Глава 3 · Заводчик

«Самый крупный щенок в помёте может стать и сырым, к трем годам развалившись. Мелкий же, если выживет, зачастую всех перегоняет».

— Из «Сборника полезных наставлений псового ловчего»

Вывалив красный язык, Пустота легла на бок и тяжело, с присвистом задышала. Схватки. Они то накатывали, и тогда она глухо стонала, пыталась куда-то грести задними лапами, то отпускали, и собака прикрывала глаза и затихала.

— Она тут не издохнет? — прошептала Ольга.

— Массируй ей спину, — скомандовала подселенка, словно не услышав вопроса. — Круговыми движениями вниз, вдоль хребта. Медленнее, не части.

Взобравшись на кровать и устроившись там на коленях, княгиня Волынская мяла и гладила старую суку. Пальцы дрожали, но она старалась.

— Теперь задние лапы. Растереть каждый палец. Да поживее, не спать!

Взяла тощую лапу в ладони. Подушечки были сухими, потрескавшимися и горячими. Подселенка присвистнула. Ольга вздрогнула, втянув голову в плечи.

— Лысые ежики… Ты посмотри.

Княгиня послушно перевела взгляд. Когти на задних лапах отросли так, что загнулись вниз, впиваясь в подушечки. Один, на крайнем пальце, пророс почти насквозь.

— Господи, — прошептала Ольга. — Я и не знала…

— Теперь знаешь. Вот так выглядит результат издевательства над животными. У старых собак проседает свод лапы, и когти перестают сами стачиваться. Нужно за этим следить. — Ольга молча кивнула, и её невидимая собеседница замолчала. — Блох, кстати, нет… — задумчиво заметила она. — Что странно.

— На этих собаках не водятся блохи, — рассеянно отозвалась княгиня, осторожно ощупывая подушечки.

И, поймав на себе чей-то пристальный взгляд, она медленно обернулась.

В дверях стоял смутно знакомый мужчина. Точно знакомый. Кажется, он служил здесь когда-то садовником. Нянюшка привела его с собой, пока Ольга возилась с собакой.

Он был мал ростом и кряжист. Широкие плечи, крепкие руки с узловатыми пальцами, густая седая борода. Из-под кустистых бровей мрачно смотрели тёмные и очень внимательные глаза. Одет старый садовник был и добротно, и аккуратно: чистая рубаха, жилет, крепкие кожаные штаны. На левой руке тускло поблёскивало простое серебряное кольцо.

Вспомнила! Савва Исаевич. Он жил здесь всегда. Просто был, как сам остров Пантика[2] вместе с Киммерией[3], как старая липовая аллея, как руины усадьбы и псарен. Ольга никогда не задумывалась об этом и толком не замечала его.

— Гном, — ехидно прокомментировала подселенка. — Самый настоящий.

Княгиня моргнула. И правда, похож.

— Возьми за правило, козочка, внимательнее относиться к деталям, — наставительно произнесла невидимка.

— Блох на Пустоте нет, — повторила княгиня, краснея. — Никогда не было.

Савва Исаевич промолчал. В бороде спрятав понимающую ухмылку, он опустил на пол старый матрас, который приволок с собой. Расправив и отряхнув ветхую ткань наматрасника, молча выпрямился и отступил к двери, где уже показалась Федора Лукитишна.

— А я же тебе говорила, — ледяным тоном произнесла внутренняя Ольга. — Не смей вслух со мной разговаривать. Решат, что от всех свалившихся на бедную девочку испытаний ты всё-таки умом тронулась. Оно тебе надо?

— А разве я не свихнулась? С тобой разговариваю…

— На жалость мне не дави, лучше делом займись.

Ольга прикусила губу и снова склонилась над собакой.

Пустота подняла голову и проводила садовника долгим взглядом. Потом потянула носом и покосилась на старуху — беспокойства не показала: свои.

— Тише, милая, тише, — шепнула ей Ольга.

— Да, говори с ней. Знакомый голос их успокаивает, — отозвалась подселенка. — И массировать продолжай.

Федора Лукитишна тем временем достала из-за печки престранную вещь: плоскую глиняную пластину в форме трёхконечной звезды. Каждый луч её был загнут книзу. Старуха поставила звезду на стол, что-то беззвучно ей прошептала, и глина вдруг раскалилась докрасна.

Водрузив сверху медный кофейник, бабка достала со спрятанной за ветхой шторкой настенной полки большую жестяную кружку. Из носика кофейника немедленно показалась тонкая струйка пара.

— Магия, — изумлённо охнула невидимая Ольга.

— Какая там магия, — мысленно фыркнула Ольга Волынская, не забыв на этот раз промолчать. — Самый простой артефакт. Ты что, не заметила, как я грела себе воду?

— Не до этого как-то было.

— Тоже мне, наблюдательница.

Подселенка оскорблённо замолчала. Потом всё же вздохнула:

— Ладно, козочка, соглашаюсь, уела. Кофе в кружку и меду туда же. Если о нём не забыли.

Старуха, словно услышав их разговор, порывшись в глубоком кармане передника, вынула оттуда свёрток вощёной бумаги и развернула его. Внутри лежали соты, истекающие густым, тёмным мёдом. Ольга пальцами отломила кусочек и бросила в кружку.

Пустота подняла голову, ноздри длинного носа дрогнули.

— Хороший знак, — одобрила подселенка. — Суки в родах частенько сами пьют кофе. Попробуй поить её с ложки, только подуй, кипяток в рот не суй.

Собака пила кофе жадно. Тёплая сладкая жидкость исчезала мгновенно.

— Отлично. Ну-ка губу ей приподними… Видишь, порозовела. Сердечко мы подкормили немножко, теперь она справится. Я надеюсь. Лапы снова массируй.

Княгиня покорно последовала советам и сделала в точности всё, как было велено. Потом снова слушала неожиданную помощницу и снова поила, массировала, разговаривала. В какой-то момент она вдруг поняла, что думает только об этой собаке. Пустота словно вытолкнула собой все проблемы: и Мешерякова с его псами, и стряпчего с долговыми расписками, и ростовщиков. Думалось теперь только о том, как они справятся. Получится ли?

Пустота неожиданно забеспокоилась. Встала на лапы, завозилась в покрывале, начала его энергично копать. Раз, другой, третий. Уши прижала, язык вывалила красной лентой.

— Началось, — выдохнула подселенка. — Отлично. Уже очень скоро. Готовься.

— К чему⁈

— Принимать роды. Тряпки где? Чистые.

— Лукитишна! — выкрикнула княгиня дрогнувшим голосом.

Старуха уже стояла рядом со стопкой чистого тряпья. Савва Исаевич куда-то исчез, словно его здесь и не было.

— Слушай внимательно, козочка. Щенок упакован в околоплодный пузырь. Когда он покажется, надорвёшь его пальцами, чтобы щенок задышал. Главное — не трясись, у борзых бошки узкие, длинные, рожать их — одно удовольствие. Когда пойдёт щенок, принимай в обёрнутую тканью ладонь. Мокрого не урони. Пуповину сама оборвёшь. Поняла?

— Да, — одними губами.

— И не вздумай давать суке отгрызать пуповину. Отгрызёт коротко — будет грыжа. И послед жрать не дай. Ей это не нужно. Всё ясно?

— Мне страшно.

— Брось. Не ты же рожаешь. Не спать!

Пустота наконец улеглась, застонала протяжно и низко. И из-под хвоста показалось что-то мокрое, тёмное.

— Первый! — скомандовала внутренняя Ольга. — Принимай.

Дальнейшее княгиня запомнила урывками. Мокрая скользкая шёрстка под пальцами. Тельце скользнуло в ладонь и поместилось в ней целиком.

— Пуповина, — рявкнула мысленно подселенка. — На два пальца оставь. Оборви.

— Чем⁈

— Ногтями. Ну не зубами же. Давай, бестолковая. Кровь в пуповине отдай в сторону брюшка. Вот так.

Ольга, чувствуя, как пальцы скользят, оборвала пуповину. Послед отшвырнула в сторону.

Пустота, обессиленная, всё же нашла в себе силы приподняться и нервно заглядывала под локоть.

— Кто у нас тут? Кобель. Хороший парень. Крепкий, костистый, широкий, носатый. Половый в серебре[4]. Нос чистый. Прекрасно. Теперь отдай ей щенка, пусть вылизывает. Лишний раз не нервируем мать.

Княгиня положила щенка к животу матери, и та, тяжело дыша, принялась его рьяно вылизывать.

Второй пошёл труднее. Из надорванного пузыря показался хвост.

— Задом идёт, — прокомментировала подселенка со странным удовлетворением в голосе. — Ну а чего ты пугаешься? Половина щенков приветствует мир жопой. Давай помогай ей. Легонько. Лапы не трогай, за спинку тяни потихонечку, не спеши. Аккуратно! Вот так.

Но щенок не дышал. Вялый, как тряпочка, сдувшийся, мокрый.

— Он умер! — громко всхлипнула Ольга.

— Растирай! — рявкнула подселенка. — Тряпкой, сильно! Массируй спинку! Переверни и встряхни, в нос прямо дунь! Живо!

Княгиня послушно тёрла щенка тряпкой, давила на грудку, дула в крошечные ноздри. Руки дрожали, слёзы застилали глаза.

— Не реветь! Дунь ещё! Сильнее!

Пустота снова забеспокоилась, поднялась на кровати и заскулила, тычась носом под локоть Ольги. Княгиня силой уложила суку на место, придерживая плечом, а другой всё тёрла и тёрла щенка.

И вдруг раздался очень тонкий, пронзительный писк.

Ольга в ответ разрыдалась.

— Слава яйцам! — выдохнула подселенка. — Кто там у нас? Девка. Хорошая. Крепкая будет, если сразу так орёт. Половая в румянах[5]. Красавица будет, по виду так чисто борзая.

— Да, — даже мысленно отвечать сил у неё больше не было.

— Молодец, козочка. Отдай матери. Пусть теперь сама.

Ольга положила щенка к животу, и Пустота принялась вылизывать его так же исступлённо, как первого. Оба щенка тыкались в соски, попискивая и суча лапками.

— Проверь ей живот, — велел голос. — Тщательно всё прощупай. Может быть, ещё щенок.

Ольга, всё ещё всхлипывая, принялась осторожно прощупывать суке брюхо. Пальцы скользили по туго натянутой розовой коже.

— Ничего нет. Пусто.

— Хорошо. Теперь кофе. Отдай ей остатки.

Княгиня взяла у няни чашку с остывшим до тепла кофе, поднесла к морде собаки. Пустота принялась лакать жадно, громко хлопая языком.

— Вот и славно, — произнесла внутренняя Волынская. — Есть у вас тут ещё что-нибудь, кроме пшеничных сухарей?

— Есть, — тихо ответила Ольга. — Здесь есть козы. У них молоко. Я не ем козье. Не могу.

Подселенка коротко хохотнула.

— Да ты прямо-таки карикатурный персонаж, козочка. Этого не могу, этого не хочу. Такие не выживают. Есть будешь вместе с собакой, и не кривись. Твоё тело мне ещё пригодится. Обычные роды у суки, а ты уже дохлой лягушкой лежишь. — Она помолчала. — Овёс-то у вас тут есть?

— Есть.

— Попроси ещё принести овсяной каши. Суке мяса пока что нельзя. И не засыпай, рано ещё. Сейчас мы с тобой щенков прикладывать будем.

Уже очень скоро перед Пустотой стояла миска с творогом, варёными яйцами и тёплой простоквашей. Собака ела жадно. Щенки тем временем ползали у неё под боком, тычась носами в соски.

— Мальчишку бери и помажь ему нос молоком. На сосок надави аккуратно. Вот так. Обычная, в общем, история для давно не щенившихся сук, — подселенка охотно делилась своими знаниями. — Молоко у них туго приходит, щенков нужно прикладывать. Вот, умница, мальчик, всё понял. Хороший какой парень. А девка — ничего, раздышится. Но повозиться с ней точно придётся.

Ольга осторожно выдавила каплю молока и поднесла палец к носу второго щенка. Тот громко чихнул, но тут же зачмокал.

— Как ты можешь так о собаках? — прошептала она, бросив взгляд на старуху, но та отвернулась. — Девка, парень… Они же не люди!

— Заткнись, знаток людей. Собаки во многом лучше нас всех вместе взятых.

Ольга обиженно засопела.

— Вот только очеловечивать их действительно не надо, — задумчиво добавила подселенка, глядя на пасторальную картинку: Пустота, свернувшаяся клубком, и два толстых крепких щенка, припавших к её животу. — Тут ты права. Это я так, по привычке ворчу. Собака достойна того, чтобы оставаться собакой. Не стоит делать её жалким подобием человека.

Они долго молчали, каждая о своём.

— Как назовём? — спросила наконец княгиня. — Бездна и…

— Стоп, — прервала её подселенка. — У приличных заводчиков принято называть весь помёт на одну букву. Ладно, пусть будет Бездна. Тогда кобель пусть будет…

— Бес.

Внутренняя Ольга хохотнула:

— Жуть какая. Ну ладно. Пустота, Бездна и Бес.

— Старые имена из нашей родословной книги, — пояснила княгиня. — В этой породе так было заведено: давать страшные клички собакам. Всех уже не помню, но этих двоих я запомнила. Бездна была любимой собакой прадеда. А Бес — его отца.

— Значит, хорошие клички. С историей. Хорошо. Теперь давай убирать всё. Суку перенесём на матрас. Она тяжёлая, зови гнома.

— Ты же сказала, что я буду спать на полу…

— Если понадобится — будешь. Сука может с кровати щенка уронить. Так что считай — тебе повезло. Жопку понимай, козочка, нам остался последний рывок.

Вдвоём с совершенно бесшумно возникшим вдруг Саввой Исаевичем они переложили Пустоту на матрас. Сука не сопротивлялась, только вздохнула тяжело и тут же свернулась калачиком вокруг своих щенков.

Старуха ловко собрала грязные тряпки и исчезла. Гном ещё раз сверкнул глазами из-под бровей и выскользнул следом. В доме стало тихо. Только посапывание собаки и тоненькое, едва слышное попискивание щенков нарушало тишину.

Ольга сидела на полу, прислонившись спиной к кровати, и смотрела на них. Глаза слипались. Всё тело ныло так, будто по нему проехалась телега.

— Борзые, — прошептала она. — Теневые[6]. Если выживут… если выживут, они смогут ходить по теням. Как их предки.

— Значит, не просто собаки, — отозвалась внутренняя Ольга. — Я так почему-то и думала. Уж больно для выборзков[7] хороши… — Она помолчала. — Умница, козочка. Справилась.

— Я не справилась. Это ты.

— Нет. Руки были твои. Я только говорила, что делать.

Княгиня вытерла лицо рукавом. По щекам текли слёзы — она даже не заметила, когда начала плакать. Только теперь это были совсем другие слёзы. Вселенского облегчения.

— Слушай, — произнесла она вдруг. — Ты сказала, тебя звали так же, как и меня. Ольга.

— Да.

— Можно я буду звать тебя… как-то иначе? А то боюсь, что я всё-таки точно свихнусь.

Внутренняя Ольга хмыкнула:

— Зови меня Волей. Мой… любимый мужчина меня так когда-то прозвал. Я привыкла.

— Почему Волей?

— Волынская Ольга. Я не шутила, сказав, что мы полные тёзки. А теперь спи, козочка. Сегодня ты стала заводчицей. Поздравляю.

Княгиня ей не ответила. Она уже спала — прямо на старом матрасе, рядом с кроватью, где свернулась клубком Пустота с двумя щенками под боком.

Ольга-вторая ещё долго смотрела в потолок её глазами.

— А завтра, — произнесла она тихо, уже сама себе, — займёмся делами. Мужайся, малышка, грызть сухари я совсем не хочу.

⤟⤛⇜⥈⇝⤜⤠