Глава 4. Страшный лекарь и боевое безумие

Первый день в крепости казался бесконечным. Он всё тянулся и тянулся, а давно уже хотелось покоя. Но надо было обживаться, пока замок был безопасен для женщин. Новенькие, пользуясь относительной свободой, пытались разведать условия своего проживания и выгадать себе лучшую долю.

Уже все знали, что в прачечной работают только женщины в возрасте и, несмотря на то, что труд там один из самых тяжёлых, местные женщины держались за свои места. Дело в том, что платили за работу деньгами, а не продуктами или другим товаром. Для женщин подобных рабочих мест было мало.

К тому же в замковой прачечной были установлены артефакты нагрева воды, а значит, не надо было возиться с дровами. Да и для непосредственно самой стирки работали артефакты воздушных вихрей, и ещё в прачечной имелось помещение для быстрой сушки вещей, где тоже стояли нужные артефакты. Это всё сильно облегчало работу прачек, но доля труда женщин оставалась немаленькой хотя бы потому, что обстирывали они не одну сотню мужчин. А когда случались прорывы, то бесценных магических помощников подзаряжать было некому, и тогда стирали по старинке.

Новенькие с ужасом входили в жаркое и влажное помещение, зажимали носы и щурили глаза. Освещение было слабым, как и проветривание. Об артефакте, служащем аналогом вытяжки, уже давно забыли и даже не отдавали на подзарядку магам.

— Дичь какая! — фыркали женщины.

Большинство из них дома стирали вручную, но все они слышали, что городские прачечные давно уже оснащены многочисленными магическими усовершенствованиями и работать там приятно.

— М-да, тут вам не там, — глубокомысленно заявила одна из новеньких. — Мне говорили, что на севере нет цивилизации, но чтобы та-а-к! — брезгливо протянула она и показала неприличный жест рукой.

— Ах вы, свиньи потроха! — возмутилась одна из прачек и грозно двинулась вперёд, но прибывшие не дрогнули.

Они чувствовали своё превосходство и желали продемонстрировать его. Пусть местные проникнутся, как им повезло принять женщин из центральной части Империи!

Анха с Махой слушали об учинённом побоище в прачечной с широко открытыми глазами. И если Маха догадывалась, что для основной части осужденных, живших в трущобах или в подвалах, привычка устанавливать свой авторитет при помощи кулаков — дело привычное, то для Анхи всё это было чем-то ненастоящим, чем-то книжным, причём из земной жизни прошлых столетий.

В маленьких городках, где ей доводилось побывать, ничего подобного не было. Люди могли всё потерять, но не становились изгоями, а сохраняли свой авторитет и получали посильную помощь от соседей по улице до того момента, пока не вырастали их детки, и тогда уже дети включались в жизнь общества. Так что для Анхи бахвальство женщин о том, как они побили требующих помощи в работе прачек, было ещё одним откровением.

Она слушала хвастливые высказывания — и никак не могла поспеть за тем настроением, что одолевало женщин из каравана. В пути многие из них страшились крепости, потом так устали от дороги, что страх притупился, и все дружно ненавидели стражников. А теперь осужденные одна за другой принимали решение поселиться при казарме.

— Есть ограничение по обслуживанию мужиков, — довольно громко шептались они, словно стараясь убедить в своей правоте как можно больше других. — Это с душегубицами церемониться не будут, а нам подарочки дарить станут…

— Можно замуж за солдатика выйти и получить право на поселение в городе, — подхватывали другие, хотя ещё вчера обидно высмеяли широколицую девицу, надеявшуюся на замужество.

— Только не за кланового, — внесла предложение ещё одна, а прислушивавшаяся к болтовне Ланка презрительно скривила губы. В отличие от других она затаилась и присматривалась. А женщины продолжали держать совет:

— Если простого солдатика ранят, то его не будут лечить, и можно получить статус почтенной вдовы.

Женщины одобрительно закивали.

— А как же лекарь?

— Живодёр! Всех поит какой-то затуманивающей мозги дрянью и ждёт.

— Чего?

— Умрёт солдатик от ран или нет.

— Зачем держать такого лекаря?

— А других тут нет. Говорят, он — как мы, — с опаской оглядываясь, делились сведениями женщины, сидя во дворе и спешно прихлёбывая из мисок выданное варево.

— Из Империи приходит денежка на содержании лекаря и покупку зелий, а вместо лекаря — душегуб, только он не людей резал, а скотинку мучал. За это его выгнали из деревни, а после уже он попался на разбое и вот…

— Так может, и нам так повезёт? — обрадовалась одна из товарок. — Я умею крыс травить, а ещё знаю, как сонное зелье варить. Может, и меня лекаркой сделают?

— Говорят же тебе, ему даже денег не платят!

— Зато отдельным жильём обеспечат, почёт и уважение окажут, а заработать я сама могу… мужиков-то тут полно!

— Везучая! А мы крыс никогда не травили. Знать бы, что в жизни пригодится, так научилась бы.

Маха хмурилась, а Анха слушала, наблюдая за женщинами. Все они воспрянули духом и смотрели на местных свысока. Откуда взялся этот снобизм, она не могла понять. Большинство из них были отбросами в империи, а здесь почувствовали себя важными.

— А это, никак, наша болезная? — переключились «дамы» на Анху. — Одёжка свежая и сама как будто посвежела! Бабы, пока мы тут спину гнули, эта дрянь уже с кого-то поимела подарочки!

— Меня на кухне чуть кипятком не обварили, а потом ещё палками по спине прошлись, — выкрикнула обиду одна из женщин.

— Вот поэтому надо идти в казарму! Там никто тебя бить не будет, но если эта вперёд тебя полезет, то самые щедрые клюнут на её невинные глазки, а нам достанутся объедки.

— Ты чего говоришь! — подскочила Маха. — Мы в лекарской работать будем. Нам позора не надо!

— Ах, позора! — взорвалось общество. — А не много ли вы о себе мните? Вы такие же, как мы!

— Они хитрее нас. Всю жизнь такие, как они, облапошивали нас, не давали жизни, а теперь и здесь гадить начнут.

Анха с тревогой смотрела на раззадоривавших самих себя женщин. Справедливости ради, большинство сидящих здесь не участвовало в разговорах. Тихони прислушивались и что-то соображали, но активистки с энтузиазмом взялись формировать удобное им общественное мнение и давили им на растерявшихся подруг по несчастью. Впрочем, настроение активисток уже завтра могло перемениться, но здесь и сейчас, надрывающие горло дамы безнаказанно ярились и чувствовали себя хозяйками положения. Для Махи и Анхи всё могло закончиться плохо.

— Эй, ты куда?! — послышался возмущённый голос одной из тех, кто яро агитировал сначала за лёгкую жизнь в казарме, а потом вызверилась на Маху с Анхой. Все повернулись на её голос. Женщина упирала руки в бока и зло смотрела на Ланку, поднявшуюся и собирающуюся уходить.

— А твоё какое дело, падаль? — процедила Ланка.

Она не сомневалась в своём авторитете и сумела ещё в пути доказать, что умеет устраиваться, и связываться с ней не стоит. Но сейчас все вроде как бы объединились, а змеища Ланка осталась сама по себе.

— Ты кого падалью назвала? — оглядываясь на подружек, активистка угрожающе двинулась к давно раздражающей её девке, и совсем не ожидала, что та первая ринется вперёд.

Анха успела заметить, как Ланка вполне профессионально нанесла серию ударов своей противнице и после пнула её под зад так, что та полетела на замерших подружек.

— Порежу любую! — зло процедила Ланка и ушла, виляя бёдрами под оглушающую тишину.

Маха потянула Анху за руку, и они тоже быстренько скрылись, пока на них не выместили обиду. Забежали на кухню и под хмурыми взглядами поварского коллектива, отдали чисто подтёртые серым хлебом миски.

Анха уже поняла, что новенькие успели и здесь составить о себе неблагоприятное мнение. Всё это было ужасно неправильно и плохо для крепости. С таких мелочей рушится большая работа.

Княжна быстро обошла работников, касаясь их рукой, и когда все обернулись на неё, приложила руку к груди и склонила голову, чётко проартикулировав губами: «Спасибо, очень вкусно!»

— Она благодарит, — первой догадался кухонный мальчишка, и Анха улыбнулась ему.

Растерянные лица и тишина были ей ответом. Маха тоже поблагодарила и более не задерживаясь, они вдвоём направились в лекарскую.

— А ведь хорошо готовят, — как будто бы с удивлением заметила Маха. — Порция хорошая и мяса не пожалели, да ещё хлеба дали. Я припрятала хлебушка нам на вечер, — похвасталась она.

Анха вопросительно посмотрела на Маху. Она тоже хотела взять хлеб с собой, но не нашла, куда положить и съела.

— В тряпицу завернула и за пояс заткнула, — показала женщина и расстроено добавила: — Раскрошится, но нам не все ли равно? Будем, как птички крошки клевать и водой запивать, — улыбнулась она.

Анха, чтобы поддержать подругу, улыбнулась в ответ. Затормозив возле узкого прохода, ведущего наверх в башню, Маха быстро поднялась на несколько ступенек и оставила там сэкономленный хлеб. Потом засомневалась, вспомнив разговоры о крысах, но возвращаться не стала.

Подруги входили в лекарскую на цыпочках и старались углядеть возможную опасность до того, как станет поздно. Пахло в помещении травами, хотя вдоль стен прямо на полу валялись грязнющие комковатые матрасы со следами испражнений. На эти матрасы было противно смотреть, не то чтобы взять в руки и расправить, а люди должны были на них лежать.

— Странно, должно вонять, а не воняет, — прошептала Маха.

В лекарской было тихо, поэтому храп врачевателя они услышали загодя. Будить его не хотелось, но уходить было нельзя. Остановившись, подруги разглядывали своего начальника.

Высокий, сухопарый мужчина сидел на скамье, вытянув длинные ноги вперёд, и дремал. Его возраст приближался к зрелому, одежда не была свежей, хотя по воротничку было видно, что рубашку стирали часто.

В общем, обычный мужчина и ничего страшного в нём не было: крупноватый нос, выдающийся подбородок и даже есть ямочка на нем, чуть обозначены носогубные складки. Маха с Анхой успели разглядеть волосатые руки, сложенные на груди, и лежащую рядом лекарскую мантию, больше походящую на половую тряпку, прежде чем мужчина открыл глаза.

Взгляд блеклых серо-голубых глаз оказался холодным, неприязненным и подозрительным.

— Что вы тут делаете? — хрипло спросил он.

— Нас господин Леснов послал помогать вам.

— Я никого не просил в помощь! С чего бы Лесному проявлять щедрость? Соглядатайствовать пришли?

Маха замотала головой, а Анха опустила взгляд. Она редко когда поддавалась любопытству и смотрела ауру посторонних людей, считая это вторжением в личное пространство, но сейчас было не до церемоний. Так вот, аура этого человека заставляла пятиться от него, испытывая брезгливость.

Будь у Анхи голос, она подняла бы тревогу и предостерегла бы людей от заражённого скверной мужчины, но голос не прорезался, и чем дольше девушка смотрела на энергию псевдо лекаря, тем яснее понимала, что окружающего этого человека грязь не имеет отношения к скверне.

Он таков сам по себе, и тем ужаснее было понимать, что к нему на заклание отдавали раненных. Чудо, что из его рук хоть кто-то выбирался живым, потому как Анха ясно видела темный, уродливо перекрученный слой ауры с узловатыми выступами, отвечающий за коммуникацию с другими людьми. И ещё она видела, что этот слой прочно связан с центром удовольствия, который пульсирует ядовито яркими цветами. Такое княжна видела впервые, и выводы напрашивались такими: лекарь наслаждается чужой болью.

— А впрочем, — он внимательно окинул Маху с Анхой плотоядным взглядом, — оставайтесь. Пусть все видят, что я прилагаю все усилия в лечении гарнизона, а то болтают всякое… — он пристально посмотрел на Маху и с особым интересом принялся разглядывать так и не поднимающую голову Анху.

— Ты странная, — указал он на неё пальцем, — посмотри на меня!

Маха толкнула подопечную локтем, и княжне пришлось поднять глаза на лекаря.

— Хм, у тебя яркие глаза… из одарённых? — приподняв в удивлении брови, предположил мужчина. Он знал, что преступивших закон одарённых скармливали пограничным камням, но не ссылали в даль дальнюю на поселение, как обычных людей

— Уже нет, господин, — поспешно ответила за неё Маха.

— Уже нет?

Маха приподняла платок, закрывающий лоб Анхи и показала выжженную печать. Лицо лекаря загорелось интересом, и он широко улыбнулся.

— Обречённая на смерть в муках, — сладко протянул он, и теперь уже даже Маха заподозрила, что плотоядный взгляд относится не к женским прелестям, а к чему-то другому, более страшному.

— А такая невинная на вид, — лекарь подошёл к Анхе и обхватил длинными пальцами её подбородок. Сильно сжал, продавливая до кости, и благожелательно смотрел, как исказилось лицо девушки от боли. — Не стонешь.

— Она… она немая, — ничего не понимающая Маха почувствовала страх.

— Как изысканно, — неожиданно произнёс мужчина, — страдать и не мочь выразить свою боль. Как жаль, что нынешние аристократы стали забывать о старых методах карания своих врагов. Тебе, малышка, повезло. До того, как ты умрёшь, познаешь чистую и неотвратимую боль.

Анха убеждала себя, что каким бы ни был лекарь на территории замка, он для них относительно безопасен, потому что поддайся он своим пагубным наклонностям и с ним быстро расправятся; но этот человек внушал ужас. И хотя после своего высказывания он светло улыбнулся, а Маха облегчённо выдохнула, как будто избавилась от глупого наваждения, Анха только больше насторожилась. Теперь она видела, что лекарь умело владеет собою.

— Ладно, помощницы мне пригодятся, — чуть помолчав, решил наконец-таки мужчина. — Садитесь вон в тот угол, берите из мешка цветы, отрывайте тычинки и складывайте их сюда, — он подал большое плоское блюдо. — За неаккуратность накажу.

— А пустые цветы куда класть, господин..? — демонстрируя полную покорность, спросила Маха.

— Обращайтесь ко мне: господин Жадковский. Сейчас принесу чан. Сидите тихо, чтобы я вас не слышал.

Маха активно закивала, а Анха не могла отойти от знакомства со здешним доктором садистом.

Они устроились в углу прямо на полу и заглянули в мешок.

— Чего-то я не знаю таких цветов, — с удивлением протянула женщина.

Анха нахмурилась и посмотрела на сбор магическим зрением. Это были цветы с хищного растения, обладающего зачатками разума. Наследие скверны. Ей приходилось видеть их в лавке городского знахаря. Отвар измененных цветков принимали те, кому по жизни не хватало храбрости, но это если соблюдать дозировку, иначе можно было из «мышки» превратиться «во льва». А вот тычинки являлись концентратом магии разумного цветка и воздействовали на психику человека жёстче, губительнее, наделяя его не столько храбростью, сколько вводя в состояние агрессии, ярости, боевого безумия.

Княжна начала перебирать цветы, показывая Махе, что не стоит сейчас болтовнёй сердить лекаря и оказалась права. Он вернулся и, тихо стоя с чаном в руках, наблюдал за ними. Потом молча поставил чан и ушёл в конец вытянутого помещения, где у него были стол, скамьи и ширма. Там он занялся своими делами, но продолжал приглядывать за своими работницами.

Через час Маха с Анхой закончили отрывать тычинки и потирали пальцы, пытаясь избавиться от липкого налёта. У обоих кружилась голова и ужасно хотелось выйти на воздух, размяться, но им казалось, что это из-за напряжения в позе.

— Идите, вы сегодня мне больше не нужны, — неожиданно велел лекарь.

Обрадованные подруги с удовольствием выбежали во двор и наткнулись на отдыхающих активисток.

— Какие люди! — издевательски протянула одна из них. — Явились, чистоплюйки!

Не успела она ещё что-то сказать, как Маха зарычала, подбежала к ней и, резко дёрнув за волосы, стала таскать её за них. Все подскочили и бросились с кулаками на обычно тихую Маху, но тут с полубезумным радостным мычанием бросилась вперёд Анха. Она никого не хватала за волосы, но решительно изображала кулачного бойца, у которого целей — куда ни плюнь — попадёшь!

Маха от восторга хохотнула и принялась так же размахивать кулаками и ногами. Никто не ожидал такого отпора и бесшабашного веселья от двух самых безобидных персон. Женщины с визгом попятились, но Анха с Махой их не отпускали.

— Дурные! Отвязные! — кричали на них женщины, убегая со двора, и только когда никого не осталось, наступила тишина.

В дверях толпились кухонные работники и со смешанными чувствами таращились на них.

Анху бросило в пот, и она жестами попросила у них воды. Никто не посмел указать ей на колодец. Попив, она стала лить воду на руки и брезгливо морщась, оттирать цветочную липкость.

— Это они у лекаря отравились, — догадался кто-то, и во взглядах появилось сочувствие. — Дайте им больше воды!

Анху осенило, что что-то не так, только после того, как она услышала об отравлении. Сообразив, откуда истоки неистовой храбрости, она сама выпила много воды и заставила вымыть руки и напиться Маху. Их день закончился тем, что пожалевшие их повара сунули им в руки несколько морковок с огромной редькой и посоветовали идти спать.

Так завершился этот невыносимо долгий и трудный день для Махи с Анхой.