Глава 25

Это было первое упоминание Элли о моем покойном муже, и мне, пожалуй, стало даже любопытно. Сейчас, когда я понимала, что мы действительно выживаем, а не живем, мне казалось странным, что покойный барон совсем не позаботился о беременной жене. Да и руки были заняты, а голова свободна, потому я начала аккуратно выспрашивать Элли.

Многие вещи она не знала, но о многих говорила со слов прислуги. И не только Норы, а и других горничных. При ней вели беседы, не слишком стесняясь: что может понимать ребенок?! А у ребенка было мало жизненного опыта, зато прекрасная память. Да, кое-что она не понимала, а просто запоминала и теперь охотно делилась сведениями. Элли нравилось общаться. До переезда на нее обращала внимание только нянька, а этого девочке было мало. Играть же с детьми прислуги ей никогда не разрешали.

Опираясь на полученные от Элли сведения, я аккуратно задавала вопросы то Лесте, то Норе и со временем кое-что узнала о покойном муже. *** Жульф фон Розер вел совершенно обычную жизнь: занимался землями, присутствовал на крестьянских разбирательствах, верша правосудие. В своих владениях он был верховной властью. И, разумеется, имел любовниц среди селянок, которых периодически менял. Впрочем, по местным меркам это было почти нормально, тем более, что потом он давал за надоевшей женщиной приличное приданое. Так что они выходили замуж и спокойно жили дальше. Более того, попасть к нему в любовницы было очень даже выгодно. Он мог стать отцом кучи бастардов, если бы не одно «но»: одну из дам еще в самом начале своей удобной и веселой жизни он поймал на связи с другим. Она первая родила ребенка. С тех пор все дети оставались в деревне. По отзывам крестьян, господин Розер был не из самых плохих хозяев. Да и к женщинам своим относился весьма прилично, так что соблазнить барона мечтали многие девицы. Изменения в характере покойного барона начались еще до дня его свадьбы. После сватовства и подписания бумаг Жульф фон Розер успешно наградил и отпустил последнюю свою девицу и перестал наезжать в поисках новых «впечатлений». Когда ему приходилось вершить суд, что было обязательным правилом и по королевскому указу происходило не реже раза в месяц, был рассеян, улыбчив и очень снисходителен. Даже помиловал и не изгнал с земель браконьера, который признал вину и покаялся, что хотел, продав оленя, сделать подарок своей невесте. Раньше за такое грозил десяток плетей и приказ покинуть баронство немедленно. В общем, в городе и селах с любопытством ожидали новую баронессу, не предвидя для себя худого. Конечно, сплетничали, но вполне дружелюбно. Гром грянул сразу после свадьбы: молодой муж устроил дикий скандал и принялся пить. Вскоре завел себе любовницу в городе и приставил для охраны к ней собственных солдат. Говорят, девице даже на рынок и в храм Господа запрещалось ходить без сопровождения. Барон почти перестал интересоваться землями и на суд частенько приходил, будучи сильно навеселе. Зато привечал семью своего двоюродного брата Варуша, был имянарекателем* для двух его дочерей, дарил девочкам платья и украшения и даже оплатил пристройку к их городскому дому. Почтительно относился к невестке, жене Варуша, госпоже Белинде. Ругаясь с женой, что делал барон регулярно и не всегда приватно, он постоянно ставил госпожу Белинду в пример. О том, что и как случилось с невестой, а потом и женой барона, юной баронессой Любавой фон Розер, сплетничали много. Кто говорил, что он поймал ее прямо в день свадьбы целующейся с другим, кто говорил, что она не сохранила девственность и этим вызвала гнев мужа, кто утверждал, что от баронессы так воняет, что барон не может исполнить свой супружеский долг. В общем, народ развлекался, как мог. Факт остается фактом: беременности все не было, а через два-три месяца после свадьбы барон завел новую пассию, только уже не в деревне, а в городке. И ее бастарда признал сразу же после рождения. Мать умерла, отец забрал девочку в замок и заботился о ней. Весьма своеобразно, надо сказать, заботился. Нанял кормилицу и няньку, роскошно одевал и примерно с года брал малышку с собой по гостям, в отличие от запертой дома жены. Он как бы хвастался ребенком и её дорогими нарядами. Только вот дома девочкой не занимался совсем и даже видел ее не каждую неделю. Все это я предполагала и раньше, самым интригующим было то, что никому не было известно, что произошло на самом деле. Даже Лесте юная баронесса не рассказала, чем недоволен муж. Точнее, Леста знала, что он недоволен всем и сразу, что находит барон у своей жены множество недостатков и любит попрекать ее маленьким приданым, но вот первопричину этой озлобленности, ту самую точку отсчета, прежняя Любава хранила в тайне.

А я здраво рассудила, что теперь все это уже и не важно. Что было, то быльем поросло. Для меня важнее было наше общее «здесь и сейчас». Тогда я еще даже не подозревала, как я ошибалась. *** Группа под предводительством Нолана отсутствовала больше двух недель, но вернулись они с победой:

-- Значится, недалеко от того самого места и нашлась точка нужная. Сперва-то я даже засомневался, но там спуск вниз резкий, этакий обрыв небольшой. И местность, значится, дальше понижается. А с самой этой стены, значится, и бежит водица. Местами просто сочится, навроде как бы капели, а местами прямо течет. И эти ручейки объединяются внизу и дальше уже один ручей убегает. От мы тамочки, значится, и стали долбить.

Оно, конечно, первые дни камня не было. Все дерен, да корни сплетенные. Там и топоры, и лопаты пригодились. Дня через три только до камня дошли. Пласты-то все мокрые да тяжелые. Кусок, значится, мы здоровущий расчистили, и стало там этакую впадину в камне видать. Вот в нее и врубались.

-- Тяжело было? – я спрашивала не просто так. Нолан, пришедший с рассказом, был изрядно искусан.

-- Ой, светлая госпожа, там одного гнусу только – страсть сколь! Никакой, значится, управы на эту тварю нет! И хвойником дымили, и мазались всяким… А сперва еще и думали, что не там камень долбим: в щели этой почти сухо было. Но уж раз взялись…

Вот на четвертый день и хлобыстнуло оттуда. Сперва с утра тама Пертерсен и Вильк дробили, а мы куски оттаскивали. Потом передохнули, поели, да и с божьей помощью опять начали, только местами поменялись. Я только и успел несколько раз стукнуть, а оттуда воды струя. Тонкая, да бьет так далече! Даж спужались сперва… Ну, а еще несколько раз стукнули посильнее – поток и хлынул. Аж с ног сбивает! Мы давай наверх карабкаться… Ну, до вечера еще терпели–смотрели, что да как. Вдруг хужее станет? Ан нет, так, значится, и хлещет!

-- Скажи, Нолан, вода уходила или внизу собиралась в лужу?

-- Тоже я опасался, что с одного места, значится, перельем в другое. Нет, светлая госпожа, вся жижа эта уходила. Она, вроде, и не совсем вода – коричневая и воняет дюже худо. Тама ведь у дна растений гниющих богато. Вот куда ручей бег, туда и это все утекало. Тамочки уже и не ручей, а прямо речушка.

-- Весной нужно будет сходить и проверить, не забьет ли сток грязью и травой.

-- Это, значится, обязательно надобно!

Рассчиталась я с походниками, как и обещала. Оплатила даже первый, неудачный поход. И сверху по три серебрушки каждому. А Нолану шесть. Я поняла, что у меня в деревне появился еще один толковый и надежный помощник. ***

В общем, осень я встречала во всеоружии. Заполнялся погреб картофелем и морковью, насушено и засолено все, что можно, даже яйца, которые не успели съесть за лето, залиты в горшке известковой водой. Вроде как, таким образом до двух лет они свежие остаются. Но я знала, что они понадобятся нам зимой. А как путь установится, съездим в город. Я продам чеснок и закуплю муки и мяса. Голодать мы точно не будем.

Мне сильно повезло в том, что когда прискакал гонец от герцога, я была не на огороде, а сидела в кабинете, разбирая крестьянские договоры. Я пообещала, что съездим к городскому законнику и продлим на тех же условиях еще на десять лет, и собиралась сдержать слово. Взбудораженная Леста вбежала ко мне и доложила:

-- Светлая госпожа, там ить гонец прискакал! Сказывает, от самого герцога! Лично вас требовает! – и испуганно посмотрела на мои руки. – Ить как вас показать-то можно?! _________________ * Имянарекатель – аналог нашего крестного отца.