Глава 4 · Лодочник

«Если сука не принимает щенка, чует в нём порок или слабость — не перечь ей. Сбережёшь силы матери на вывод для здорового помёта».

— Из «Сборника полезных наставлений псового ловчего»

Утреннее солнце ещё только наливалось жаром, а камни старой садовой стены уже дышали ночным холодом. Море внизу лениво облизывало светлый скалистый берег.

Ольга сидела на стене, свесив ноги в старых Гаврииловых сапогах, и смотрела на горизонт. Воля молчала.

Хорошо, когда есть с кем можно вот так, понимающе помолчать. Даже с голосом в голове хорошо.

Внизу, в сотне метров от маленького дощатого причала, покачивалась рыбацкая плоскодонка. Старик в драной соломенной шляпе и парень лет пятнадцати, босой, с закатанными до колен штанами, осторожно выбирали сеть. Тяжёлая, толстая, она шла тяжело, и если старик тянул молча, то парень всё время что-то кричал, но ветер сносил слова в море. В сети билась редкая серебристая мелочь.

Воля с чего-то решила, что это кефаль. Или что тут у них вместо кефали. Не то чтобы она точно знала, как выглядит эта рыбка, просто вкусное это слово хорошо подходило к чудесной картине.

Белые чайки сходили с ума. Они вились над лодкой крикливой стаей, пикировали к самой воде, выхватывали рыбу прямо из сети. Старик лениво замахивался на них веслом, но чайки его не боялись.

По кромке прибоя, где галька была ещё тёмной после отлива, брёл кот. Полосатый, облезлый, с оборванными ушами, он шёл походкой воителя, проигравшего очередную войну. Остановившись, лапой потрогал медузу, выброшенную волной, отряхнулся брезгливо и дальше побрёл. Пара чаек, сидящая на камнях, проводила его равнодушными взглядами.

— Красиво, — задумчиво произнесла Воля. — У вас тут кино можно снимать.

— Откуда снимать? — не поняла её Ольга.

— Неважно. Просто красиво. Ты каждое утро приходишь сюда?

— Когда не болею.

Воля не ответила. Смотреть на море чужими глазами было… странно. Чужой мир, чужое тело, а мысли — свои.

— К чему снятся щенки? — неожиданно спросила она.

Ольга моргнула.

— Что?

— Щенки. Мне сегодня снились щенки. Трое. Один чёрный, один белый, третий… не помню. К чему?

— К дружеской помощи, — машинально ответила Ольга. — Так моя матушка говорила, она любила утром за кофе вслух читать сонник, я и запомнила. Если снятся щенки — жди дружеской помощи с неожиданной стороны.

— Уже легче, — мысленно хмыкнула Воля. — А то я уж подумала, что к собачьей жизни.

Они снова замолчали.

Они были очень похожи. Настолько, что Воля, впервые увидев своё новое отражение в мутном стекле, едва не вскрикнула.

Она-не-она. Даже руки у них одинаковые: овальные ногти на всех пальцах, кроме больших, с круглыми. Четверть с хвостиком века назад она выглядела именно так: худенькая, большеглазая, белокурая. Потом… потом всё изменилось.

Что за магия подселила её в тело практически двойника? Или даже в её собственное, только в других декорациях? То, что это не сон, Воля уже убедилась. Сны, как оказалось, они видели с Ольгой совершенно разные.

Рехнуться.

Солнце поднялось ещё немного, и море из серого стало изумрудно-зелёным, как бутылочное стекло.

— Ты вчера наговорила много совершенно непонятных мне слов, — тихо произнесла Ольга. — И сегодня. Спасибо.

— За что?

— Я в тебя потому и поверила. Остаться в твёрдом сознании иначе непросто.

Воля мысленно усмехнулась.

Девочка умненькая. Поумней, чем я была в этом возрасте. Хорошо.

— Я же кинолог… ну, это такой человек, который занимается собаками. Псарь, если по-вашему, — тщательно подбирая слова, ответила она. — Есть кинол… псари, занимающиеся борзыми, — борзятники.

Ольга молча кивнула, не сводя взгляда с моря.

— Это целая культура. Люди эти… ну… они говорят на своём языке[8].

— Ты борзятник?

— Я? Нет, козочка, что ты! Просто в чатах болтали… Ох, лысые ежики, в обществе пересекались. Я там слов этих набралась. У меня тоже охотники, но другие.

— Ты сказала вчера, что цвет носа у Пустоты — по… подопрелая вощека. Переведи.

— Это значит, что пигментация носа ослаблена, мочка светлая. Обычно с этим бракуют.

— Переведи.

— Не пускают в разведение. Но у ваших собак всё непросто, хз что там в стандарте. К тому же, твоя Пустота очень старая, с возрастом это бывает.

Ольга промолчала. Потом тихо, будто оправдываясь, произнесла:

— Она ведь осталась последняя. Как я.

Воля хотела было сказать что-то резкое — про то, что сидеть и ждать смерти с моря погоды — это не судьба, а выбор. Но не сказала. Вместо этого спросила:

— Что у тебя вообще есть? Кроме суки, щенков и сарая, в котором ты спишь.

Ольга тяжко вздохнула, поморщилась и принялась перечислять.

Остров, на котором они жили, назывался Пантика. Четыреста квадратных вёрст скал, пляжей, садов, одичавших виноградников и пологого южного склона, где когда-то сеяли пшеницу. Принадлежал он Волынским по жалованной грамоте аж с романовских времён. Равно как и вся Киммерия — большой и богатый архипелаг. Ну… давно это было.

Теперь вся восточная половина острова была заложена по бумагам Императорского казначейства. А на оставшейся, помимо руин усадьбы — той самой, что была построена после Прорыва, а рухнула во время особенно сильного землетрясения через полгода после гибели Ольгиных родителей, — были ещё псарни, от которых осталась одна стена, конюшни, заросшие бурьяном, амбары с провалившимися крышами, деревенька — бывшее поселение для дворовых, ныне пустое, и даже гараж — да, самый настоящий, сложенный из дикого камня, с железными воротами, внутри которых пылился остов магического автомобиля ещё дедовских времён.

— А, и порт, — добавила Ольга.

Воля мысленно вскинулась.

— ЧТО⁈

Ольга гулко сглотнула.

— Порт. Ну… порт. Точнее, пристань. Малюсенькая. Два швартовочных места. Их арендовали. Тимофеем-лодочником.

— У тебя есть свой порт⁈

— Я же говорю — малюсенькая…

— Ты, владея островом… хорошо, половиной, и портом, грызёшь сухари⁈

— Кашу ем ещё…

Зарычала бы, если бы только могла, да вот голоса нет. Воле потребовалось несколько долгих минут, чтобы взять себя в руки и не орать на несчастную девочку. В сущности, будь ей сейчас те же нежные девятнадцать, смогла бы она совладать с подобным наследством? Нет. Это если себе не врать.

И когда она заговорила опять, тон её мысленного голоса прозвучал примирительно.

— Ладно. Разберёмся. Что из этого имущества заложено?

— Всё, — тихо ответила Ольга. — Кроме сарая, где мы живём. И Пустоты.

— Что именно — всё⁈

— Всё, что можно заложить. И перезаложить. И ещё раз.

— Бумаги-то есть?

— Понятия не имею. Наверное, есть, как не быть. Меня ими всё время пугают. В доме был сейф. Я… я туда не хожу.

— Почему?

Ольга не ответила. Но Воля и так поняла: руины дома были для Ольги символом того, о чём девочка не хочет вспоминать. Чего именно? Она потом выяснит. Пока же достаточно того, что при одном только упоминании о родительском доме Ольга сжимается в комок.

— Ясно, — сказала Воля. — Нам с тобой всё равно придётся туда идти. Но если не хочешь…

— Там… там опасно. Крыша.

— Ты просто отступишь и ничего не увидишь. Пойдёт?

— Сейф стоял в кабинете отца. Второй этаж, левое крыло, но лестницы все обвалились.

— Уже лучше, козочка. Завтра наведаемся. А теперь нам пора. Назад оглянись.

Ольга послушно развернулась и подняла глаза. Небо над крутым горбом холма, на котором стояли остатки усадьбы, угрожающе наливалось сине-сизым, как свежий кровоподтёк. Издалека доносилось глухое ворчание близкой грозы.

— Да, идём, — Ольга ловко спрыгнула с камня. — Пока нас не смыло.

Она двинулась вверх по тропе, через сад. Старые персики стояли в цвету. Виноградная лоза оплетала ржавую арку входа: когда-то здесь была калитка.

Ольга думала о том, что, наверное, это трудно — вот так, в новом мире, без тела. Воля — о том, что порт есть, а денег нет, и это надо срочно исправлять.

Бурая черепичная крыша сарая, ставшего Ольге домом, показалась из-под кроны раскидистой старой шелковицы. Уперев руки в бока, на крошечном крыльце стоял мужик.

— О, — насмешливо прокомментировала Воля. — Как ты популярна здесь. Каждый день ломятся мужики. Да какие! Лохматые, потные… брутальные.

— Снова спасибо тебе, — тихо ответила Ольга.

— За что?

— Когда я уже совсем решаю, что сошла с ума, ты каждый раз говоришь всякие непонятные слова. И я понимаю, что всё это — правда.

— Гостя ты ведь узнала?

— Ага. Тимофей, будь он неладен. Лёгок на помине.

— За аренду, как я понимаю, он тебе не платил?

— И не думал.

Воля хмыкнула.

— Уступи тогда мне. Я умею с такими беседовать.

Ольга молча вздохнула и отступила, смирившись. Зачем упираться? Сама она Тимофея побаивалась.

Закрыла глаза, рвано выдохнула и ощутила движение где-то под рёбрами. Почувствовала, как всё её тело уверенно наливается зрелой силой. Как плечи медленно расправляются, подбородок приподнимается.

— Эй, малец! — гаркнул мужик. — Хозяйка где?

— Тебе чего? — спросила она голосом ниже обычного.

Мужик этого не заметил. Сплюнул под ноги и вытер лоб рукавом.

— А тебе какое дело, сопляк? Хозяйку зови. Дело к ней у меня.

— Говори. Я передам.

Тимофей мрачно нахмурился:

— Ты глухой? Мне хозяйка нужна, а не ты. Зови давай.

— Она занята. Ты говори, я ей всё передам.

Тимофей снова сплюнул под ноги и шагнул ближе. От него потянуло портянками и перегаром. Любимый букет ароматов мужчин этого острова.

— Ну так передай. Скажи ей, что я своё требую. Долг свой пусть отдаст.

— Долг? — Воля подняла бровь. — Что-то ты не похож на того, у кого занимают князья.

— Ах ты!

Тимофей двинулся на неё. Был он выше на голову, шире в плечах, но Воля не дрогнула. Видала она и покруче противников, нежели этот… лодочник. Стояла незыблемо и глядела на мужика сверху вниз. Твёрдо, насмешливо и надменно. Как и подобает княгине Волынской.

Тимофей всё же это заметил и притормозил. Не отказало ему ещё чувство самосохранения.

— Пристань я чинил за свой счёт, — пристально глядя на Волю, сказал он. — Канаты причальные смолёные привозил. Камень, доски. Всё из своего кармана. А хозяйка твоя…

— Какие чудовищные расходы, — насмешливо перебила его Воля. — Верно, они не покрыли и половины доходов от пристани.

— Да! — радостно согласился Тимофей. — Я же и гово…

И осёкся.

Смысл сказанного дошёл до него позже, чем следовало. Рыхлое лицо его сперва вытянулось, потом медленно налилось яркой краской, и он кулаком замахнулся на Волю.

Та не дрогнула. Выбросив руку вперёд, ткнула пальцем в широкую грудь Тимофея и, прищурившись, рявкнула:

— Вот только попробуй меня тронуть, смерд вонючий! Я тебя…

Она не закончила. Взгляд Тимофея упал на внешнюю сторону её запястья, где яркой звездой засияла вдруг сложная белая руна.

Воле стоило немалых трудов удержаться и не заорать во всё горло от этого зрелища. Смогла. И гордилась собой.

Тимофей побледнел. Губы его задрожали.

— Вашсиясь… — пробормотал он, отступая назад. — Простите, ради бога, бес попутал… Я так просто зашёл… Передайте княгине моё почтение…

Скатившись с крыльца, он стремительно развернулся и побежал, громко топая сапогами и не оборачиваясь.

Воля опустила руку. Руна медленно гасла, ныряя обратно под бледную кожу.

— Эм… — произнесла она в пустоту. — Козочка, что это было? Я так пострашнела, что лодочник убежал?

Внутри хмыкнули.

— Ну… это руна. А я, в общем-то, маг.

— Час от часу не легче, — пробормотала Воля. — Ты просто шкатулка с сюрпризами. И заметь: уже второй день подряд от нас бегают мужики. Так и привыкнуть недолго. Но мне это нравится.

— Да. Смешно вышло.

— Заступай на своё место, — неохотно ответила Воля. — Пустота может почуять подмену и испугаться. Пошли домой — уже капает вон.

С неба и правда упали первые тяжёлые капли. Ольга — уже снова Ольга — торопливо толкнула дверь сарая.

В доме было душно. Пустота лежала на соломенном матрасе, свернувшись вокруг двух сонных щенков. Бес сыто посапывал, уткнувшись носом в материнский живот. Бездна, наоборот, лежала чуть в стороне, и из её ноздрей поднимались крошечные облачка сизо-лилового тумана.

Ольга присела на корточки перед матрасом. Протянула палец к Бездне. Та не проснулась, но облачко тумана дрогнуло и на мгновение потянулось навстречу, будто живое.

— Она холодная, — прошептала Ольга. — Вчера была тёплая.

— Сука её отодвинула. Плохо. По уму если, то таких щенков неразумно выхаживать. Суки чуют врождённые анатомические пороки куда лучше ветеринаров. Сколько раз я не бралась выкармливать таких щенков — никогда толку не было. Всё равно вырастали болезненными и слабыми.

— Мы что же, позволим ей умереть? — Ольга взяла щенка в руки, грея холодное тельце в ладонях.

— После всего того, что ты мне рассказывала о них… Думаю, дело в этом вашем, как его…

— Хаосе?

— Да, в этой потусторонней фигне. Кажется мне, что оно больше мёртвое, чем живое. Вот и суке не нравится. О, ожила. Посмотри-ка.

Щенок в руках Ольги действительно оживился, затыкался носом в подушечки пальцев, стал к ним даже пытаться присасываться.

— Давай-ка покормим её молоком.

Не отпуская щенка, Ольга сняла с полки глиняный кувшин с козьим молоком, принесённый садовником, и свёрнутую в несколько раз чистую ветошь. Воля командовала.

Уложить на колени, обмакнуть тряпочку в молоко, поднести к губам, не тыкать ею щенку в нос. Бездна зачмокала жадно, смешно перебирая передними лапами. Облачка тумана стали появляться чаще, но сама она начала согреваться.

— Живая, — выдохнула Ольга. — И ест хорошо.

— Молодец. Надо во что-то её завернуть.

Ольга достала из чулана старую меховую рукавицу и засунула в неё Бездну так, что наружу торчал только кончик носа. Пододвинула поближе к Пустоте. Сука повела ухом, покосилась на Бездну долгим, нечитаемым взглядом — и не отодвинулась.

— Признаёт, — прошептала Ольга.

— Не расслабляйся, — не согласилась с ней Воля. — Ещё всякое может случиться. Ладно.

Она оглядела сарай. В углу, на шаткой дощатой полке, стояла старая сковорода без ручки.

— Есть-то сами мы будем? Что там садовник твой притащил?

— Всё, как ты и сказала вчера. Творог, яйца, только утиные. Мука тоже есть. Но масла нет.

— Обойдёмся. Артефакт твой нагревательный работает? Значит, будут сырники. На сухой сковороде. Не бойся, не пригорят.

Ольга достала творог, яйца, муку. Воля командовала: смешай, вымеси, раздели на шарики, приплюсни. Руки у Ольги были неловкие. Первый сырник вышел кривым, второй — почти ровным. К третьему она приловчилась. И уже скоро в сарае запахло самыми настоящими сырниками.

— Расскажи мне про причалы, — сказала Воля, когда Ольга переворачивала сырник охотничьим ножом.

— Да я о них ничего толком не знаю… Видела издалека. Только то, что Тимофей этот — сын покойного Харитона, с которым заключался когда-то договор.

— Кем, ты, конечно, не знаешь?

— Ну… наверное, нашим отцом. Или дедом. А кем же ещё?

— Козочка милая, да кем угодно. Кузеном, двоюродным сватом. Бумаги нужны, без них мы никаких концов не сыщем. А Тимофея надо гнать. Он не арендатор, он паразит.

— Он может вернуться.

— Сомневаюсь.

— А если он всем расскажет? О том, что княгиня рехнулась и ходит в мужских портках.

— Тебя он не узнал, не выдумывай. А всё остальное… давай будем расхлёбывать проблемы по мере их поступления, ладно?

Гроза прикатилась, и небо рассыпалось, раскололось. Тяжёлые капли гулко забарабанили по крыше сарая. Ольга вздрогнула.

— Ешь давай, — Воля её отвлекла. — Завтра идём на разведку. Мне нужны бумаги.

Ольга взяла сырник. Откусила. Закрыла глаза.

— Вкусно, — сказала она.

— Ну ещё бы. Я, знаешь ли…

Она осеклась. За окном ударила молния, осветив на миг весь её новый мир: облезлые стены глинобитного сарая, набитый соломой матрас на полу, старую суку на нём и щенков.

— Расскажешь? — тихо спросила Ольга.

— Когда-нибудь. Не сегодня.

Гром прокатился над островом, и Ольге вдруг показалось, что сквозь него она слышит далёкий, пронзительный вой. Пустота подняла голову, насторожила уши и зашевелила хвостом.

— Говоришь, больше нет тут собак?

— Это… и не собака.

⤟⤛⇜⥈⇝⤜⤠