Глава 1
Суровое море в Нормандии окутано серым туманом, в него гляделось, как в огромное старинное мутное зеркало, не менее серое, затянутое мглой, бескрайнее небо. На линии горизонта они, становясь одним целым, запирали сознание живших в этой бухте людей на замок. Казалось, в целом мире никого не существует более. Не успев достигнуть берега, океан местами встречался с высокими, практически чёрными скалами, на которых сидели безмолвные чайки.
Они без устали наблюдали за волнами, а рядом восседали большие их сородичи с длинной шеей, которые, развесив по бокам костистые крылья с мокрыми перьями, в таком своём безмолвии существовали, наверное, всем ветрам назло. Сколько было в этих фигурах трагизма на фоне еле видной, огромной, оборотной стороны луны.
На берегу тускло горели фонари, в руках носивших их одиноких людей. Они освещали что-то важное и столь необходимое для себя. Узкая береговая линии их вместила немного. Зловещие тени — местные жители. В песке и мелком гравии, уходящем под волну, которая накатами омывала каменисто-песчаный берег, их корявые палки разгребали завалы из морских водорослей, от которых шёл въевшийся в одежду и воздух, а ещё, наверное, и в кожу людей, запах гниения.
Словно слепой котёнок, прозревая, знакомилась со всем заново, задавая бесконечные вопросы. Ожидала, что мне подскажет ответ на них прибой волны, но лишь слышала её скорбный шум, который напоминал о холодной бесконечности океана. По всем признакам было раннее утро.
В памяти мелькали картинки. Я будто задремала, обретя тепло под старой, похожей на брезент тканью, которой была накрыта ещё и рыбацкая лодка. Дырявая, она нашла своё пристанище в прибрежном песке, среди высоких кустов шиповника. Её дно было наполовину занесено мокрым мелким гравием, в котором преобладали чёрные гранулы и пустые расколотые раковины — моллюск. Сейчас же, вспоминая, как со вчерашнего вечера небо было затянуто чёрной мглой, понимала, что всю ночь бушевал шторм.
Вспоминала?
Нет.
Именно понимала.
Вспоминала я нечто другое, ощутив себя вдруг в теле практически ещё ребёнка, а вернее, будет сказано, подростка. С удивлением перемешивала видения и чувства: что помню себя другой, взрослой. И в ином времени. И будто это уже когда-то было со мной.
С удивлением смотрела на молодой месяц на фоне, будто оборотной стороны другого спутника.
С какой-то жуткой беспомощностью видела жизненные сюжеты этого ребёнка: то как ночью, пригибаясь под ударами неугомонного ветра, сгорбленная мужская фигура спешила к маяку. Она шаталась порой в пьяном угаре, но всё равно шла к своей цели.
Зачем? Ответ лежал на поверхности. Это был смысл жизни всего этого скудного поселения из семи или восьми рыбацких семей.
Они давно уже не выходили в океан за рыбой; — Зачем? Ведь только стоило в сильный шторм зажечь маяк и подать знак о наличии безопасной бухты, в которой наверняка можно переждать волнения, и посёлок будет обеспечен на многие месяцы жизни. Я будто слышала алчное ожидание всех живущих в нём. Они смотрели, подняв голову, на маяк из тёмных проёмов своих лачуг.
Ждали.
Дно усеяно рифами, они уходят в высоту и вдаль острыми клыками акульих зубов. Неужели для того, чтобы после ходить вот так по берегу, разыскивая останки тех, кого вынесет после трагической встречи с подводными чудовищами, стоит жить?
Я видела глазами этого подростка трупы богато одетых людей, их вещи, засыпанные песком. Мокрые, грязные — потрёпанные беспощадной волной. Местные собаки помогали в поисках, они скребли тонкими длинными лапами песок, их крепкие, будто только для этого созданные когти, вызывали чувство омерзения; шкура на боках животных с облезлой шерстью самым непонятным образом крепились к их рёбрам.
Вечно голодные существа ожидали поживы.
Боялась предположить самое страшное и увидеть, что могло служить для них пищей.
И вновь осознание: решительное и беспощадное — это уже было со мной. Девочка, будто обладая скудностью мышления, не могла анализировать происходящее, она просто существовала и воспринимала всё как должное.
Женщина, у которой «я, а вернее, этот ребёнок» жил, чистила и приводила в порядок когда-то дорогой бархат и кружева, которые совсем недавно были, будто пропитаны песком и солью. А затем я тоненькой иглой аккуратно чинила пострадавшую ткань, готовя одежды для того человека с непомерно длинным лицом, мелкими глазками и испанской бородкой.
Это занятие было бесконечным. Перед моими глазами мелькали девичьи пальчики.
Мои.
Он всегда приезжал в нашу бухту: — на третьи сутки после шторма. Вначале виднелся вдали парус небольшого рыбацкого бота, а затем приходила шлюпка, и я ловила взгляд его невозможных глаз: он, пригнувшись, входил в низенькую дверь рыбацкой хижины, отодвигал рукой сеть, которая служила пологом. Брезгливо взирал на земляной пол и очаг.
Именно этот человек давал мне осторожно, чтобы никто не видел, серебряную монету и гладил, как обезьянку, по лицу, приподнимая подбородок, заглядывая в глаза. Он шептал что-то о том, что всегда любил женщин, красивых и ярких, и обещал, что я буду, несомненно, такой и что в будущем мы обязательно одарим друг друга чем-то непонятным для меня, но явно очень нужным для него. Он обещал меня научить всему. Чужая тётка в это время выходила из дома.
Я видела её довольную ухмылку.
А его тонкие губы шептали:
«— Я заберу у тебя самое дорогое. А взамен, в счёт будущих наших любезных привязанностей»…
Он хрипел от тихого восторга, когда, сидя на табурете, притянув меня к себе и зажав тонкую девичью фигурку в старых оборванных вещичках, своими длинными ногами в высоких сапогах, вешал мне (ей) на шею цепочку с маленьким кулоном. А после, каждый свой приезд мессир Дюссо оставался со мной наедине и просил расстегнуть ворот рубахи. Медленно. Смотря ему в глаза.
«— Облизни губки».
Шептал.
И причина была всегда одна: он хотел видеть свой подарок.
Она (я) не понимала подтекста этих слов, а он любовался на подрастающие крохотные грудки девочки лет четырнадцати и, облизываясь, просил хранить себя именно для него.
Нужно ли уточнять, что украшение было найдено местными жителями в песке после очередного шторма? Маленькое изделие из серебра, не придала значение, что за подвесная часть была на цепочке, потому как, только увидев в памяти лицо соблазнителя, поняла, что нужно бежать.
* * *
Она: — что, была рядом в сознании этого тела, недоумевала и сомневалась моим решениям, ожидая сегодня, ближе к полудню, ещё одну серебряную монетку за то, что покажет себя. Своё тело, ей тоже это нравилось. А я с ужасом понимала, как он корёжит ещё сильнее её юное сознание, приучая продавать себя уже в таком возрасте.
Приказывала ей (себе) указать безопасное место в посёлке или его округе, и тот тайничок, в котором подросток спрятала серебро.
Она металась внутри себя, не понимая происходящего, шептала вдруг о том, что у неё жутко болит голова. Что она не хочет так думать и покидать посёлок. Что к вечеру будут сжигать ведьму — безумную жену мессира Брюно, опять одержимую страшными видениями.
Кровожадность вдруг затмила её сознание, она помнила крики другой жертвы и запах горевшей плоти, голодный вой собак и крики зевак.
У меня кругом от этого шла голова, вдруг подкатила дурнота, я боялась смотреть в море. Понимала: — в любой момент на еле заметной линии горизонта мог показаться чей-то одинокий парус.
Ах, если бы он действительно был одинок.
Вдруг осознала своё бессилие: «- она глупа от рождения и упёрта, и в этом сильнее меня, как справиться»?
Тело не хотело вставать и подчиняться моим желаниям. Девочка бесконечно осеняла себя крёстным знамением, оглядывалась и скорбным голосом шептала, что её дурным чем-то наградила эта одержимая дьяволом ведьма — мадам Клэр. И что в голове у неё появилась такая же одержимость, с которой разве что только костёр справится. Она вдруг решила, что, несомненно, расскажет всё приезжему ласковому Дюссо и попросит его провести испытания над ней. Вода изгонит дьявольское отродье из её сознания, но прежде мессир, наказывая, обвяжет её крепко верёвкой и прижмёт в себе, и будет теребить руками её грудки, а затем полезет ими…
От этого мне стало не по себе: связанная с грузом в виде камня, я однозначно не смогу выплыть, а уж после того, как… Да что за дурь такая средневековая у неё в голове? Что за испытания? Что этот мужчина делал с ней⁉
Это был переломный момент. Вернее, его начало.
Я понимала, что сижу на берегу в песке так уже несколько часов. Небо стало вновь чернеть.
Опять должна была начаться непогода.
Мы (я буду пока себя так называть), тяжело поднявшись, неловко приседая, затёкшими коленями проползая по песку и делая влажную дорожку за собой, продвинулись в сторону непонятного на первый взгляд строения. А по сути, просто лачуги. Начавшаяся мелкая морось застила всё вокруг.
Девчонка (я), крестилась и отводила взор от совсем юной, привязанной к столбу девушки со скорбно опущенной головой. Казалось, незнакомка просто висела на этих верёвках. Её волосы были укрыты большим чепцом, грязного цвета, а одежду сложно было разглядеть, она напоминала тёмную мешковину. Увидев у неё небольшой выпирающий животик, я — запертая сознанием в этом кошмаре, пришла в ужас.
Вечером её сожгут вместе с дитём?
Господи, пошли нам дождь!
Ведь не зря набежали тучи, и темнота поглотила мир. Пусть извергнется из твоих небес всё, что накопилось. Освободи нас от страстей и забот, от пыли и горя, оттого что может свершиться непоправимое. Пусть дождевые капли стучат о землю, словно безумства нот симфонии жизни, наполняя её свежестью и обновлением.
Я твердила это без устали, сметая все жуткие стереотипы той, что была изначально в этом теле. Возможно, это была когда-то Я, глупая и совсем ещё юная. Душа. Медленно поднималась по каменистой лестнице из природных булыжников чёрно-серой породы, вспоминая взгляд того существа, что провожал меня в долгий путь, сотканный сплошь из энергии высоких частот.
Мысленно звала его ангелом.
«— помоги и защити, ангел небесный, помоги побороть свои слабости и глупость»!
В лачугу я уже входила другой…
Незнакомка во мне затаилась, будто поджидая своего часа, который, несомненно, как она считала, настанет. Мысленно я обещала ей расправу и гнев господень, если она ещё хоть раз пойдёт вопреки моему здравому смыслу. И это её удерживало от ярости безумного существа. Именно существа, так как её мысли я не могла назвать человеческим.
Испугавшись, что тётка, ворчливо орудовавшая возле очага, приметит быстрым взором изменения во мне, поймав свёрток одежды для починки, опустив голову, села на лавку возле окна.
— Как есть паскуда. Где тебя носило столько времени?
Голос бы визгливый, а беззубый рот, всё это произносил неправильно. Женщина, протянув ногу над очагом и варевом в котле, сушила ступню в старом изношенном мокасине, повторяя несколько раз, что искала меня и оттого промочила ноги.
Зашедшая вслед за мной соседка, от которой весь дом вдруг провонял немытым годами телом взрослой женщины, сообщила, что сегодняшний день достался им, видно, в кару, за то, что они приютили у себя много лет назад проклятущую ведьму. Что чем дольше она будет стоять у столба, тем хуже для всего их поселения.
— Берег пуст. Наживы нет! Берег пуст!
Этим она заводила сама себя и также шла к очагу, волоча за собой мокрые юбки.
— Приблуда ходила смотреть на эту, возле столба; не нужно в доме кликать её по имени, пришла тихая и испуганная, словно самого дьявола увидела.
— А может, и видела, пока мы по берегу рыскали, не отпускай её более, накличешь на дом беду. Что на ведьму глядеть? Наведёт порчу одним только взором своим. Бедный Брюно, она лишила его мужской силы. А ребёнка зачала от дьявола. Мессир из города сегодня не сможет быть у нас в гостях, волна высокая нынче. Эх, была бы я моложе.
Она погладила рукой с грязными ногтями на узловатых пальцах свою грудь. И кажется, с ревностью посмотрела в мою сторону. Раз другой. Я не поднимала очей и головы.
— Уж я бы расстаралась ради него, знаю, чего мужикам подавать нужно. Он во сне ко мне приходит: мессир Дюссо. Жила бы с ним, не зная нужды.
— Господь воздаст мне за мои труды, столько лет растила чужое дитя. Одно слово — Приблуда. Если бы не выловила тогда корзину, так и утопла бы дурная голова. В городе за неё хорошую цену дадут. В лучший бордель попадёт, на шелках спать будет.
Она ещё что-то шамкала беззубым ртом, а я обмирала от страха, не понимая, за что мне все эти испытания. Умирала и тут возрождалась с надеждой и шила, шила. Не мысля о себе ничего. Через какое-то время, взяв себя в руки, разобрала наконец-то, что на коленях у меня лежит неплохая плотная юбка на завязках, которые лягут в аккурат вокруг талии взрослой девушки, а также ещё несколько юбок из плотной саржи и велюра; рубашки и безрукавки. Всё аккуратно сложила и расправила в корзине под одобрительный взор тётки. И вновь, не поднимая головы, приступила к ремонту одежды.
Слушала историю о том, как затонул когда-то огромный галеон, и на ту наживу поселение жило много славных дней. Всё благодаря задумке мессира Готье, это его идея была с маяком. А сейчас он валяется в домике смотрителя маяка, опять без чувств, совершенно не понимая, что сегодня ночью нужны будут его услуги.
Женщины, а в моём понимании это было самое нищенское дно Франции, шептались о каких-то письмах, что нашли вместе с ребёнком в корзине. Подмоченных, с расплывшимся текстом, но сохранённых матушкой Фабьенн на всякий случай.
— Всё это поднимет ей цену в разы, я хранила это втайне много лет. Мессир Дюссо не знает о них, но уверен, малютка была благородных кровей, уверяю. Кто же знал, что такой Приблудой окажется. Слова сказать не может, всё смотрит на море, будто ждёт чего-то.
— Хорошенькая, но… Мессир сказал, что как девчонка уронит первую кровь, попробует её.
— Глупости говоришь, в борделе за нетронутую больше серебра отвалят.
Этот разговор не имел логического своего конца, он мог продолжаться вечность. Дамы считали, видимо, бордели и дома терпимости дворцовыми палатами. И жалели о своей давно ушедшей молодости. А ещё они всё это обсуждали при мне, из чего я сделала вывод, что действительно была немного не в здравом уме всё это время.
Как только этот вывод посетил моё сознание, принялась усиленно продолжать чинить самые тёплые и добротные вещи, а особенно толстые тканые чулки, внимательно прислушиваясь к разговору. И даже шорохом, не желая привлечь к себе внимание, силясь понять, где находятся те самые письма.
Наконец-то небесный гром, а затем и молния положили конец переживаниям сплетниц, и они, замолкнув, проговаривая молитву, решили разойтись по домам.
Я вторила им, боясь смотреть в окно. Сложила в молитве руки, прикрыла глаза и обратилась к отцу небесному. А затем, подцепив в корзине с вещами ещё один тёплый вязаный жакет, взялась за него.
После, всё же, решившись выйти во двор по нужде, в момент оказалась под проливным дождём. Создатель услышал мои молитвы. Воздух был свеж и наполнен влагой. В лачуге же воняло сухой рыбой и сетями, грязной посудой и ночным горшком тётки.
Я боялась смотреть на ту, что так и осталась стоять привязанной к столбу. Смеркалось. Море шумело неимоверно, во сколько же они тут ложатся спать?
Больше такого шанса не будет: смотритель маяка пьян, ещё несколько часов, и темень будет непроглядная, собак посадят на цепи, чтобы они не успели подбежать к поживе на берегу, раньше своих хозяев.
Заметила в сараюшке, что пристройкой стояла возле основного строения, кусок острого металла, будто отломанную часть от серпа или пиратской сабли, а ещё большую сумку заплечную, из неё торчал пук повядшей травы.
— Что ты сегодня как не в себе! Поленья прихвати, чокнутая, не иначе как ударили тебе в голову наши речи. Так никто тебя ещё и не сосватал в город. Ох, кому говорю, если бы только поняла чего. Поленья, говорю, прихвати.
Заходя в сараюшку, я уже знала, что буду делать: — коробочки семян с маленькими шипами на кустах, дурман-травы; приметила их в тех зарослях, где справляла нужду.
А позже, поправляя угли и глухо, еле ворочая языком, желая спокойной ночи матушке Фабьенн, я кидала пригоршни этих плодов в очаг, который был оборудован посреди комнаты. Думая про себя, что главное — это нельзя идти в сторону огромной скалы, именно там мессир Дюссо меня настигнет и отправит к праотцам, изнасиловав и сломав своими ручищами позвонки тоненькой шейки. А после отдаст голодной своре собак, как ненужный, порченый товар.
За маленьким оконцем со слюдой была непроглядная темень. Дождь шумел по крыше всё сильнее. Тонкий отличительный аромат заполнял комнату, женщина ворочалась на своём месте и что-то бормотала, а после вдруг затихла.
«— она не почувствует аромат дурмана, такая вонь стоит от её спального места, будто ночная ваза под кроватью годами не полоскалась, но мозг примет снадобье и сотворит своё дело».
Закрыв лицо своей вымокшей под дождём юбкой, лёжа на земляном полу в тряпье, я ждала ещё примерно час, ни разу не забывая о той, которая была сейчас на улице. Выходила несколько раз в сараюшку под навес вздохнуть свежего влажного воздуха.
Пора было действовать. Осторожно собирала в холщовую сумку всё, что заранее приметила для себя в доме. А главное, добротные вещи, которые ещё недавно сама чинила и удобные чуни: они крепились к ноге завязками из кожи. Засохшие куски лепёшек. А ещё высохшие спинки и брюшки без головы, разно рыбицы, их было множество в деревянной кадке. Достала пригоршню серебряных монет из-за лавки в полу, а ещё скатала найденную мною тёплую дырявую шаль и тоже положила в сумку. Она была чистой, но совсем не подлежала ремонту.
Подойдя к лежанке, присела возле женщины. Казалось, у неё даже дыхание остановилось, я невесомо прикоснулась к её сонной артерии. Жива.
Держа возле лица подол мокрой юбки, дышала буквально через раз. Мои руки шарили под грязной штукой, которая была для этой особы подушкой, под матрацем, набитым свежей травой. Так вот, для чего она траву резала и в сумке оставила.
Нашла. Куча бумаг, перевязанных верёвкой. После разберёмся.
Тянула осторожно и складывала их между вещами, обмотав куском промасленной тряпки, похожей на парусину, защищая от влажности. Нужно как можно быстрее найти возможность пробраться к столбу. Сумка получилась весомой. Я отнесла её в сарай. Замерла под навесом, ожидая, когда тучи закроют удивительной красоты молодой месяц. Он выглянул, будто на секунду и вновь спрятался, погружая улицу в непроглядную темень, оставляя вместо себя другой, тёмный и большой, будто оборотную сторону луны.
«— что за бред»?
Ливень, решивший обрушиться на всё живое, лил как из огромного небесного водопада.
«— спасибо тебе, Господи, спасибо».
Ползла в грязи; песок, и тёмная жижа — земля были всюду, глотала струи дождя. Перебирала руками и коленями мокрые ступени. Вниз! Понимала, что меня невозможно было отследить за кустами высокой травы, которая росла на склонах возвышенности, приютившей лачуги рыбаков. Столб, он будто стоял посреди этого жуткого берега. И всё же женщину привязали так, чтобы было видно лицо той, которая должна была стать объектом кровожадного развлечения для этой черни. Её спина была повёрнута к зарослям, из которых я, вынырнув, доползла до своей цели.
Как судить эти существа за содеянное в безумии ими?
Люди были безграмотны и жили за гранью бедности. Да разве же это жизнь была? Как известно именно быт формирует сознание. Несчастные, они не знали другой возможности проводить свои дни на этой грешной земле. Сколько должно пройти веков, чтобы человечество стало другим?
Я резала огрызком серпа верёвку, буквально захлёбываясь дождём. Верёвку, что крепко держало замёрзшую фигуру женщины в вертикальном положении. Поняла, что незнакомка в сознании, только потому, что её занемевшие пальцы хоть как-то ответили на моё прикосновение.
А дальше она просто соскользнула в мокрый песок. Лежала грудой сырого и грязного тряпья.
— Ползи за мной. Иначе мы погибнем.
Она могла только стонать.
— Через силу! Пойми, завтра уже будет поздно. Подумай о ребёнке, о себе. Ползи!
Не знаю, что придало ей сил. Не уверена, что она поняла смысл того, что я говорила. Но, приподняв голову, она всматривалась мне в лицо, а затем: не могу сейчас сказать, сколько времени понадобилось, чтобы мы смогли добраться до места схронов, мешка и вещей.
На нас не было ничего сухого, и всё же, не смотря в лицо местной ведьме, я дала ей кусочек сухой рыбы и лепёшки. Предложила воды. Она ела очень аккуратно, разглядывая меня. Мне казалось это существо чем-то чужеродным для этого места.
А после раздался её дрожащий шёпот, который я еле расслышала.
— Ты? Это точно ты? Скажи что-нибудь?
— Надо уходить.
— Они найдут нас, пустят по следу голодных собак и найдут, по скалам далеко не уйдём. Псы загрызут нас живьём. Не вижу смысла. Я приготовилась к смерти. Оставь меня, уходи сама, если решилась…
Я удивлённо смотрела на селянку.
— Сделаем попытку, пойдём лесом. Дождь смоет следы.
Подала женщине жердину.
— Ты всегда была не от мира сего. А сейчас будто одержимая и другая. И я точно знаю: ты думала, что я ведьма! Когда меня волокли, то тоже выла вместе со всеми.
— Не одержима, нет. Все думали, что дура, и звали Приблудой, пошли. Они не осознают сразу, что это я помогла тебе. А пока разберутся, мы далеко будем.
— За лесом есть болото.
— Вот и хорошо. Я не могу больше ждать как хочешь.
Дала ей обуть ещё одни чуни, разношенные в хлам, уж не знаю с чьей ноги. Неважно всё это сейчас. И вынырнув из бокового узкого входа сараюшки, попав под струи водяных потоков, посильнее накинув непромокаемую вонючую хламиду парусины, которой много было в постройке, сразу скользнула в кусты.
Сумка тянула к земле.
Но выхода, если честно, не было. Перед смертью хотелось побороться.
Мне всего-то нужно было: — это увидеть яркий летний рассвет ещё одного дня. Запечатлеть тот момент, когда солнце ещё только собирается выйти из-за горизонта, подсвечивая океан золотой канвой.
Я слышала дыхание за своей спиной.
Местная ведьма шла след в след.
Мы продирались через густой лес. Такие растут обычно на побережье; уходя всё дальше, поднимаясь в сопки; а затем, не доходя до вершин, спускаются на другую сторону.
— Нам нельзя в горы, там нас найдут.
Шептала сама себе, слыша бесконечные удары капель по мокрой, сочной дубовой листве. И девушка, шедшая за мной, шаг в шаг, будто мои мысли читала и в унисон твердила.
— Нужно спуститься в низину, они боятся болот. Боятся всего, что хоть немного отличается от того, к чему они привыкли.
Обойдя лесом сопку, будто по дуге, не поднимаясь ввысь, далеко уже от посёлка, сошли в бурлящий ручей, скрытый под прошлогодней бурой мягкой листвой. Он быстро набирал силу; пополняла его, вода, стекающая с сопок.
Я искала место не такого крутого склона и мелководья, чтобы можно было перейти на другую сторону бурлящей воды. Боялась уйти по пояс в обманчиво неглубокую заводь, на поверхности которой лежали множественные наслоения прошлогодних дубовых листьев.
Моя спутница; было видно, она шла просто на автомате. Думать приходилось только мне. В самый последний момент в лесу я подобрала палку для опоры, вот она-то и спасла мне жизнь. Потому как, перейдя вброд в удобном месте уже вовсе не ручья, а бурлящего потока; в полной темноте, я вдруг ощутила, что ноги медленно погружаются в глубокий ил.
Та, что затаилась глубоко внутри меня, забилась вдруг в панике, желая бежать обратно. В памяти встал тёплый очаг посреди хижины и ароматы тёплой похлёбки из грязного котла. А ещё она хотела видеть на себе похотливые и ласковые взгляды приехавшего мессира Дюссо. Хотела на мгновение насладиться своей властью над этим мужчиной.
Боролась с собой, как могла, пугая идиотку, прежнюю хозяйку этого тела, всеми карами создателя нашего, чётко обозначая греховность её мыслей о блуде.
Борьба! Внутри себя она усугублялась отчаянным положением извне!
Не было смысла дёргаться, трясина осторожно обволакивала мои ступни, пробираясь выше: — это только усугубило бы дело. Искала, куда можно будет одним рывком перебраться, мне нужен был всего лишь островок. В этот момент мне показалось, или природа действительно, исчерпав наконец-то все запасы воды, решила проявить милость, и на миг всё затихло.
Я сделала рукой знак, мадам Клэр остановилась. А затем со злостью сорвала с себя подарок морального урода, который в свои приезды развращал ребёнка.
Вот это место! Точно твердь, уплотнённая кочками: они росли островком на твёрдом участке. Как всё обманчиво и зыбко. Подняла лицо к небу: — через тучи полился холодный свет.
Рывок.
Обувь осталась в чавкающей жиже, туда же я бросила ненужное мне украшение.
Дальше мы продвигались только так. Босую, меня будто канатом тянуло в самый центр топи, потому как была уверена, что в это место кровожадные жители поселения не должны были сунуться. Не знала, сколько времени осталось до рассвета, но то, что небо стало на тон светлее, то точно. Одинокий месяц со своим огромным спутником оставался, будто в стороне от нашего пути.
Мы уже около четырёх часов медленно и осторожно пробирались через густой туман, который начал окутывать болотную топь. Утро обозначилось именно им.
Вынос с моря постепенно накрывал всё вокруг. Природа пыталась встать на сторону беженцев. В тумане невозможно было, я думаю, определить, в какую сторону мы могли податься. Как уже говорила — приходилось очень осмотрительно устраивать каждый свой шаг так, чтобы не провалиться в мягкую, вязкую трясину. Спугнула несколько змей, опасаясь наступить на них голыми ступнями, долго шевелила траву палкой, она всюду попадалась на пути.
Непредсказуемость этой местности могла стать просто нашей могилой. Топь поглощала звуки и превращала их в призрачное хлюпанье. Так могло тянуться бесконечно долго. От холодной воды стало сводить судорогой пальцы на ступнях, зубы выбивали дробь. Наше путешествие вымотало и было бесконечно: сумка за спиной, влажная и потяжелевшая, в разы тянула к земле. Если бы я была одна, то, наверное, сдалась бы уже и легла полежать в самую середину топи, но мадам Клэр тащилась за мной, иногда запихивая в рот кусок сухой рыбы. И я шла, понимая свою ответственность перед ней и ребёнком.
Островок заприметила в тот момент, когда через туман пробилось несколько лучей восходящего солнца.
Я не верила тоненьким берёзкам, они могли зацепиться корнями за призрак суши, и только создавая видимость благополучия, изящно покачивать ветвями, совершенно не понимая, что под их корнями находится жуткая топь. Но ствол взрослого тополя, это было нечто. Невысокий, но большой в диаметре, он внушал доверие. Обозначив для себя ориентир, двигалась, постоянно оглядываясь на свою спутницу.
— Клэр, держись, осталось немного, я не вытяну тебя на себе, ещё несколько метров, иди за мной шаг в шаг. Не вздумай отклоняться, потонешь, ещё немного, и мы у цели.
Она кивала в согласии и волочилась, сжимая худыми грязными пальцами надёжную жердину.
Мы добрались.
Добрались!
Сложно было в это поверить, но ещё страшнее было представить, что сейчас творилось в посёлке. Мне слышался лай голодных псов.
Возможно, только слышался.
Крики и ругань! Наверное, мне это только казалось, а ещё свист воздуха, который рассекает кожаная плеть, и громкие стоны той тётки, у которой жила девчонка — Приблуда.
Клэр лежала на наконец-то твёрдой поверхности земли, поросшей густыми зарослями травы — осоки, и смотрела безостановочно в серое неласковое небо. По её лицу текли слёзы.
— Ты чего ревёшь? Прекрати немедленно, а ещё, знаешь, пока скройся за сгнившим стволом поваленного тополя, а я обследую это место. Просто отползи в сторону.
И сама, на мгновение, поддавшись слабости, присела, облокотив спину на влажное дерево.
Трава-осока всюду была практически по пояс, а то и выше.
Чувствовала дурноту от перенапряжения.
Нужно вставать, ещё четверть часа отдыха и это будет невозможно сделать. Тело расслабится. Глаза сами собой закрывались.
Нет! Нас ищут!
Туман растает, и мы будем видны как на ладони. Мне не верилось, что удалось далеко уйти. Все эти наши потуги, они были будто на одном месте.
Всюду, куда ни глянь густые заросли: — вот они, точно наше спасение. Хотела найти лучшее укрытие. Хотя бы на время, за которое мы могли отоспаться. Рыскала. Шуруя палкой всюду.
Мне показалось, или всё же вся эта трава была укрытием для строения из странным образом обработанного камня, оно находилось в центре островка, который спрятался среди болотной топи.
Словно огромная черепаха застыла, отдыхая.
Каменная кладка: ей местами удалось скинуть с себя вросшую всюду осоку и мох, только поэтому я разглядела её. Удивительный бункер с мизерными оконцами, он был гладкий, словно отполированный. Уверена была, что мастером в этом случае было время. А ещё ветер, дожди и такие вот туманы. В отверстия по кругу строения можно было просунуть лишь стрелу арбалета.
Небольшое, оно напоминало мне военный наблюдательный пост, по которым нас когда-то водили в прошлой жизни на экскурсии. Ведь наземная его часть была очень незначительна, а вот под землю вели ступени, заросшие растительностью и еле обозначенные для зрения. Их пришлось расчищать и разгребать руками, помогая при этом обломком серпа, что я нашла в сарайчике.
Изначально палкой ворошила всё находящееся внутри, стараясь обезопасить себя, предполагая наличие живности в этом укрытии. В другой руке держала удобный серый полу кирпич — камень, желая им размозжить голову любому существу, что вылезет из нашего будущего пристанища.
Хотелось похлёбки из мяса. Но, видно я всех тварей распугала ранее, или из этой землянки был ещё выход.
Вход в каменный челнок был очень узким. Босиком, стараясь ступать осторожно, протиснулась боком, словно в пещеру с подземным коридором.
Не знала, где всё это заканчивалось и куда вело, думаю, что когда-то строили этот пост римляне-завоеватели. Наверное, раньше здесь не было болот. Или племена викингов, а, возможно, войска короля Филиппа. Тот был хитёр в тактике завоевательных войн.
В любом случае это было то, что нам нужно в данный момент для отдыха, укрытия и просто спасения от преследователей. А они будут, я была уверена в том.
Дерюгу, которой укрывалась всю дорогу от дождя повязав её как пришлось, располосовала своим единственным оружием на несколько частей, получились большие клочки. Достала из мешка верёвку и обмотала ступни тканью. Пятки были огрубевшими, такое чувство, что ребёнок летнее время проводил босиком. Обернула всё осокой и снова лоскутом промасленного брезента, по типу портянок, всё это на несколько раз связывала пеньковой верёвкой. Лапти были мягкими и не тёрли в неудобных местах, ноги стали немного отходить, пытаясь согреть сами себя.