Глава 9
Провела рассеяно пальчиками по покрывалу, люблю его стелить поверх тонкого одеяла. И нежиться в чистом тепле, вспоминая наши мытарства на болотах.
«— Рашель, пожалуйста, соберись с мыслями».
Рука скользила по красивой вышивке.
«— пора начинать анализировать ситуацию»!
«— как получилось, что самый непредсказуемый из гостей остался в гостевых апартаментах»?
«— как выгнать его из дома»?
Соскользнула с кровати на прохладные камни пола. Прошлась по ним невесомо до ковра грубой местной работы. Он сразу мне глянулся, как только его доставили от мастеров: — цветочные синие гирлянды были перевиты светлыми лентами на зелёном фоне рисунка. Огляделась. Спальня пустовала. Кормилица, намаявшись со мной вчера в купальне, спала у себя в покоях. Мари ещё не приступила к обязанностям моей главной придворной дамы, которая была у меня в наличии в единственном числе.
Я провела руками по сухим волосам, распуская слабое плетение кос. Молочного цвета, мягкие и шелковистые, они приятно скользили по спине. Взглянув на себя в отражение, увидела не просто внешность, но и будто внутренний свет — в таком состоянии легко мечтать и творить.
Накинула капор на батист ночной сорочки.
— Казнить: — нельзя помиловать…
— Казнить нельзя — помиловать.
Глянула на себя ещё раз в настольное зеркало.
Результат всех вчерашних усилий налицо. Девушка, смотревшая на меня из зазеркалья, была не то чтобы красива, просто…
Индивидуальности в её облике, хрупкости и утончённости было предостаточно.
— Рашель, что ты там шепчешь?
— Казнить или помиловать? Вот в чём вопрос. Он не может исчезнуть бесследно. Нельзя его оставить в гордом одиночестве в склепе! Хотя бабуля наверное будет и не рада такому соседству. Любимца короля Испании однозначно будут искать. Его экипаж и прислуга квартируют у нас в замке, лошади получают достойный уход в конюшнях. Его должны видеть все, кто приехал вместе с ним: — грум, охрана. А если?
Задумчиво застыла, а, затем сведя брови, посмотрела сестре в глаза. Решения, которые мне предстояло сейчас принять, касались не только меня, но и тех, кто был рядом. Трезвый ум, он нужен был как никогда.
Необходимо было выработать стратегию, способную противостоять баррикадам, которые вновь городила перед нами судьба. Умение вовремя реагировать — это не вопрос простого выбора, это в нашем случае правда жизни.
Внутренний голос подсказывал: — риск велик, но бездействие за собой повлечёт ещё большие потери.
— Клэр, милая…
— Не называй меня так… Ты пугаешь этим свою любимую сестрицу. Что вы задумали, герцогиня? Вы будто подкрадываетесь этим голосом как Гретта.
Девушка отпрянула от меня.
— Твои записи с бабушкиными лекциями о ядах…
— Лекции — это что?
— Уроки или рассказы, записанные в тот момент, когда рассказчик тебе их повествует.
— А-а. Они в надёжном месте.
— Ты должна их прочесть…
— Я помню всё и без прочтения записей, даже изобрела новый состав и испробовала…
— На ком?
Девушка молчала, взвешивая степень предстоящей своей откровенности.
— Поверь, я ничем не рисковала. Будешь опять хмуриться? Не скажу всей правды. Знаешь, она тоже бывает разной.
— Нет, конечно, это нам ни к чему, начнём спорить, все тогда сбегутся и нам не удастся посекретничать. Мы же договорились: — обо всём друг другу… ничего не скрывая.
— Это мессир Готье.
— Что⁈
— Вот тебе и что. Разве я могла поступить иначе? Он так кричал по ночам. Ему снилась Гретта, и он бредил ею, боясь засыпать. Говорил, что она дьявол и её призрак по ночам обвивает его холодным хвостом.
— А сейчас, он?
— Готье не вспоминает о ней. Четыре дня сводный наш дядюшка принимал мои капли и вуаля, он спокоен как «весь Британский флот».
— Нельзя повторять мои поговорки, особенно про флот Британии.
— Почему?
— Они враги как для Франции, так и для Испании. И весьма воинственно настроенные. Во что ты подмешивала свои капли?
— В питьё. Говорила, что это полезный отвар ягод дикого шиповника. Они схожи по аромату с моим снадобьем.
— Послушай, нам необходимо осторожно поговорить сейчас с Марком. Он прислуживал сеньорам — гостям за обедом вчера. О чём они вели беседы? Что писали? Я просила его быть скрытным и не показывать вида, что он брал уроки испанского языка у шевалье и иногда слушал мои попытки учить язык самостоятельно.
* * *
Следуя всем традициям испанского двора, который многое перенял из устоев марокканцев и османов.
Определяя тем самым для жизни мужское и женское крыло во дворцах; проживая отдельно юная герцогиня, оплакивающая свою почтенную бабушку, скорбела в своих покоях.
Они не выходили с сестрой на люди.
Женщин в принципе практически было не видно в замке. Только некоторые из прислуги скользили мрачными тенями, опустив голову, и дон Диего де А’сера, наслаждаясь уже, как несколько дней тишиной и уютом, откровенно скучал.
И всё же был полон ожидания. Из Брюсселя должен был приехать очень нужный человек. Он точно знал, где необходимо искать, то, что, по их сведениям, находится именно в этих стенах.
Основательных раздумий любимца Его Величества короля Испании осторожно касались многие вопросы, которые начинались со слов:
«— а что, если…»
Ведь прошло уже немало лет.
Юная, очень нежная, с глазами испуганной лани; вконец запутавшаяся тогда Шарлотта де Монморанси, она уничтожила все их письма. Наследница очень благородной семьи не писала более никогда писем, боясь повторить ошибку своих юных лет, которой они воспользовались для шантажа.
Женщина, пережившая недолгое, но всё же заключение вместе со своим супругом, была очень осторожна, понимая, что на кону всегда стоит её жизнь и жизни её близких. На вопросы иностранных послов ныне она не отвечает, занимаясь воспитанием наследников славного рода принцев Конде.
Мадам уединённо живёт в шикарном замке поместья Шантийи. Она недосягаема для них в своём величии.
Человеческие судьбы, как карты в руках у гадалки, мелькали перед глазами шута.
«— а что если, именно золотом короля Генриха откупилась юная герцогиня де Антрага» от неугодного жениха? Значит, они с сестрой знают всё'?
«— ведь речь идёт о дневниках и письмах, а там имена…».
Что и говорить, суровый и хромающий от ранения граф Лоренсо де Оливарес особо не подходит на роль супруга для столь юного создания. Он не обворожит её, не разговорит до венчания. И в этот раз ей не отвертеться! Иначе всегда мрачный, молодой король Франции многое узнает о проделках её неугомонного предка. Да и бабка-ведьма, захороненная вместе с гадом из самой преисподней, явно посмертно «потянет» на костёр инквизиции своих внучек.
Рука коснулась бокала, мужчин отпил limonade.
— Восхитительно. Эти пузырьки, как от вин из Шампани, они сводят меня с ума. До окончания строгого траура придётся пожить в этих стенах, но мне и не жаль потерянного времени. Результат превзойдёт все ожидания. А далее дон Лоренсо найдёт способ разговорить свою юную супругу. Только вот которая из сеньорит придётся ему более по вкусу?
«— я и сам их толком не видел, если честно, а, впрочем, какая разница, проживание вдали от всего света сделает их весьма сговорчивыми, венчание состоится при закрытых дверях, в узком семейном кругу. Решительность его племянника ещё не таких учила уму-разуму».
Он вспоминал рассказы графа Лоренсо — бывшего капитана военного галеона. Власть над пленным врагом приносила ему удовольствие. Истязания захватывали и возбуждали. Захваченных в бою женщин, он считал своим трофеем. Особо несговорчивых ломал и принуждал к близости, а после продавал в гаремы Марокко.
«— малышка надоест ему быстро, знавал он и красивее дам, открыв все свои тайны, она скоро окончит свои дни взаперти в башне над склепом. Именно это сооружение подойдёт для таких целей как нельзя лучше».
Удивляясь, помня себя очень деятельной натурой, сеньор в который раз опять засыпал днём.
«— годы и хорошее питание берут своё, и всё же я вздремну».
* * *
— Четыре дня прошло. Клэр, ты обещала. Усиль дозу, он ожидает этого сумасшедшего графа из Брюсселя. Весь наш план трещит по швам. Королевский шут — идиот, он шепчет о своих интригах и происках. Он бредит мечтами о насилии во сне. Дядя говорит, что этот ужас не для ушей благородной мадемуазель. Добавь каплю опиата в свой limonade. Как я ему скажу о посланнике короля Испании, если он вполне адекватен?
Клэр совсем уже не напрягалась от моих словечек, она просто впитывала их, на раз, два, три.
— Нет. Рашель подождём. Не ты должна говорить, не нужно, чтобы он тебя видел. Адекватен он или нет: — я не знаю, как устроена память человека, но, увидев тебя, он точно всё вспомнит. Пусть барон скажет: — " якобы, возвращаясь с охоты, он видел гвардейца, что вёз тот нечто важное в Брюссель. Посланец явно спешил'… Дядя должен несколько раз вспоминать про его любимого короля. Говорить и так, и эдак, допустим, за совместным ужином и принятием вин. Опиат… Ему нужно ввести маленькую дозу в кровь, а не в бокал. Но как?
— Маленькую? Да он здоров как буйвол, хоть и жалуется на боли в суставах. А ещё мессир Готье не ел тогда толком ничего, исхудал вон как, а этот прикладывается ко всему подряд… ест не в себя! Нет, не в кровь. Та травка деда Антрага' которая освобождает разум от тревог. Необходимо её внести в его сигары! Виконт, он знает, как это работает.
— Не будем его втягивать. Эта история только нашей семьи. Сами справимся.
Кивнула в согласии, надеясь на то, что сестра явно понимает, о чём идёт речь.
* * *
«— король, задумал что-то, новый план: — уже несколько посланников тайно отправлено в Брюссель, что главный шут королевства делает в этом захолустье»?
Наслаждаясь очередной послеобеденной сигарой, расслабляясь и уплывая в мечты, он вдруг решил ехать немедленно. Убеждение, что его рука самым странным образом съехала с той важной точки, в которой он управлял буквально всем, вырвалось в один большой порыв.
— Ваша милость, барон де Клермон, завтра я должен быть в Брюсселе. Этот напиток восхитителен! Мне кажется — он обостряет ум. Это просто открытие. Что сказал вам тот конный гвардеец, который спешил в Брюссель?
— Ничего. Позвольте! Сеньор был верен своему королю! Он даже не представился мне, потому как чрезвычайно спешил. Знаете, милейший, места наши не совсем проезжие, есть и получше дороги в Брюссель. Порой смотришь по сторонам: — ни одной живой души, только вороны кружат. Чёрные. А тут за неделю третий человек из Мадрида. Ваш король весьма настойчив в своих желаниях.
— Загостился я в ваших краях. Вы человек широкой души. Хозяйки в вашем замке не хватает. Женитесь! Барон!
— Ни к чему мне это.
Мужчина махнул рукой.
— Кому я нужен? Вдовец. Моей Луизы не вернуть.
— Не скажи… Вы хороши собой, месье. У вас вон и повариха умелая, а это весомый фактор в наши дни. Мои сигары, они настраивают на нужный лад, сегодня я в ударе советовать и вещать правду.
— Согласен. Аромат от них кружит мне голову. И я вновь хочу сказать хвалу вашему правителю. Монополия Испании на продажу кубинского табака, это золотое дно, скажу я вам. А что сеньора инфанта и её дамы в Брюсселе? Расскажите. Говорят, она красавица.
Шут затянулся сигарой. И новое ароматное облако окутало его буквально через долю минуты. Мужчина словно ловкий акробат… Так казалось ему. Умело маневрировал между словами и жестами, заставляя пропитанное дымом пространство дышать духом беззаботности. Ему так хотелось рассказать важное…
Нужно было только вспомнить что.
Каждое новое облако дыма, медленно поднимающиеся к потолку, могло стать целой рифмой… или музыкальным аккордом в его исполнении.
Шут в неге прикрывал глаза и тянул тонким голоском наивный напев:
— Не зна — аю.
Как можно мне о том судить?
Давно я не был при дворе мадам инфанты. Забыл я лик её прекрасных дам.
Но в этом разве суть беседы нашей?
Велите, ваша милость, готовить мой рыдван.
Господь поможет мне вояж столь скучный пережить.
Как быть?
Нет власти надо мною у других.
И только ветер, что с гор спустился второпях…
Ветер….
Проказник ветер…
Мм.
Не суть!
Он нравился сам себе.
Пафосно пошатываясь, давно уже одетый шут покинул уютное кресло.
«— не дойдёт, в третий раз уже собирается, святой наставник, я вина забыл ему налить»!
«— запах алкоголя, он должен разить прислугу наповал»!
— Храни Господь вашего короля и его столь уважаемую в народе сестру. Многие лета им!
— Аминь!
Выпив до дна огромный бокал, невысокий мужчина на удивление очень правильно и ровно направился к дверям с вензелями.
— Уже всё готово?
— Как вы и просили уважаемый сеньор.
— Вот только я вспомнить не могу…
Дон Диего, повернувшись, напряжённо всматривался в кресло, которое только что покинул.
— Почему-то, мне кажется, я должен ожидать с вами приезда важной особы… Вы ждёте кого-то барон?
— Никак нет. Это король Испании ожидает вашего приезда, сеньор советник, сдаётся мне: — вы зря собрались в Брюссель. Ваши бумаги и сумка, вот они. Вчера вы говорили про Мадрид.
— Мадонна! Видит бог, я спешу.
Ещё глоток доброго вина, кусочек сыра… и мужчина, прихватив свои сигары, ковыляя короткими ногами, покинул гостевые покои.
Как темно в коридорах и холодно. Будто ветер гуляет и осенней стужей холодит помещение.
Никакого уюта. Одни серые камни.
Холодная и до мозга костей бесчувственная Фландрия. Какого ляда он торчит здесь? Ожидая очередного ливня и распутицы на дорогах.
* * *
— Что он будет делать в экипаже всю дорогу? Это почитай больше недели пути.
— Спать, Рашель. Его вырубит буквально через четверть часа. Главное, чтобы успел отдать приказ следовать в установленное место.
— А сигары? Они все с начинкой?
— Ну конечно. Как я могла угадать, к какой он протянет руку? Если применит их по назначению все, то…
«— станет зависимым».
— Думаю, будет искать подобные. И не находить. Не знаю, как это повлияет на его самочувствие. Я бы, конечно, понаблюдала.
— Клэр. Вторая часть плана самая сложная, у нас на рассуждения времени нет совсем. Главное — мы его помиловали.
Сестра с улыбкой поймала мой взгляд.
— Что же, поднимайте мост, господин барон, замок должен быть непреступным и безлюдным. Хорошего пути, сеньор шут, привет Его Величеству!
* * *
Мы дали отпуска всей прислуге.
Капризный, вечно голодный, охочий принимать горячие ванны сеньор из Испании и мадемуазель Клэр-виконтесса д' Люмьер вымотали всех своими приказами за последние две недели. Люди с улыбками облегчения и надеждой в глазах уезжали в деревню к семьям.
Устали все.
Сияла кухня чистотой и закрывались двери в нежилые идеальные помещения. Беглая служанка настороженно смотрела в мою сторону во время завтрака в столовой для служащих. Но приказы в её отношении не поступали. Охрана, как и прежде, следила за каждым шагом женщины.
Священник и тот отпросился под шумок к своему бывшему соседу барону N*…. Уезжая на несколько дней в дальнее поселение, пожилой, мужчина тревожился о многом. Всё было так, будто он уезжал навсегда.
Замок готовился к зимней спячке, и у всех было такое чувство, что к долгому одиночеству.
— Дядя, о каком доме в Вероне говорила упокоившаяся герцогиня? Её слова были о том, что вы знаете о строении в чужом городке всё.
— Не дом — это вовсе, глухая стена и двор — каменный мешок. А ещё торговые склады на первых этажах.
— Он пригоден для проживания?
Мужчина неопределённо взмахнул рукой, как когда-то шевалье.
— Стоит на берегу реки Адидже, которая с давних времён создаёт проблемы буквально всем из-за своего быстрого течения. Со стороны площади и улицы к строению и не подобраться. Только по воде.
— А мост?
— Виднеется вдали. Вы что замыслили, ваша светлость? В непогоду осеннюю в дорогу собрались? До Парижа в разы быстрее доберёмся.
— А в Париже, что нас ожидает? Наследие герцогской короны? Оно повсюду.
— Здесь, в замке зимовать нужно. Ваш дед в Вероне торговые дела вёл. Кожу закупал, ядра и мушкеты. На складах купцов привечал, вино рекой лилось. Местные красотки ластились к мужским рукам, надеясь на выгоду от своих услуг. Негоже благородным девицам там находиться, уж лучше придорожная харчевня. Слава у того района в городе нехорошая, опять же говор чужой. Да и по горным дорогам в позднюю осень, без знающего человека…
— Не нравится мне этот интерес со стороны испанцев к нашей семье. Так и предателями прослыть можно, сами слышали, что сеньор бормотал в бреду. Куда дальше следовал товар из Венецианской республики?
Мы склонились над картами в библиотеки. Всё, что было найдено, расстелили на столах.
— Марсель.
Палец дяди упёрся в город-порт.
— Это точно! А затем мы следовали в горы верхом на жеребцах и не могли задерживаться в том строении более двух или трёх недель. Совсем немного: — будто приезжая в гости. Это была уже вовсе не Франция. Так говорил герцог.
— Это был город?
— Совсем небольшой. Скажем так поселение: — построенное дорогими домами и церквями из камня.
* * *
Не прошло и двух недель, как задуманное нами стало претворяться в жизнь. Со всей округи в замок потянулись монахини. Они сопровождали беспризорных детей из Лилля и Руана, Амьена и Бове.
Дети в основном были девочками. Измождённые, голодные, одетые в лохмотья, босые, с лихорадочно горящими глазами. Их отзывали и уводили осторожно с паперти, желая оградить от влияния когорты нищих, вызволяли из борделей. А иногда просто соглашались забрать у родителей, которые с надеждой, услыхав о том, что благородная герцогиня открывает приют, смотрели в глаза служителям церкви.
Из Бетюнского монастыря приехала мать-настоятельница всё с теми же блондинистыми послушницами. Только вели они себя уже по-другому, смиренно вслушиваясь в каждое сказанное мною слово.
Матушка выбрала их всех из своего окружения: — жить в таких условиях девушки и не мечтали ранее. Мы с мадемуазель Клэр обрядились всё же в рясы, приводя в исполнение план женщины, которая умудрилась отхлестать меня по щекам в своё время. Объясняли происходящее трауром по герцогине и примером инфанты из Брюсселя.
Сложно было, из этого вечно снующего с важным видом женского сообщества, с первого взгляда определить, кто является хозяйками имения.
Дочери близ живущих баронов изъявили желание заняться благотворительностью. Я понимала их — хоть какая-то светская жизнь в обыденности — полной непроходимых дорог, навоза и всё увеличивающегося поголовья скота. Урождённые баронессы: — у них вовсе не было надежды на достойный брак в этой глуши, а возиться на фермах с хозяйством претило.
Мы брали их на службу с одним условием: — девушки должны были передать послушницам все свои знания о плетении кружев и создании гобеленов, которые впитали с рождения от своих матерей, старших сестёр и бабушек.
Итак, убрав в хранилища все предметы роскоши, мы распределили помещения под спальни для девочек, монахини должны были находиться с ними круглые сутки. Одинаковые кровати из свежо обработанных досок с матрасами, набитыми чистой конской шерстью, стояли рядами в больших кельях. В столовой, что расположилась возле кухни, встали грубые столы, которые также должны были использоваться для занятий по письменности.
По сути: — это был огромный интернат для тех, о ком забыла позаботиться судьба.
Отмывали и избавляли от вшей и лишая вновь прибывающих существ без устали. Я не могла о них говорить по-другому. Обязательно всех регистрировали, записывая данные, которые можно было вытащить из испуганно сомкнутых детских губ.
Кормили и отпаивали настоями из трав. Баловали сладким мёдом и выпечкой. Каждый вечер я проводила медицинский осмотр. Хорошо, что девочки поступали небольшими партиями.
Мы учили их чистить зубы, следить за чистотой рук по несколько раз на день; не подтираться нижними юбками после интимных процедур; не ругаться матом. Пользоваться полотенцами и не спать на полу; кушать ложками, ходить строем, стирать каждый день своё бельё. Содержать в чистоте не только комнаты для проживания, но и все отхожие места в пансионате.
Время неукоснительно отсчитывало минуты каждого дня.
Я ждала…
Ждали все наши.
Мы спешили, и в ход шли все запасы сукна. Девочки, которым исполнилось уже десять лет, должны были уметь обслуживать себя сами: — шить, молиться, готовить пищу, следить за садом и замковой территорией, работать в хозяйстве и соблюдать неукоснительно все нормы гигиены.
Иглы сновали как заведённые, пополняя запасы простыней и тёплых пледов; нательного белья и монашеских одеяний любого размера.
Наша маленькая ферма была предметом особого восторга, и дети готовы были не спускать с рук крольчат и утят целыми сутками.
Весь этот большой организм начинал работать под нашим надзором. Он будто заводился каждое раннее утро в часовне во время молитвы очень опытным мастером и был похож на часовой механизм. Девочки привыкали к дисциплине, контролю и скромной, но сытой жизни.
Мадемуазель Мари сразу отбирала одарённых детей, и они часами занимались с ней и ещё двумя монахинями музыкой и вокалом. Клэр объясняла нескольким послушницам под запись всё, что она знала о лечении травами, мёдом и многими производными от смешивания этих продуктов.
И вот так долго ожидаемый нами священник наконец-то приехал с представителем Ватикана. Так сложилось, что на юге Франции ещё со Средних веков существовало графство Конта-Венессен — историческая область к востоку от городка Авиньен. Оно на протяжении полутысячелетия принадлежало римским папам и как бы правители Франции ни пытались…
* * *
Уединившись в кабинете герцогини, мы зачитали договор о хозяйственном владении всем имуществом. Нашим с Клэр имуществом. Договор должен был работать на протяжении двадцати пяти лет. Я «рожала его» в муках творчества и законопослушания, не поднимая головы днями и ночами.
Члены моей семьи, являлись попечителями всех девочек и монахинь и имели право в любое время приезжать с проверками. Имели право жить на территории замка столько, сколько нужно, однако все подати баронов, живущих теперь уже на монастырских землях, должны были поступать в казну пансиона, а если выражаться точнее, то под учёт матери-настоятельницы. Контроль над тратами я хотела осуществлять один раз в год.
Договор был прописан собственноручно, он занял около двадцати листов.
— Что взамен, ваша светлость? Вам к лицу одеяние монахини. Постриг? Одна из лучших должностей, учитывая ваше с сестрой происхождение?
— Благодарю, святой отец, за понимание. И за то, что вы откликнулись на нашу просьбу практически незамедлительно. Ваше предложение лестно для меня, но…
Обернулась и встретилась взглядом с сестрой. Я будто вопрошала. Она кивнула в согласии.
— Мы сироты с виконтессой. Как и многие из тех, кого приютили эти стены. Плохо знаем светскую жизнь при любом королевском дворе Европы; интриги и страсти пугают нас. Не готовы мы ко многому. Вы спросили про постриг. Это решение, если оно придёт… то его не стоит торопить искусственно. Слишком ещё молоды мы для таких поступков, однако и общение с мужчинами нам в тягость. В определённом ключе оно может привести к непоправимым ошибкам, и мы порой не понимаем причин, по которым, к примеру, сеньоры из Брюсселя вдруг стали наездами посещать нас. Они ведут беседы, не желая покидать молящихся в трауре жителей этого дома, грешны в чревоугодии, распитии вин и потреблении сигар. Мы просим защиты и соблюдения тайны нашего пребывания на землях графства Конта-Венессен. Освобождения от плат непомерно больших податей в казну Ватикана. По сути это обмен, но мы не требуем от вас предоставления недвижимости. Не судите строго и не спрашивайте, где мы остановимся. Я подготовила дополнительное соглашение к основному договору и готова выслушать причины, по которым вы вдруг не готовы принять нас под свою незримую опеку. Обещаем, в свою очередь, порядочное поведение и проживание под чужими именами, которые безусловно, будут подтверждены документами.
Прелат молчал, не ожидая такого поворота дел. Он мог не принять нас под своё крыло, прекрасно понимая, что отыграть всё назад будет очень сложно. Мы не выгоним сирот на улицу в самый последний осенний месяц. По сути, мы оставили себя без дома, рискнув всем. Он в который раз читал дополнительное соглашение.
— Ваша светлость, но ведь вы можете и не покидать эти стены, занимаясь воспитанием юных созданий, которые обрели дом, заботу и веру в Господа только благодаря таким вот вашим решениям.
— Это так. И я думала над этим, но боюсь, что господа из Брюсселя не оставят так просто свои мечты о том, что эти земли должны влиться в испанские колонии. Они небольшие и совсем не плодородные, но как заноза, знаете-ли в пальце. Мешают осознавать собственное величие.
Я предоставила вниманию мужчины соглашение с благородным идальго де Сандовал о расторжении не освещённого церковью брака.
— Он был венчан? Овдовел? И вновь посмел претендовать на первый договорной брак? Разве договор не был расторгнут ранее?
Я слегка пожала плечами.
И вновь тишина. Как же не хотелось впускать ему мирское в свои владения. Молодой король Франции, потакая своей матушке и супруге, весьма терпеливо относился к их пребыванию на землях Прованса. Что тянулось за этими юными особами, коль они так неутомимо «сжигали мосты за собой»?
— Мне нужны сутки. Я должен всё обдумать.
— Не смею больше вас тогда задерживать, падре. Вам предоставят лучшие покои в замке.
Не подала ему прибор для того, чтобы он поставил подпись на основном договоре.
— Дитя…?
— В случае вашего несогласия мы с виконтессой пересмотрим некоторые пункты основного договора о ведении хозяйства в замке. Это мы обсудим с вами завтра, ваше преосвященство. Боюсь, что у нас гости. Я слышу шум из основной залы.
Было ли недовольство от результатов этой беседы? Не скажу, что я испытывала негатив. Понимала. Не мог прелат — вот так быстро согласиться. Сдаётся мне, что небольшое поселение на холме под горой Ванту, недалеко от старинного города Авиньен хранило тайны не одного рода.
«— всё имеет свою цену, служитель папы должен взвесить, просчитать, и осознать масштабы этого обмена, он безусловно сделает за эти сутки свою проверку основных средств, которые поступают в их владение на долгие двадцать пять лет».
* * *
Не спеша, шла на голоса с первого этажа в сопровождении ещё четырёх таких же фигур в тёмном.
Было такое чувство, что меня и виконтессу Клэр д' Люмьер размножили на своеобразном сканере. Всюду были наши клоны. Мы не зажигали ярко свечи, придерживаясь воспоминаний о том, как нас пытались заменить.
Кстати, совсем нечаянно выяснилось, кем: — служанка, что так спешила покинуть замок после смерти герцогини, как оговаривалось выше, имела дочь. Возможно, ещё одного незарегистрированного должным образом потомка рода де Антрага'. Если честно, я уже и не удивлялась плодовитости наших мужчин. Родной сестрой она мне была или двоюродной, тётей ли кузиной — неважно. Ведь данный факт не мог стереть ту ненависть с лиц дам, с которой они обе взирали на тоненькую фигурку в чёрном. В тот вечер я бесконечно долго слушала их упрёки о том, что герцогиня так и не узнала о существовании ещё одной внучки.
Они приняли с матушкой принудительный постриг и были отправлены в Бетюн на покаяние и заключение. Я была в своём праве принять это решение. Налицо был сговор с целью пожизненного устранения наследниц древнего рода.
Мать — настоятельница Бетюнского монастыря была поражена происходящим. И тихим голосом уповала на Господа нашего, который помог ей в своё время избежать участия в столь изощрённо разработанном плане.
Бившаяся же в истерике женщина производила впечатление на тот момент совершенно выжившей из ума особы, которая рассчитывала на слишком многое в этой жизни. Она без устали шептала о тайнике и золоте, которое принадлежало совершенно на равных правах, и её дочери тоже, водила руками по стене комнаты, в которой её содержали, а после садилась на пол, медленно раскачиваясь.
— Он обещал содержание и титул…
Перед их отъездом я всё же решила разрешить все недомолвки.
— Досточтимая матушка Беатрис, пожалуйста, провидите расследование на правах хозяйки этого заведения. Пусть вскроют наконец-то все имеющиеся тайники в замке, о существовании которых знает эта особа, но мы даже не подозреваем. Возможно, я не права и мой отец, как она утверждает, соблазняя её, оставил что-то на содержание ещё одной своей дочери.
— Но ваша светлость, это очень семейное дело. Огласка…
— Оно уже вышло за рамки семейственности и требует вашего суда, сударыня. Я слишком предвзята к этим дамам. И не верю уже своим ощущениям.
Итак, все тайники были пусты. Я и не ожидала, что их такое множество в замке. Безумная служанка дамы Саломе' Шабо металась по комнатам, открывая их в самых случайных местах, а послушницы, осеняя себя крёстными знамениями, шептались о её одержимости.
Малышки разбегались, прячась в музыкальном классе и на кухне. Многие затаились в пошивочной мастерской.
Мы с Клэр, понимали, что это часть плана, что столь жуткая история всё равно выйдет за эти стены и станет достоянием гласности. И всё же в недоумении, молчали в своём кабинете.
— Я была уверена, что знаю обо всех тайниках…
Это был удар по её самолюбию, Клэр была безутешна. Она хмурила брови и вновь слушала шаги по коридорам строя догадки, куда в данный момент направилась процессия.
— Спокойствие дорогая, оно нам понадобиться ещё недели две. Всё когда-нибудь заканчивается. И этот день подойдёт к своему логическому завершению.
— Угу. Ло-гич… кому.
Крик ярости, который раздался далее, ввёл в ужас слишком многих присутствующих при расследовании. Мы примерно понимали, что сейчас видит содержанка моего отца в покоях той дамы, которой она служила много лет.
Вернее, извините: — любимая женщина моего отца. Я позволю себе этот сарказм.
Её взору предстала картина из искусно сожжённых дневников Шарлотты де Монморанси. Мы старались это сделать так, чтобы сохранить остов того прекрасного блокнота, плотные листы которого хранили страшные откровения прелестницы. Мадемуазель Клэр рыдала над их содержанием. Для неё это был прекрасный роман, написанный рукой главной героини. Нежный и чувственный.
— Я создам, там в горах, портрет влюблённого короля у ног прекрасной и юной дамы.
Шептала она в тот вечер.
Я же, аккуратно составляя список из имён заговорщиков, также сжигала преступного содержания письма. Сам факт, что они находились в нашем доме, говорил сам за себя. Они не достанутся никому, долой грязный шантаж и домогательства. Все украшения и золото мы изъяли, клятвенно обещая использовать это состояние только на благие цели.
* * *
Итак, я возьму на себя смелость продолжить.
Это последний сюжет перед нашим долгим путешествием в никуда.
Последний сюжет второй части моего повествования.
Как вы помните, мой дорогой читатель: — я, не спеша, шла на голоса, звучащие с первого этажа, в сопровождении ещё четырёх таких же фигур в тёмном.
Мысли о том, что мне нужно будет провести весь вечер, за копированием договора об аренде нашего с Клэр имущества, не беспокоили меня. Мы были готовы и к такому повороту событий.
Да.
Вторая версия договора оставляла за мной право на сбор и распределение всех податей от крестьян, арендаторов и баронов, проживающих на моих землях. Заметьте: — арендаторов. В том числе это касалось и представительств святой церкви. Я не собиралась с сирот брать деньги, однако же, мною предусматривалось определённое производство старшими девочками и послушницами пансионата. А вот уже фламандское кружево, скатерти и вышивки — это совсем другой вопрос. На эти предметы искусства всегда был спрос.
Ступив на последние ступени грандиозного сооружения, на котором любила останавливаться бабуля, взирая на всё вокруг, я вдруг ощутила прилив беспокойства. Детский говор в главной зале сменился поистине оглушающей тишиной.
Мы ожидали последний приезд в этом году малышек из нищенских кварталов Парижа. Их приходилось отлавливать просящими подаяния возле церквей и на помойках; также они любили прятаться в гончарных печах, остывающих и совсем безопасных на их взгляд. Дикие, не знающие материнской ласки, как зверьки, девчушки сбились в зловонную кучку из лохмотьев и запахов немытых тел. Они боялись оставаться посередине зала, но не решались сделать даже шаг в нашем направлении.
Но не это вдруг привлекло моё внимание.
Их сопровождал высокий мужчина, опирающийся на трость. Взгляд сеньора скользил по залу, как будто он искал нечто более ценное, чем жалкие создания, которые его окружали. Тени размытых фигур, идущих в его направлении, сливались с обстановкой, которая была лишь обрамлением для его величия.
Он, явно доминируя, остановился, поправил жёсткий кружевной воротник своего идеального камзола и продолжил путь, уверенно выделяясь на фоне этого хаоса.
Девочки, хоть и не помышляли о попытках привлечь его внимание, все же опускали глаза и казались в разы ниже, когда мимо проходил его мрачный силуэт.
Постепенно сеньор приблизился к исходной точке, где стояли мы. Происходящее становилось всё более пронзительным, как натянутая струна, в воздухе витала напряжённая тишина.
Глупая мысль о том, что этот воротник в его гардеробе явно не из той оперы, что он скорее хищник по своей сути, нежели дамский угодник, посетила и вылилась только в одно слово.
«— оборотень».
Потому как в этот момент наши взгляды встретились. И их поединок было невозможно прервать. В тишине пространства, где время теряло свои привычные очертания, я будто узнала о нём больше, чем он знал сам. В моей душе на один очень долгий миг поселилось испуганное и одинокое существо, оно искало укрытие от внешнего мира, и чем больше я размышляла, тем яснее становилось, что его страхи были моими собственными.
И я боролась с ними, сдерживая дыхание.
Голос матушки Беатрис прервал этот немой диалог, он помог мне осознать: — что только одна из всех послушниц, не опустила скромно головы, она напряжённо с вызовом, молча смотрит незнакомцу в глаза.
Конец