Глава 8

Старинный город когда-то благородного Брабантского герцогства, что принадлежал в эти годы испанской короне, встретил вымотанных от бесконечной скачки всадников холодным и по-осеннему злым проливным дождём.

Ветер, проносящийся по узким улочкам, казалось, пытался ворваться в закрытые на ночь двери каменных домов.

Протяжно скрипела чердачная фрамуга на островерхой крыше дома, что стоял около городской ратуши. Радуясь сумеркам, желая быть неузнанным, ветер пробирался под плащи и накидки прохожих. Спешившие в столь позднее время редкие путники и одинокие всадники, плотнее укрывались от того, кто холодил им спины, заставляя вспоминать с сожалением о прошедшем лете.

Он гулял по площадям и паркам и гнал людей к тёплым очагам их домов.

Прилетевший с моря, несговорчивый, он будто взялся соперничать с тем, кто, роняя столь часто в последние дни свои запоздалые слёзы, нещадно лил их на всё вокруг.

Как же угнетали непогода и холод, заставляя привыкших к теплу сеньор — испанцев крепче сжимать поводья застывшими ладонями и поддавать шенкеля уставшим лошадям.

Путешествующие продолжительное время, они вспоминали в сердцах весьма нелестно, столь ловко опьяневшего дона Диего де А’сера, спящего сейчас в уюте и тепле совсем не большого укрепительного сооружения, что независимо расположилось между двух рек Фландрии.

Широкополые шляпы сеньор давно уже приобрели весьма жалкий вид, перья на них свисали ничтожным подобием былого великолепия, поля, пропитанные влагой и отяжелевшие, грозили в один прекрасный момент полностью скрыть окружающий мир от глаз всадника.

Перед сознанием всё чаще вставал изысканно накрытый стол и удивительно юный повар, поднимающий начищенную до блеска пузатую крышку над блюдом. Оно было полно копчёных колбасок, острых на вкус и очень ароматных. Мясная нарезка и овощи, приготовленные особым образом на решётке в печи, будоражили сознание.

Доброе вино…

Ох!

Пришло вдруг понимание, что не нужно было так спешить и уезжать, выполняя навязанное им желание девочки-герцогини. Не выгнала бы в непогоду. Это ведь простая истина и условия гостеприимства во всём мире.

Приказала бы поднять мост, приготовить купальню и покои: — это дало бы возможность мужчинам чувствовать себя в полной безопасности те несколько дней, что нужны были для отдыха.

Корреспонденция Его Величества подождала бы. Отчего-то вспомнилось письмо шута — дона Диего де А’сера, которое он вложил в основной пакет со всеми письмами, и просил передать личному советнику короля по всем военным делам в колонии.

Генерал Филипп-Шарль д’Аренберг был «тёмной лошадкой», но очень ловкой и умной, он дослужился до рыцаря ордена Золотого руна и первого советника короля. Доподлинно было известно его участие во многих заговорах против военных действий Испании в Европе.

Генерал отчего-то считал, лучшим условием для страны: — дурной мир с любыми странами и врагами, нежели завоевательные войны. Этого доказать не удалось, заговоры искусно скрывались, их следы ложно уходили в Британию или в Париж. Однако его во всём поддерживала сестра короля — инфанта Изабелла, считая, что Испания сейчас не в том финансовом положении чтобы воевать.

Вокруг генерала вилось несколько высокопоставленных адъютантов, прошедших проверку сражениями на суше и на море, верных ему до мозга костей. В памяти всплыло некрасивое лицо первого помощника и дальнего родственника генерала.

Он был так похож…

Верно он и шуту-дону Диего де А’сера родня!

Высокий жилистый мужчина, закалённый в сражениях, получивший ранение в ногу, опирающийся на шпагу — трость, был примерно одного возраста с маркизом дель Вильена. Он оставил галеон, которым командовал и списался на службу при дворе в Брюсселе.

«— опасен», — так казалось всем, кто пытался хоть раз выдержать его взгляд.

Трость в его руках несомненно была прежде всего оружием, которым он владел виртуозно.

Про родственность двух знакомых особ вывод напросился сам собой. Они действительно отдалённо были схожи с любимцем короля.

Однако, что же в том письме?

Дон Диего накатал его второпях, перед самым принятием пищи. Что-то подсказывало промокнувшему и совсем околевшему бывшему супругу герцогини, что его содержание касается той, что так гордо вела с ними беседу в своём кабинете.

А ещё он вдруг точно осознал, что дон Диего не собирался продолжать путешествие вместе с ними.

И не пьян он был вовсе…

* * *

Королевская резиденция, расположенная на Куденберге, небольшом холме в том месте, где находится королевский квартал Брюсселя: — пристанище одной из самых влиятельных женщин в Европе.

Удивительной красоты сооружение смотрело на город тёмными окнами. Всем было известно, что после похорон своего супруга, инфанта всё своё свободное время посвящала урегулированию мирных отношений в Нидерландах.

Несмотря на необходимость погружаться в рабочие вопросы ежедневно, отдаваясь полностью этой рутине, женщина тем не менее осталась верна себе и присоединилась к ордену. Таким образом, она стала всеми почитаемой монахиней.

Покойный супруг, герцог Альбрехт вряд ли был светским человеком при жизни. Он часто жаловался на здоровье, страдая от подагры. Большую часть своей молодости мужчина провёл в молитвах и рясе духовного лица. Отдав преемнику свою кардинальскую должность, он вступил в правильно выбранный королём для него, брак. Который в принципе сложился только из-за того, что и инфанта, и герцог были людьми весьма обязательными. Однако эти отношения были поистине воплощением уважения и любви к друг другу.

И после смерти супруга Изабелла была верна данному когда-то слову.

А так, в Брюсселе при дворе можно было уловить испанскую речь, ей в унисон звучало фламандское наречие; шёпот французских и итальянских аристократов; английских дипломатов.

Можно было несколько раз за день в приёмной зале инфанты увидеть озабоченное лицо Пауля Рубенса не только живописца и рисовальщика королевской семьи, одного из основоположников и главных представителей искусства барокко, но и дипломата — посланника инфанты в Гаагу по самым важным вопросам.

И всё же при всех своих достоинствах: испанской помпезности, и достижениям удивительного успеха в вопросах внешней политики, двор в Брюсселе многие посланники других государств ассоциировали со строгими католическими монастырями.

Дамы и кавалеры держались на почтительном расстоянии друг от друга и поощрялись более к мессам, нежели к увеселениям и ухаживаниям.

По последним данным около двадцати придворных дам инфанты решились присоединиться к ней в монашестве.

Именно к этому двору отправились когда-то беглые принц Конде и его супруга Шарлотта де Монморанси.

Французский король, потерпев неудачу в любви, вы уже знаете мой дорогой читатель, как говорится «основательно слетел с катушек» и грозил всей Европе на старости лет войной.

Испанцы знатно напряглись тогда. Это подтвердят вам многие историки. Хотя мнения тут расходятся на то она и история, но нам оттого «не холодно и не жарко». Потому как вдруг очень вовремя всё закончилось тогда кинжалом Ривальяка на улочке Ферронри в Париже и король Генрих…

Ах, бедный король!

Да что уж об этом.

Не будем бередить воспоминания о прошлых временах.

«— дела давно минувших дней», — так скажет гениальный поэт-классик в будущем. Нам бы вот только разобраться с наследием это кошмара.

Однако теперь вы имеете полное представление о придворной жизни как при дворе Испанских Нидерландов, так, наверное, и в самой Испании.

Посланники короля, приехавшие с важной перепиской и указаниями, были делом обыденным. Депеши разбирались и принимались в работу практически еженедельно. По ним принимались решения и раздавались приказы…

Бюрократия уже тогда не дремала, скажу я вам.

А потому, никто особо не собирался отворять ворота королевской резиденции в столь позднее время для наших сеньор.

Решение остановится в корчме «Гусак и вертел», не без известной, скажу я вам, было обоюдным. Оно возникло у путешественников неспроста и практически одновременно. Верно их пустые желудки нашептали им эту подсказку.

Уже сложно было сказать, чего хотелось больше: спешиться и предоставить возможность своим ногам занять то положение, которое им было даровано от рождения нашим создателем, или положить в желудок что-то тёплое, весомое и очень вкусное. А ещё хотелось снять с себя мокрые одежды, согреться в сухом и тёплом облачении и уснуть сном праведника.

Или хотя бы сном дона Диего де А’сера, будь этот хитрец трижды неладен.

— А укрепительный пост, что достался герцогине по наследству от бабушки в разы стал лучше. В наш первый визит он был будто неживым, и уж точно не столь уютным.

Маркиз дель Вильена спешился и, обтерев мокрое лицо батистом платка, стащил на землю сумку с корреспонденцией. Она была приторочена к боковине его жеребца и покрыта непромокаемым кожухом.

Сейчас им предстояло под косыми струями дождя, спасаясь от ветра, пробежать от навеса для лошадей до корчмы.

— Я так вам скажу, кузен. На обратном пути мы однозначно проведаем бывшую родственницу.

— А стоит ли?

— А почему нет? Благородные титулованные сеньориты одиноки и весьма небогаты. Не удивлюсь, если им в скором времени понадобится помощь и забота состоятельного опекуна.

— Боюсь, что нас могут опередить. В ваших чаяньях, маркиз есть слабое звено.

Видно было, что это неприятная фраза кузена поразила маркиза в самое сердце. В котором ещё жила надежда: — в одно прекрасное утро встретить старшую госпожу — прекрасную виконтессу д' Люмьер. Он хотел просто насладиться обществом девушки. Что в том плохого? Почему утром?

А он и сам не знал.

Как мы видим, ещё один испанец вдруг предался несбыточным мечтам. Красота девушки была тому виной.

— Отчего вы так думаете, наш благородный идальго? Мне кажется, о существовании выживших потомков герцога де Антрага вообще никто не знает.

— Есть сомнения в отношении одной депеши, что находится сейчас в этой сумке, мы сами предоставим её, возможному противнику, любимец короля не зря отдавал предпочтение винам покойной герцогини. Но и не предоставить адъютанту генерала послание нам нельзя…

* * *

Проснувшись, смотрела на расположившуюся рядышком безмятежно спящую Клэр. Она проникала в мои покои в любое время дня и ночи. А я всё равно продолжала их закрывать, думая вечерами о том, что проникнет только она.

Другим это точно не под силу.

Задумавшись, вспоминая себя в тот день на берегу океана, я вдруг будто не смогла избавиться от нахлынувшего: перед глазами стояла маленькая девочка в вельветовом синем платье и стеклянная, со сколами фигурка поросёнка в её ручках, которой она колотила по старому подоконнику в маленькой квартирке своих родителей — военнослужащих. Ожидая, когда вернётся мама из гарнизонного магазинчика, она тихо плакала, стоя босиком на низкой табуретке. Удивительно, но я видела себя и со стороны, и будто изнутри…

Именно так я осознала себя там, в прошлом, а вернее, в будущем. В другой жизни. До этого момента не помнила вовсе, что происходило. На тот момент мне было года два с половиной.

Это тоже момент «подселение души»? Как это происходит?

'— с какого возраста начинает помнить себя ребёнок?

Что о нас и о семье может рассказать Клэр? Если уехать в Париж и скрыться в многолюдном городе от таких вот визитов, насколько это опасно'?

Понимание, что испанцы не отстанут, приходило и отпускало. И казалось, что всё уляжется, само собой. А после вновь сжималось от тревоги сердце.

— Прости меня, Рашель.

Обернувшись в сторону сестры, я встретилась с ней взглядом.

— Свет моих очей…

— Не заговаривай меня как ребёнка. Простила?

— Конечно. А почему я должна это делать?

— Я знала про золото, что ты отдала вчера благородному идальго. Ты сказала во время нашего побега из Руана, что в сундуке, лежит всё, чем мы владеем.

— И ты посмотрела?

— Да. Отомкнула замок с помощью… неважно.

— Конечно, неважно.

Я улыбалась.

— Надо было тебе всё рассказать подробнее. Я хотела, честно. Но мы откупились от них. Надеюсь. И это главное. Во всяком случае, сеньор подписал все документы.

— Ты честна со мной, а я….

В голосе сестры звучала неподдельная горечь.

— Я гадкая, не такая, как ты, Рашель. Я стараюсь, но не получается. Что-то сидит внутри и диктует своё, а потом. Потом уже поздно раскаиваться. И можно только надеяться, что ты вновь простишь меня.

Тишина.

Не ожидала, что всё так повернётся. С вечера искала весомые слова с оправданиями, желала, чтобы сестра поняла меня. А вышло наоборот.

— Есть только одна возможность всё исправить, душа моя.

— Да? Всего одна? А если…

— Не торгуйся. Всего одна! Мне кажется, что лучше сразу всё рассказывать друг другу. Все тайны.

— Тогда это уже и не тайны вовсе.

— Так-то да. Но и вдвоём хранить их намного легче. Поверь.

Клэр уже не лежала, она сидела, закутавшись в одеяло; серьёзно смотрела мне в глаза. Склонилась набок голова, девушка принимала решение.

Её процессор работал.

Дальнейший рассказ неугомонной сестры потряс меня до глубины души. Сказать, что пазлы головоломки, которую вершители судеб разбросали в разные стороны, соединялись и становились одной целостной историей, не приходило пока в голову.

И всё же:

— Она в бешенстве и ярости металась по комнате. Царапала и кусала себе кисти рук и била себя по щекам. Не поверишь, но спрятавшись за плотным пологом её кровати…

— Клэр, ты рисковала. Зачем пробралась в её покои? Она была не в себе!

— Не знаю, как это происходит. Просто вижу очередное препятствие и… Зачем они запирают двери? А после зашла бабуля и с размаху влепила ей пощёчину. А затем опять! С силой! Как она посмела поднять на тебя руку? Я бы убила эту мерзавку. Я с тем и пришла к ней! Её увели и заперли в другом месте.

— И?

— Обыскала её комнаты, так как это делала ты всегда. Простукивала и продавливала. Подносила горящую свечу, смотря на пламя. Оно дрогнуло. Что-то снизошло на меня. Нашла тайник. А в нём дневник Шарлотты де Монморанси, шкатулку, полную украшений. Это подношения влюблённого короля Генриха. Золото. Его в разы больше того, которым ты откупилась от неугодного супруга. А ещё несколько писем.

— Писем? Шарлотта была в этих стенах?

— Одну только ночь. С супругом. В непогоду они попросились и нашли в замке пристанище. Как я понимаю: — она не могла в Брюссель везти весь этот груз. Ей было всего шестнадцать лет, практически как тебе сейчас. Шарлотта была напугана происходящим, это точно. Она ощущала себя наживкой для Его Величества. А письма их писали заговорщики. Но никак не наш дед. Вначале я всё перепрятала, стараясь понять, кто ещё знает о тайнике. Затем узнала: — всех, кто служил в позабытом замке в те дни, их уже нет в живых. Только преданная дама Саломе' Шабо, всегда услужливая и столь надёжная, могла пролить свет на происхождение этого тайника. Но где гарантия, что и она не была участницей заговора? Почему тайник оказался в её покоях? Возможно, она только нашла его в другом месте и всё перенесла к себе. И всё же, если она в Брюсселе приняла постриг, то, возможно, кто-то по её наводке попытается проникнуть вначале в замок, а после изъять доказательства на виновных в убийстве короля.

— Поэтому ты и взъелась на её служанку?

— Да. Она что-то знает и молчит. Сидит под стражей, отрабатывает свой хлеб и всё же: — очень зло смотрит и молчит. Я узнала: — в соседней деревне у неё есть ребёнок.

— Что ты задумала, Клэр?

— А что задумали они? Ты не знаешь главного: — испанцы уехали не все.

— Что?

— Мужчина, похожий на одинокого нищего в Руане, что был на паперти в тот день, когда мы искали дом деда… да это точно он. Невысокий, странно сложенный. Я ещё тогда его приметила. Да его ни с кем не спутаешь!