, чувствуя на себе, она поняла, почему ее разум не выдержал, почему разбилась память, а сердце так и не залечило раны.

Почему она все забыла.

* * *

…Ей трудно дышать.

Мучительная боль от загноившихся глубоких ран, что вскоре станут шрамами, сводит с ума, мысли мечутся в бреду, тело лихорадит. Происходящее кажется кошмаром, чьей-то изощрённой фантазией. Спертый воздух не дает забыться, изводит назойливым жужжанием мух, тошнотой, сдавленными стонами. Небо чистое. Оно не обещает спасительной влаги, не может защитить. До сезона дождей еще месяц. Самый трудный и жестокий месяц на бескрайних степях вернской пустоши, где прогретые солнцем пыльные ветра не знают пощады.

Яркое светило Леваара тянется к ней ото всюду. От него негде спрятаться. Ее вместе с другими пленниками насильно держат под открытым небом. Держат уже несколько недель. Черные безликие тени окружают со всех сторон: безмолвные, непреклонные. Их палачи.

…Диары.

Как она попала в этот лагерь, воспоминаний нет. Все укрывает боль. Из-за нее глаза почти не способны видеть, голова тяжелая, бред отравляет мысли. Горячка сжигает, волнами расползаясь по дрожащим конечностям, но часть ее разума все же сопротивляется. Лишь малая часть хочет жить.

В лагере сотни людей. Почти все леварцы. Старая кровь…

Испуганные, подавленные, голодные. Среди них попадаются дети, даже младенцы на руках истощенных матерей. Их плач постепенно становится все тише, слез нет, как и мольбы к тем, кто их здесь запер. Тягостная тишина витает над всеми, ожидание мучает неизвестностью. Многие начинают понимать — отсюда им уже не выбраться. Эта глубокая чаша пересохшего степного озера станет им общей могилой.

Солнце, голод и жажда берут одного за другим. Первыми уходят слабые: старики, дети, уходят те, кто больше остальных сыпал проклятьями, просил пощады, на что-то надеялся.

Тела покойников никто не забирает, отчего воздух вибрирует тошнотворно сладким смрадом.

Не скрывая лик, Смерть полноправно принимает подношение. Властвует на устроенном в ее честь пиршестве, особо не перебирая, кого забрать следующим, кому продлить муки.

Кайя редко приходит в себя. Обмороки становятся все длиннее, воли остается все меньше, лишь первобытная жажда не позволяет сдаться окончательно. Кажется, ее давно причислили к мертвым, бросили в кучу к остальным телам. А она все горит. Все смотрит вверх невидящими глазами. Покрытая чистым небом Леваара, саваном из пыли и смрада, своим безумием.

В ней осталось так мало жизни.

Кровь отзывается слабо. Ни убить, ни тем более сбежать из-под десятков режущих взглядов этих мрачных теней, она не может. Остается ждать. Отдаваться на милость своей силе, гореть в ненависти, гасить гнев. И слышать, и видеть, и помнить все: чужие страдания, чужую боль, отчаянье, ужас в сердцах людей. Ее народа… Видеть и помнить черные тени вокруг, давящую власть их цепей.

Помнить… чтобы от пережитого сойти с ума.

* * *

Сбросив с себя смрад последнего воспоминания, Кайя надрывно задышала. К горлу подступила тошнота.

— Вас сгноили заживо под тем небом, Кайя. — шепотом заговорил с ней церковник. — В этом их милость. Лишь в этом их доброта. Вас просто стерли в пыль.

Посмотрев в сторону дворца, он глухо добавил.

— Один раз он уже тебя убил, убьёт и снова. Он, твой ал-шаир, был там, моя милая. Наблюдал за вашей агонией. Наблюдал за тобой, и ничего не сделал. Ни его защиты, ни милосердия быстрой смерти вы так и не дождались…

Кайя молчала. Взгляд едва ли цеплялся за темные силуэты впереди, более не замечая ни Рэма, ни диаров вокруг. Содержимое желудка спазмами просилось наружу, тело же бил озноб. Холодный, никогда не знавший покоя гнев лился по венам черным горем, оживал белесым туманом в руках, вскипал ее силой.

— Иди со мной. — более не таясь, вслух потребовал церковник. — Иди рядом. Как равная мне, как одно целое. И я прощу тебе прошлое, твое предательство.

Притянув ближе, он почти коснулся челом ее лба.

— Во имя нашего народа, иди со мной, Кайя…

Она почувствовала, как собственные губы тянутся в хищной ухмылке, как наливаются серым светом омуты души. Багрово-черные искры в его взгляде прожигали насквозь, пеплом садились на лицо, притягивали, но ничто более не могло перекрыть ртутной ярости в ее глазах. Ни его яд, ни ее чувства, ни тихий крик сердца.

Клинок сформировался в руке молниеносно, покорный воле, еще до того, как она всем телом обернулась к церковнику, всадив белесое лезвие в податливую плоть. Глубоко. Насквозь.

Он пошатнулся. Начал медленно оседать, сухими пальцами цепляясь за плечи.

«Умница… — разливалось в сознании, — моя хорошая…»

Его тело карикатурно тряслось, как в дикой пляске. Изо рта показалась тонкая полоска крови, что тут же испачкала седую бороду.

«Ты никогда не сможешь от меня сбежать. — бархатная речь почти ласкала. — Никогда не станешь свободной. Помни это, Кайя. Ты — моя».

Не в силах и дальше удерживать обмякшее тело, она разжала руки.

«Мы скоро увидимся, Кайя. Скоро…»

Тело глухо ударилось о мостовую.

— …ее глаза, — неожиданно донеслось из толпы.

— …она убила муфтирия.

Люди пятились. Смотрели испуганно, тыкали в нее пальцами. Их голоса крепли, от шепота срываясь на крик.

— Она убила муфтирия пути!

— Убийца!!!

— Варши…

— Она — варши…

Конец первой части