Глава 2

Ей снился Париж. Для кого-то это были трущобы и злачные места. А для неё: самая интригующая когда-то часть города, которая называлась игриво — «Двор чудес».

Парижские трущобы в самом его центре, куда боялась ступить нога «честного и добропорядочного» жителя доброй Франции. Именно здесь проживала когда-то красотка Сью. В месте, которое было пристанищем огромного количества нищих, калек и преступников. В месте, где её родила матушка от заезжего гастролёра-карманника, воспитала улица, она же и прокормила в своё время.

Ей не давал покоя разговор с прачкой Фабьенн. Это сейчас она, «матушка», а тогда, в молодости, родив своего сыночка, замотав его в чужие грязные простыни, в одной блузе и окровавленной юбке она пришла именно к ней. Не хотела изначально выставлять на торг свои прелести, честный труд ей был по душе, но от сумы, как говорится… не зарекайся.

Бросил молодой и богатый любовник, не оставив ни одного франка, выгнали из съёмных комнат; в итоге — рожала в холодном подвале на соломе, зимой…

Больше всего в этой истории было неприятно то, что скрыла от неё ценные документы на девчонок-приблуд. Те, что нашла вместе с ними в большой корзине для белья. Только сейчас сказала. Сколько лет хранила эту тайну.

Сна как ни бывало.

Женщина уселась на лавку и отодвинул рыбацкую сеть, заменяющую ей ночной полог. Вперила взгляд в маленькое оконце.

«— Сколько добро ни делай, всё равно обманут».

Было обидно.

Вытащила из всклоченных волос гребень и принялась чесать им постоянный зуд в голове. Накинула шаль на плечи, разровняла блузу, наперекрёст уложила тёплые, вязанные концы, от когда-то красивой вещи на впалой груди, а затем завязала их продолжение на спине в тугой узел.

В голове складывался план.

Верхняя юбка не высохла за ночь. Женщина в сердцах бросила её на лежанку. Вспомнилась та, которую чинила вчера Приблуда: тёплая да статусная, винного оттенка. Глаза прищурились и вновь обратились к окну. Стоя закрутила копну на голове и воткнула в неё шпилю, а затем натянула чепец. Обтёрла узловатыми пальцами губы, шмыгнула носом. Кустистые брови расправились.

Ноги сами несли к выходу, постукивали сабо.

Посёлок, утопая в тумане, напитывался ещё раз дополнительной влагой, проникающей повсюду. Спал.

Никто ничего не сможет доказать. Но красть у своих, это так, по-скотски. И всё же…

Как противно на душе, что так всё сложилось.

Завернувшись в парусину, двинулась к лачуге, которая много лет служила домом Фабьенн и девчонкам. Вспомнились высокие волны, что несли их тогда, привязанных в корзине к доскам прямо на камни.

Что было в голове у прачки? Неведомо. Но бросилась она спасать этих детёнышей, как своих. А после месье Дюссо уж как благодарил её и даже разрешил занять лучшее жильё на берегу, в брошенном рыбаками посёлке.

Дождь всю ночь стоял стеной, ныне же туман мглистой пеленой наступал с моря, обволакивая всё вокруг. Силуэты кустов и домишек на берегу исчезли в нём, а звуки морских волн стали приглушёнными. Псы безмолвствовали. В воздухе витала влажная прохлада.

Задев рукавом блузы колючий куст с зелёными крупными плодами, которые к августу покраснеют, Сью, промокнув от влаги вокруг, кралась к хижине соседки. Она думала о том, что возьмёт другую юбку, тоже тёплую, но не такую приметную. Просто вытащит её из той корзины, в дар. Потому как сердце вчера обожгло обидой. А ещё…

Документы, она заберёт их.

Те взгляды на лежанку, что бросала эта дурочка, они о многом ей сказали. Мессир Дюссо, несомненно, отблагодарит Сью поездкой в город.

Поговаривал он, что заинтересовались девчонками — приблудышами. Да не в Руане, а в самой столице. Потому Брюно и решил избавиться от беременной своей шлюшки. Наказания боялся, что брюхатую избил до потери сознания. А вдруг скинет дитя да помрёт, вчера, совсем обессилив висела, связанная верёвками.

Рука потянула дверь и привычно откинула сеть-занавеску у входа в дом подруги.

Зная, в каком углу спит глупая девчонка в тряпье, осторожно кралась к вещам, которые заприметила ещё вчера. Какая тишина в доме стоит, будто и нет никого. И всё же прежде документы нужно поискать. Ну как их вытянуть из-под спящей товарки? Шарила руками по постели, пока не наткнулась на тело матушки Фабьенн.

«— без памяти она, что ли, приняла вчера горячительного, как я ушла восвояси».

Поиски были тщетны.

Бывшая прачка дышала тихо и просыпаться не собиралась. Забрав понравившиеся ей вещи, осторожно глянув в тёмный угол и вроде как приметив очертания спящей девчонки, Сью выбралась на улицу и шмыгнула в кусты.

«— неужто обманула вчера»?

«— а может, и не было тех бумаг, лукавый попутал как есть. Всё ведьма та виной. Нужно глянуть, жива или представилась уже. А то со скалы в океан, скинуть её с утра пораньше, и проблем никаких».

Не было сомнений в том; решать нужно что-то, и воодушевлённая идеей женщина, в спешке, прикусив губу, гнилыми пеньками, оставшимися от зубов, ринулась к соседу.

«— пока туман, и порешаем дело, а Дюссо так и скажем, что не в себе, сама со скалы сиганула».

Заслышав её шаги и отчего-то ёрзая беспокойно на лежаке, проснувшийся сосед, слушая в пол-уха, и приняв даму практически в неглиже, недолго думая, поволок её на свой топчан.

— Сью, видно действительно она ведьма, как же давно мне этого хотелось. Помолчи. Будь полюбезней со мной. Постарайся, ты же знаешь, как я люблю.

Он задирал её юбки и вбивался, что было мочи, не желая заканчивать начатое. Неудовлетворённость и похоть застила глаза. Его руки вытворяли немыслимое и женщина, забыв про свой возраст и о том, какая идея её привела в этот дом, скидывая лохмотья на пол, была готова на многое. А после, в дом ввалился ещё кто-то, сказав, что решил проверить, кто так стонет, и ещё…

К месту под столом нашлась добрая бутыль виски.

* * *

Их привёл в себя крик.

Кто-то истошно кричал на берегу. Этот голос звал Сью и матушку Фабьенн с девчонками.

Уставшие от возбуждения и бесконечного его утоления, увидев в бутыли дно, они вывалились из дверей и застыли в изумлении.

Дюссо со своими гребцами стоял на берегу, дебелый пацан ему докладывал что-то, размахивая руками, туман спал. Слабые лучи солнца освещали зловещую бухту. Всё казалось миражом и дьявольскими происками.

Но самое ужасное было то, что возле столба никого не было.

На мокром песке валялись разрезанные верёвки. Ведьма исчезла.

Голодные собаки выли, похоже, как по покойнику. Их вой пронзал сознание, напоминая о том, что эти животные не прочь попробовать человеческой плоти.

У каждого из них в глазах горела жажда, а ещё ими владел неутолимый голод. В душу протрезвевшей Сью, осторожной поступью крался страх. Страх, который не позволял расслабиться, страх, который напоминал о том, что в этом мире нет места слабым и оступившимся. Всё было на грани, на грани между жизнью и смертью, между светом и тьмой. И только те, кто были готовы принять эту грань, могли найти своё место в этом безжалостном мире отверженных.

Взгляд Дюссо настиг её и женщина, она уже понимала, чем это всё закончится. В мгновение ока её привязали к столбу, оголили спину и грудь. Брюно извивался, привязанный к старой лодке. Взметнулась плеть.

Она кричала от боли.

Просила всех святых защитить её.

Дюссо же безжалостно спрашивал только про одно.

— Где? Они?

Спрашивал у всех.

Но жители посёлка молчали.

Постепенно стала доходить истина:

«— девчонки пропали — обе».

— Матушка Фабьенн представилась.

Чей это голос? Она уже не узнавала своих. И всё же хватило сил пробормотать.

— Она утром была жива, я заходила.

— Зачем. Ты заходила к ним рано утром? Сью!

У её горла застыл кинжал. Глаза Дюссо выворачивали наизнанку всё её естество.

— Не ври, иначе вспорю брюхо и с открытой требухой кину псам, они живьём тебя сожрут.

— Документы искала на девчонок, Фабьенн призналась накануне, что прятала их все эти годы. Там письма, печати и ещё что-то с того судна. Рашель была дома, спала, как всегда, в тряпье на полу.

— Я просил обращаться с ними по-другому. Ведь просил же! Кто избил старшую? Брюно? А теперь молите бога, чтобы тот, кто их похитил не успел далеко уйти. Если мы вернёмся с пустыми руками, и псы будут голодны, они займутся вами.

Через четверть часа вооружённый отряд людей, которым в принципе в жизни было нечего терять, отвязав собак, направил их по следу.

— Облокотись на моё плечо, вставай.

Шептала и чувствовала себя в аду. Клэр — подруга по несчастью, в ответ, будто в исступлении, говорила только о том, что наши дни сочтены.

— Ты не понимаешь, нас всё равно найдут, они безумцы. Мы все отверженные, живущие на берегу океана. Мира нет! Есть только маленькое поселение, что влачит жалкое существование за счёт чужих жизней. Мы просто отстрочили неминуемое. Я пойду за тобой, но уверяю, они будут идти по нашему следу, потому как эти люди и нелюди вовсе. В своём желании наживы и жестокостей они давно уже решились на самое страшное.

— Всё расскажешь после, нам нужно выспаться, а прежде всего переодеться в сухие вещи. Мы ещё поборемся за право увидеть самый лучший в своей жизни рассвет. Вставай! Я нашла укрытие. Ещё немного, и туман полностью растворится, нам нужно скрыть следы своего присутствия. Как твой ребёнок?

— Его нет!

Она вдруг стала смеяться, как помешанная, напоминая мне кадры фильма о людях с душой, часть которой заблудилась где-то во Вселенной.

— Его нет! Просто нет! И не было!

— Что ты несёшь? Ты устала, и просто не в себе.

Мы наконец-то добрели до временного жилища. А я не сомневалась в том, что оно, безусловно будет временным.

— Он сказал при всех, что я Его. И все согласились, потому как мессир Дюссо давно не приезжал, а Брюно вроде как вожак всей стаи, и он стал с братьями пить из той бутыли виски. А после ночью, у него ничего не получилось. Ни в первый раз, ни в последующие. Ну и вонь у него в штанах!

Я боялась заразиться от него болезнью, от которой всё гниёт внутри. Мы несколько дней не выходили из лачуги, я опаивала его дурманом, а затем говорила, что он герой — мужик. И вдруг придумала сказаться беременной. Не было сил терпеть извращения, он говорил о многом, желая добиться от своего «пьяного друга» между ног ещё хоть чего-то в эти дни. Думал отдать меня своему кобелю во время моего женского цикла и смотреть на это непотребство. Говорил, что если я расскажу кому о том, то моё тело никто не найдёт. Что он уже расправился таким образом с одной из своих шлюх.

Знаешь, а он обрадовался, узнав про ребёнка, и несколько месяцев пытался бегать к вашей соседке Сью, справлять нужду, хвастаясь, как долго она стоит на коленях перед его хозяйством, работая только ртом, а затем стал домогаться опять, говорил, что хочет быть ближе к своему сыночку, а, получив отказ, избил и позвал повитуху. Хотя мессир Дюссо приказ ему меня не трогать, у него были свои планы… Господи, планы это мерзавца, они казались мне освобождением от Брюно.

Клэр уселась на земляной пол в бункере, а затем и вовсе прилегла в изнеможении на брошенную мною осоку.

— Пришла старуха, откуда такой знать, ношу я дитя или нет. Не дала себя осматривать, билась и кусалась, впадая в истерику, кричала, проклиная всех на свете. Жители села сказали, что я одержима бесами и зачала дитя от дьявола.

— Я слышала, что ты творила, ты чуть сама себя не сожгла, желая прыгнуть в очаг. Клэр, мы сейчас отдохнём всего ничего, хорошо? А затем необходимо будет надеть сухие вещи.

Я не слышала её ответ: глаза закрывались сами, словно от тяжёлого обмана, реальностью, не желая смотреть на окружающий мир. Не хотелось осмысливать, что происходит с нами и с человечеством в целом. В этот момент было совсем всё равно; на нас нет нитки сухой, и лежим мы на голой земле, в плену измотанной телесной оболочки. Вечность расстилалась передо мной, и я был лишь маленьким пятнышком на этой карте безмолвия.

Сколько так продолжалось я не могу сказать.

— Мне нужно разбинтовать талию, там куча относительно сухого тряпья. Неловко лежать так.

Голос вернул меня в реальность. Клэр. От неё не было покоя.

— Помоги мне.

Пришлось вытаскивать себя, оттесняя состояние настороженной полудрёмы в самые затаённые уголки сознания.

— Который час?

Она глянула на меня в изумлении.

— Час? На улице всё ещё туман, солнца не видно, знаешь, будь я беременной, то не выдержала бы столь жуткий переход и практически сутки пребывания возле позорного столба. У меня уже, наверное, случился бы выкидыш, и началось кровотечение.

Прогоняя остатки сна, слушала этот рассказ, который закончился словами о том, что мы с Клер с одного судна, которое затонуло благодаря тому, что маяк подал знак о наличии безопасной бухты в бушующем океане. Она говорила о событиях почти десятилетней давности, как о вчерашнем дне.

— Галеон, огромный: — это самое яркое воспоминание о той жизни: гружённый всякой утварью и всем для обособленной жизни в Новом Свете. Всё для одной большой семьи, с людьми и животными, он ушёл под воду. Он там, на большой глубине под толщей воды, там покоятся наши родители и дед с бабкой. Всё из-за них, из-за жителей этой деревни. Ненавижу. Нас с тобой кормилица привязала к большой доске, она до последнего держалась за неё и изо всех сил плыла к берегу, а после, от холода потеряла сознание, я не знаю, где она… Утонула. Весь мир считает нас погибшими.

Оглушённая правдой, опять пытаясь подтянуть колени к груди, пыталась согреться.

— Вставай, ты заболеешь. Хотя тебе не привыкать на земле…

— Понимаю, надо что-то начинать делать.

Поднявшись на колени, опираясь руками о землю, пыталась собраться. А после, достав из сумки обломки сухой рыбы и лепёшки, мы старательно жевали нехитрую снедь, запивая мой первый завтрак в этом мире студёной водой, которой в округе было великое множество. Самую чистую я нашла во внешних каменистых выбоинах нашего строения. Глиняный черепок от какой-то посудины валялся возле дальней стены.

Там вообще была свалка мусора.

Я шевелила палкой труху от сгнивших тканей и мешков, с битыми черепками кувшина вперемешку песка и землёй. Наверное, в пору сильных дождей землянку затапливает. Эта мысль пришла внезапно.

Только вот насколько сильных дождей? Откуда поступает вода? В какой момент наступит час пик, и с сопок, что исполинами застыли вокруг этого топкого места, стечёт вся влага в долину?

Палка наткнулась на что-то тяжёлое: мужской, высокий, для верховой езды сапог. Размер огромный. Кожа скукожилась и загрубела.

— Найти бы такой второй.

Глянула на свои лапти. Далеко в таких не уйдёшь. Обмотала бы ступни в портянки и продержалась, возможно, и в таких огромных ботах, если, конечно, срезать голенище. Всё не босиком.

«— здесь не магазин, хорошо хоть один нашла».

Я имела в виду сапог.

«— главное не спать больше, не впадать в это заторможенное состояние».

Тревога не оставляла.

Взяв острый кусок своего метала, долго терзала старую обувь, отрезая голенище. Разделив его вдоль и поперёк на четыре части, примерила к своей ступне один кусок. Идеально было бы вырезать нужную форму. Но ножниц нет, кожа очень жёсткая, задубевшая. Хорошо хоть так всё сложилось. Проделав отверстия и протянув в них тонким канатом сплетённую пеньку по типу шнурков, затянула вокруг ступни в портянке этот прообраз мокасин. Под подошву хотела подсунуть ещё один кусок остатка кожи.

Встала.

Лучше, чем было. В разы. Но по каменистому берегу бежать не смогу. Нужно лучше обмотать ступни узкой тканью, как бинтом, а затем уже привязать кожаные лапти.

Клэр также рассматривала свои стёртые, с огрубевшими пятками ступни. Это были неухоженные чёрные пятки с трещинами, как у взрослой тётки.

— Болят?

Она настороженно кивнула в согласии и опустила глаза. Губы девушки дрогнули. Не смогла совладать с эмоциями.

Пришлось повторять всё содеянное раннее для неё. Сходила на улицу, намочила ветошь.

— Оботри осторожно ноги, с ранами ты далеко не убежишь. Хорошо пройдись по ступням. Давай обмотаем вот этим куском ткани от рубахи в первый слой будто бинтом, а затем грубее, наложим ткань и только тогда закрепим мокасин. Но кожа ног должна быть чистой и сухой, а то вновь мозоль появится.

Резала ветошь, ту, что когда-то девушка несла на себе, подложив её под юбку в области живота. А затем аккуратно, слой за слоем по типу мумии, забинтовала ей ноги и закрепила кожу от сапога.

— Спасибо.

Это звучало очень тихо. Её глаза с удивлением следили за моими продуманными действиями.

Полностью освободившись от дремоты, раскладывала в темноте на ещё одну тряпку все наши вещи. От неё первой Клэр освободила свой живот и талию. Достала хорошо спрятанный мешочек с огниво.

Совсем незначительное освещение помогало нам видеть, оно поступало из двух не поросших травой отверстий в стене и входа, мысленно я их обозначила как бойницы. Нам нужен был огонь и хоть немного тепла.

— Ты забрала у матушки Фабьенн огниво? Мадемуазель Рашель, вы явно обезумили и решили нарваться на хорошую взбучку. Эта беззубая тётка поколотит вас и не оставит на теле ни одного живого места. Огниво стоит немало.

— Угу.

«— значит, я Рашель, будем знакомы».

Мои зубки ещё раз с удовольствием впились в спинку сухой рыбёшки. Не могла остановиться, от голода сводило желудок.

— Пусть вначале найдёт нас эта тётка, живой я не дамся им. Сейчас пойду и скрою все следы нашего пребывания, подниму траву, на которой ты лежала.

— Как тебе удалось столько лет претворяться дурочкой?

— Не знаю, само получилось, не хотела так жить: — как-то не откликнулась на зов соседки Сью, она была отвратной, потом это стало нормой.

Смолчала на кем-то заданный вопрос: — знаешь, у меня не было выхода. Раскачивалась, сидя на песке, отрицая для себя всё вокруг. Я думала, что это никогда не закончиться, вспоминала… пыталась это делать, перед глазами стояла другая жизнь. Я могла часами смотреть на океан, стараясь забыть, где сейчас нахожусь.

— Ещё бы, ты была долгожданным ребёнком в семье сына опального герцога де Антрага', твоя бабуля Надин с рук не спускала дитя, которым ты тогда была. Я ещё иногда думала, что, славу господу богу, она не видит тебя такой… Недоумком, в общем.

— А когда приезжий мессир, — я продолжала говорить полуправду: — стал всё чаще к нам захаживать и просить показать ему его подарок на моей груди, а тётка Фабьенн всё говорила и говорила о доме терпимости в городе, а после тебя привязали к столбу, я поняла, что пора. Отчего-то я знала, что мы достойны лучшего. Почему семья оказалась в опале?

— В один день они, как с ума все сошли, бегали по комнатам, рассчитав всю прислугу, женщины тихо плакали, мужчины говорили, что «Его» схватили и «Он» не вынесет пыток и сдаст всех сообщников.

— Кто «Он»?

— Не знаю, но судно было уже готово к отходу, мы всю ночь и день были в пути верхом, а затем вышли практически в шторм в открытое море.

— Клэр, сколько тогда тебе было?

— Лет пять, а тебе около двух. Если бы не кормилица… Что будем делать?

— Разве двухлетний ребёнок может хоть что-то запомнить?

— Наверное, может, я вот, например, многое помню из той жизни.

Она с тоской во взгляде вдруг откинулась на каменную кладку за спиной.

— Иногда так страшно бывает, голодным псом выть хочется на тёмную сторону луны. Что делать-то будем? Почему не говоришь?

— Начнём с того, что скроем все следы нашего пребывания на берегу этого непотопляемого участка среди болота, а после завалим вход, он небольшой, и со стороны всё это строение будет казаться могильным холмом, сколько хватит камней снаружи. Если ты без дитя внутри, то помогай.

Мы осторожно, поочерёдно выползи из землянки. Осока в том месте, где Клэр упала будто бы без чувств от усталости, уже подняла свои упругие стебли. Тишина давила на сознание, казалось кто-то неведомый следит за нами. Я не решалась подползти ближе и глянуть в ту сторону, откуда мы пришли.

Пришло неописуемое чувство тревоги, а ещё понимание: — они не отступятся, пока не увидят наши мёртвые тела.

— Давай соберём камни, не поднимайся в полный рост, тяни самые плоские к убежищу.

Они были пористые, плоские с круглыми неглубокими отверстиями, тёмно-серыми и порой с острыми сбитыми краями. Мне казалось, что это застывшие куски лавы, обработанные морской волной. Откуда они здесь? Не иначе как их доставили в это место когда-то с морского берега. Значит, он близок, наши преследовали — да до них рукой подать. Подползла к другой стороне островка. Всё в округе затоплено водой, однако видны песчаные заносы. Хотела приподняться и бросить камень на такую вот отмель, но не посмела спугнуть тишину.

Откуда такое наслоение песка? Будто доставленного с морского берега или даже дна.

Возле входа в землянку собрала скошенную нами траву и засунула её в укрытие. Небо вдруг потемнело. Мы стали затягивать камни за собой и изнутри выкладывать нечто вроде кирпичной кладки. Из оставшегося небольшого отверстия высунули ровно сложенные пучки срезанной длиной осоки.

Тишину разорвал истошный крик болотной птицы. Он пронзил пространство и, отражаясь в воде тихого болота, долетел отголоском до нашего укрытия. Птица будто предупреждала о близящейся опасности, заставив нас замереть и внимательно прислушаться к каждому звуку. Её явно вспугнули непрошеные гости.

Клэр, не удержавшись на ногах, осела на земляной пол, а затем в панике поползла куда глаза глядят.

— Прекрати, так ты всё испортишь. Это не близко, ведь мы лазили по нашему островку сейчас, и птица на это не отреагировала. А на болотах, в тишине звуки эхом летят далеко.

Она обернулась, глаза несчастной бегали в ужасе, её сознание накрыла паника:

— Они близко. Рашель, ты сильная. Ты сможешь. Не отдавай им меня, я знаю, нужно перерезать, вот здесь и выйдет вся кровь из тела, очень быстро, толчками, не почувствуешь. Её будет не остановить. Ты вся в своего отца. А он был очень хитрый и жестокий. Ты сможешь.

Девушка показывала мне участок на шее, где билась в ужасе её жилка с сонной артерией. Худые и грязные пальчики дрожали, а уставшие от безнадёги глаза наливались слезами.

— Не нужно было давать мне надежду, я говорила тебе. Это самое ужасное в жизни — когда умирает надежда. Я вдруг на мгновение поверила, что у нас всё получится. Не хочу умирать, — она тихо плакала, — но разрешаю это сделать тебе со мной, только не обратно к ним. Скажешь, что я тебя похитила, потому что ведьма. От моей гибели будет только польза.

— Помолчи хоть минуту, Клэр. Помолчи. Я не могу так думать. Слышишь, капли срываются и падают в траву? Не слышишь? Ш-ш-ш. Собирайся.

— Куда?

Она вдруг пошла на выход.

— Мы же вход заложили, как мы выйдем?

— Собери обратно сумку, делай всё очень тихо. Мне нужно время и тишина. Хочу понять для чего создавалось это убежище.

Не верила, что это конец, не понимала назначения землянки; по наитию стала осторожно простукивать стены. Ползала по полу, не было отчаяния, я не боялась смерти. Действовала методично, вспоминая, что такие укрепления обычно сообщались между собой. Нашла в самой тёмной стороне бункера, туда не попадал свет, в стене небольшую нишу. В ней под ногами был деревянный настил.

«— зачем он здесь, колодец, что ли для воды, её столько кругом, что там, или это сток? Сможем ли мы по нему пробраться»?

Снимала слой слежавшейся земли своим, уже совсем затупившимся огрызком серпа. А потом решилась за край поднять небольшой кусок толстой доски.

Он не поддавался. Силы были на исходе. Ломала нестриженые ногти, царапала о землю пальцы.

— Клэр, помоги мне сдвинуть это.

Девушка подползла и, схватившись руками за настил ногами, упёрлась в соседнюю стенку землянки. И он приподнялся. Я заняла такую же позицию. Буквально по сантиметру нам удалось это сделать.

Под землю уходил лаз. Не лестница, нет. Просто лаз, в него мог войти только ребёнок. Я стала расширять отверстие, вытаскивая руками рыхлую землю наверх, она напоминала сухой ил или торфяные массы. Пахнуло затхлостью, сыростью, и показались ступени земляной лестницы. Или то, что от неё осталось.

«— затопляемое место, землю водой нанесло на ступени».

Отметила опять это для себя: схватив мешок, сползла по ступеням вниз, там была площадка, а после вновь спуск.

— Клэр иди сюда.

Девушка испуганно жалась к земле и мотала головой. Она, как я когда-то отрицала происходящее.

— В преисподнюю? Нет, ни за что.

— Ад был там, на берегу, среди людей-подонков. А это строили гвардейцы короля Филиппа. Быстро вниз, нам ещё всё вернуть нужно в исходное положение. Или останешься одна.

Больше мне её уговаривать не пришлось, Клер юркой ящеркой скользнула в мою сторону.

— Откуда ты про гвардейцев короля знаешь? Придумала?

— Не помню, кто-то говорил, что они здесь от англичан оборону держали. Я сейчас вылезу обратно и всё над нами устрою, будто здесь будет груда того мусора. Нужно оставить очень узкий лаз, только для меня. Мы его сдвинем, и мусор осыплется, загородив всё полностью.

Мои руки были стёрты от камней, песка, ила и всех земляных работ в буквальном смысле слова. Я, покрываясь потом, от отвращения, сдерживая рвоту, перенесла кучу в которой нашла сапог. Носила частями, пытаясь скрыть кусок дерева, который мы задвинули обратно над проходом в подземелье. Затем я пролезла в узкое, оставшееся отверстие. И схватившись за скобу задвинули настил на своё исходное место.

Так, благодаря неимоверным усилиям, мы сидели через примерно три четверти часа, прислушиваясь к темноте, прижавшись к друг другу на лестничной ступеньке в глубоком подземелье.

— Пошли.

— Куда, Рашель?

— Я уверена, что дальше есть проход. Нам нельзя здесь оставаться. Мы не жертвы. Мы должны бороться. Твои слова про моего отца… спасибо тебе, они многое для меня значат.

— Он был главой заговорщиков, а тот, кто мог дать показания: вонзил в сердце короля несколько раз кинжал. Мне кормилица шептала об этом.

— И что? Это было давно, мы имеем право на лучшую жизнь. Мы не должны отвечать за их поступки. Это были не наши решения. Иди за мной. Из-за чего-короля-то порешили?

— Он был протестант. Всю жизнь метался из одной веры в другую, предавая наши идеалы.

— Понятно… За идеалы, значит.

— Рашель, ты действительно ничего не боишься?

— Боюсь, совсем немного. Крыс. А ты?

— Боюсь, Брюно нас не венчали, он просто сказал, что я его. Он мне не муж. Урод, который просто был сильнее. Бил неимоверно, говоря, что я ведьма. Всё тело — одной большой синяк.

Она опять всхлипнула.

— Времени очень мало, пошли. Реветь потом будем, когда укрытие хорошее найдём. Я буду вести рукой по этой стене, дай свою ладонь, а ты свободной веди по этой. Главное, чтобы коридор был без ответвлений, понятно? Пошли.

Повесила сумку себе на шею, протянула её длинную ручку через одно плечо. Мы были вымотаны безумно и двигались, наверное, только потому, что боялись ничего не делать, боялись от безысходности сойти с ума в этом подземелье. А ещё больше всего хотели укрыться от преследователей.

Глубокая тишина сопровождала нас; такая глубокая, что даже дыхание и наша поступь были явственно слышны. Не хотелось других звуков. Они бы свидетельствовали о том, что преследователи близко.

— Рашель, у меня стена закончилась, — девушка шептала, боясь нарушить всю эту атмосферу.

— Как она может закончиться? Ты уже различаешь хоть что-то в темноте? Мы привыкнем к ней. Возьми огниво. У меня содраны руки в кровь, попробуй высечь искру. Вот пенька на верёвке от сумки, я её отмотаю, а ещё есть промасленная ткань, давай мы зажжём её кусочек и осмотримся, так не может дальше продолжаться.

Клер пыталась, не с первого раза, но это получилось сделать. Тлеющая ткань действительно стала давать слабое освещение. Со стороны девушки в стене было углубление, по сути, ниша. Неглубокая, и если приглядеться, то можно было заметить небольшую заслонку из толстой чёрной древесины возле пола. Отказываясь уже что-то понимать, я потянула её на себя, а затем просто толкнула вовнутрь, и она открылась. Мне пришлось хорошо нагнуться, и я вошла будто в келью с низким потолком. Это был каменный пенал, мешок, называйте, как хотите. Протянув руку к потолку, нащупала деревянный настил. Он удерживал слой земли.

Обрадовало наличие низкой, буквально на уровне земляного пола, лавки.

— Зайди. Мы должны выспаться. Здесь просто королевские условия.

— Под землёй?

— У тебя есть лучше предложения?

— А если мы задохнёмся?

— Значит, умрём. Заходи.