Глава 3
Время замедлялось, а сердце билось в унисон с мыслью: — «это помещение было когда-то чьим-то убежищем».
Звук.
И тень, мелькнувшая будто за спиной — напоминание о том, что опасность всегда подстерегает в самых неожиданных местах. В подземелье каждый шорох, каждый шёпот, словно невидимый знак: оставайся настороже, не расслабляйся; твои преследователи не дремлют.
Шорох.
Повернувшись, убедилась, что Клэр подтянула плоский камень всё той же породы, что мы видели наверху, к запертой уже заслонке, и подпёрла им очень ловко вход.
— Смотри, тряпка хорошо тлеет, ещё немного, и она разгорится. А в коридоре такого не было.
— Что это значит?
— Здесь, в этой келье. А эта комнатка напоминает мне келью монаха, который избрал для себя уединение и молитву, так вот, в ней больше свежего воздуха. Не знаю откуда он поступает, но его действительно больше, чем в коридоре. Я видела кое-где насыпи песка с другой стороны острова, думаю, что во многих местах топь, это обман зрения, созданный специально, чтобы чужаки сюда не лезли. Сейчас мы с тобой на значительной глубине, но над нами не вода, это точно.
— Рашель, я нашла огарок свечи.
Мы наконец-то через несколько минут смогли полностью осмотреться, а затем и расположиться. Свеча давала слабый свет. Удивлялась тому, что в келье было даже отхожее место. Как же вовремя я его нашла! Ох.
Клэр стала устраивать для нас спальное место, убирая с настила комья осыпавшейся земли.
— Мы пробудем здесь столько времени, сколько нужно? Рашель? Да?
— Не могу сказать. Но выспаться нужно обязательно.
Пройдя в закуток с дыркой в полу, держа тлеющую в руках, свёрнутую в лучину промасленную парусину, разглядела, что стена над стоком имеет удивительное приспособление. Она выложена всё тем же пористым камнем, но в ней обозначился глубокий след. Влага заставила минерал промокнуть до самого основания и, в конце концов, уступить.
Тонкая струйка воды стекала по углублению и оставалась в естественной каменной чаше, а лишняя бесшумно текла дальше, в сток для нечистот, которые по истечении лет все вымылись. Захотелось снять грязную одежду и провести влажной чистой тканью по телу. Смывая таким образом все тревоги и усталость, а затем обрядиться в чистое, согреться и уснуть, понимая, что преследователи не смогут проникнуть в твоё убежище.
Вернувшись в основную комнатку, прошептала сидящей в каком-то коматозном состоянии Клэр.
— Я обмоюсь, а после ты, хорошо? Голова чешется жутко.
— Опять вши, значит, развелись.
Её голос был без эмоциональным.
— Что?
Поймала её взгляд и поняла, что, наверное, выдала бы себя полностью, если девушка могла чётко осознавать и анализировать всё, что сейчас происходило с ней. Присев рядом, прошептала:
— Не хочу об этом думать, не хочу, господи — вши. Всё не так, не так, не так. Что же делать?
Стала раскачиваться, как маятник, пытаясь решить для себя, что делать с живностью на моём теле. Понимала, что это глупо, что враги там, наверху, в разы более неприятный факт в моей жизни. Но ничего не могла с собой поделать. Мне только вшей ещё не хватало.
— Не становись вновь такой Рашель. Не оставляй меня, я не справлюсь сама. Не сходи вновь с ума, это всего лишь вши.
Она тихо всхлипывала.
— Клэр, не реви… Я не покину тебя. Нужно обрезать волосы. Они слишком длинные. Завтра, хорошо? Поможешь мне?
Взяла себя в руки. Нашла кусок тряпки, огарок.
И я вновь пошла к воде. Закрепив свечу на выступающем камне в стене напротив, разделась.
Присев на корточки, постелив на пол старую юбку, принялась мочить тряпицу и смывать с себя грязь, наверное, столетней давности. Господи, как я воняла, я только сейчас это поняла. Хотя бы кусочек мыла найти, хоть где-то. Не землёй же тереться. Хотела уже пойти и набрать в пригоршню золы, что видела в углу кельи.
— Что ты ищешь? Корень? Вот кусочек, держи, я всегда ношу его с собой. Отмывала себя после прикосновений его слюнявого рта.
Я не хотела знать всего, что с ней делал тот ублюдок с лицом корявым, после оспы.
Клэр замотала в мою импровизированную мочалку кусочек чего-то и стала помогать мне с волосами, а затем стала омывать искусанную вшами спину. Мы, босые, голышом сидели на корточках. И были похожи на выходцев из концлагеря.
Действительно, волосы стали будто пенными. А я вспоминала, как тётка, приказав мне ложиться, спать в той лачуге, кивнула на тряпки в углу. Господи прости. Конечно, вши — это такая мелочь, что со мной могло приключиться в такой жуткой реальности.
— Рашель, я подумала, давай сейчас срежу копну, она колтуном стоит, не могу её промыть. Легче будет сушить потом. Волосы отрастут, не бойся. Я при тёплой погоде всегда в море плавала, в рубашку куталась и ныряла, укромный уголок нашла среди камней, а ты боялась воды, вот и получилось, что вши заели.
От омерзения я хотела убрать с головы всё наголо. Но здравый смысл всё же победил.
— Только не тяни их сильно, кожа болит. Я сейчас их разровняю пальцами, а ты постарайся поровнее срезать, возьми вот верёвку, перевяжи в нужном месте, а затем тем ножом сними лишний хвост.
Мы возились, стараясь издавать как можно меньше шума и звуков. Воды было достаточно, на один момент мне показалось, что её струйка стала усиливаться. Смывали болотную жижу и грязь, которая копилась годами, понимала, что невозможно вот так убрать это за раз, но была очень довольна происходящим. Старалась не обращать внимания на холод. Хотелось, хотя в бы данный момент обойтись без вони. Вытиралась той же тряпочкой, что и мылась, отжимая её что было силы.
— Как же холодно, святые ангелы.
— Надень эту рубашку, она будет тебе ниже колен.
Девушка подала мне чистую одежду.
Голове стало в разы легче. В комнатушке, в наших вещах, я нашла толстую тёплую юбку и натянула её по типу пончо на плечи, а волосы, отжав ещё в нашей «ванной комнате», затянула в тугую косу, обмотав голову затем ещё одной чистой нижней юбкой. Нашла тёплые взрослые чулки, раскатала их на себе до самого верха бёдер, подвязала верёвками.
Клэр наблюдала тихонько за мной, а затем, обмывшись, продела то же самое с собой.
— Корень уже всё, его на один раз, только ещё хватит, потому что вода в этот раз была холодная.
Она уложила возле лавки на пол мешочек с огнивом, пеньку, всё аккуратно завернула в сухую промасленную ткань, а после, затушив огарок, легла рядом. Мы старались согреть друг друга. Клэр заботливо обняла меня со стороны спины.
— Рашель, они найдут нас?
— Возможно, что и найдут, но живыми мы не попадём к ним в руки, спи, сестра. Не думай о плохом.
Она тихонько вздохнула. А я, вдруг соскочив на пол, найдя в вещах рваную шаль, вновь шустро оказавшись в объятиях девушки и укрыв нас обоих этим старьём, прошептала:
— Вот теперь точно спи, моя старшая сестра.
— Мы кузины, дальние.
— Не понимаю этого слова. Будешь мне старшей сестрой. Навсегда. Возможно, тогда я смогу тебя полюбить.
Она тяжело вздохнула.
А я уплывала в глубокий сон.
И в самом своём начале он был без сновидений.
* * *
А после снилась та собака, что провожала меня, с грустными глазами, когда мы будто с самой матерью всего живого шли, шурша осенними листьями, по тропе.
Собака смотрела мне вслед и отчего-то вздыхала, её мысли были понятны и слышны:
«— … умирая, мы ничего уже не можем изменить в этом своём воплощении, менять нужно всё при жизни, ведь, сделав всего один шаг, ты повторишь его вновь и вновь в следующих своих жизнях. Меняйся»!
И она вновь вздыхала.
Я остановилась и повернулась, не в силах не обратить на неё внимание. И тут раздался громкий протяжный вой, который словно разрывал мою душу. Она грустно взглянула, её глаза были полны боли и чего-то ещё, что я не могла понять, но это точно наполняло горечью моё сердце.
Мысли встревоженно — лениво спросонья плыли в бескрайнюю даль, словно корабли на пустом океане, потерянные и беспомощные. Я уже начала осознавать, что в этом пронзительном завывании нет силы ветра, и грустная псина, смотрящая мне в глаза, здесь вовсе ни при чём.
Он был похож на сигнал о беде. Возможно, там, где-то вдали, животное чувствует себя одиноким и покинутым, а, возможно, и медленно уходящим под воду.
Это тревожило сознание. Я уже поняла, что не сплю. Вой собаки разбудил, и это был уже точно не сон.
Хотела вскочить с постели и начать торопливо одеваться, сердце бешено колотилось в груди, а в ушах отголоски животного ужаса всё ещё продолжали звучать.
Где-то далеко раздавался крик, словно кто-то называл меня по имени:
— Рашель! Что-то невидимое и могущественное заставило сжаться в страхе мускулы лица и низ впалого живота.
Я чувствовала, как бьётся испугано сердце девушки, лежащей рядом, ощущала волнение, которое овладело ею. Её дыхание, сердцебиение, было будто моим, мы слились с ней в одно целое.
— Клэр, отпусти меня, я так задохнусь. Кто это воет так?
— Слышишь? Они всё время зовут тебя.
Девушка в темноте напряжённо шептала, что голодные псы, наверное, пущенные по нашему следу, заплутали на болотах, и что это эхом приносит с болот крики затонувших жертв.
— Я долго уже не сплю. Мне кажется, звуки приближаются.
— Ты слышишь сама, что говоришь? Если они тонут, то как тогда могут приближаться? Они жертвы? Нет. Жертвы — это мы с тобой. Вот если бы они все увязли в трясине, это было бы очень хорошо. Можем ли мы надеяться на такое чудо? Вряд ли. Как хорошо, что мы успели отлежаться, немного обсохнуть и отдохнуть. Знаешь, мечтаю о чистой постели, и чтобы кожа головы под идеально белым чепцом не чесалась.
Сестра что-то ответила, а у меня из головы не хотела уходить, свербящая сознание неутомимая мысль, что преследователи всё-таки рискнули: они зашли на болото и сейчас продвигаются в нашу сторону.
Как далеко у них получилось зайти? Увидели ли они одинокий тополь и поросль от него? Ведь, глядя на это дерево, тот, кто много часов пробирался в поисках беглянок, рискуя своей жизнью, испытает надежду. И не одну, их будет множество. На островке он попытается найти пристанище, отдых и, разумеется, наши следы. А, возможно, и самих нас.
Не хотелось очень быстро покидать убежище-келью. Глаза, привыкшие к темноте и чуткий слух, пытались уговорить настороженное сознание, что мы сейчас в безопасности; что мы толком не спали практически сутки, не хватит сил дальше идти по тёмному подземелью, хотя бы ещё часа три покоя, однозначно спасли бы ситуацию.
«— Отлежаться, отоспаться, отогреться, а потом уже подумать, что делать дальше», — шептала устало глупая лень.
«— Умирая, мы ничего не можем изменить, менять нужно всё при жизни, ведь сделав шаг или не сделав его, ты повторишь это вновь и вновь в следующих своих воплощениях. Меняй»! — твердила память о собаке с грустными глазами.
Мужчина, который наведывался в гости каждый свой приезд: — я не считала его глупым, понимала, что он достойный противник и если мы смогли найти убежище под землёй, то и он сможет это сделать. Раздумывая таким образом, я уже поняла, что не лежу вовсе.
Моя тощая фигурка села на настил и попыталась облокотиться спиной на стену, болела каждая косточка, каждая мышца. Это было с непривычки: — длительный переход, холодный дождь, босые ноги по колено в воде. В двадцать первом веке я бы уже слегла с ангиной или угодила в больницу с воспалением тяжёлой формы.
Вдруг ощутила, что рубаха и плотная юбка, одетая на плечи по типу пончо, служившая мне основным обогревом, стали влажными. Это был решающий фактор. Я тронула стену рукой, она пропиталась влагой.
— О господи, преподобная Рахиль, моя же ты святая! Клэр, вставай, нам нужно как можно быстрее выбираться от сюда. Я понимаю, что мы с тобой устали неимоверно, но нам просто необходимо не слышать этого воя. А ещё, как я понимаю: подземелье скоро начнёт заполняться паводком. Посмотри: — стена влажной стала.
Я слышала её взволнованное дыхание.
И вновь начались сборы, мы уже достаточно хорошо ориентировались в темноте, и всё же пришлось зажечь огарок свечи.
— Надевай всё, только сухое. Я снова помогу тебе сделать мокасины на ступни, не снимай чулки, подвяжи их крепче. Подверни юбку на поясе, чтобы была короче.
Мы вновь аккуратно складывали всё в сумку из плотной мешковины. Проверила, на месте ли те документы, которые я, рискуя всем на свете, вытаскивала из-под головы спящей женщины. Пришлось отложить отдельно в сторону все влажные и грязные вещи.
— Мы не можем их здесь оставить, это признак того, что мы побывали в подземелье. Не хочу оставлять за собой следы.
— Сложим их отдельно.
Далее, молча, работая сообща, разделили ношу: вещи, в которых перебирались через трясину, замотали в тряпку, завязали их в узел, это понесёт Клэр, там же были срезанные мои волосы и её чуни. Я ещё раз оглядела келью. Зашла по нужде за уголок. И вновь раздался зов, эхом скользило над топью:
— Рашель!
— Да, что же это. Совсем близко пошли, сестра. Всё будет хорошо.
Клэр уже не была той трепетной, готовой сразу удариться в слёзы девушкой. Как земля влагой, сестра напитывалась моей решимостью.
Не было сомнений: долгожданная цель в нашем лице с сестрой, была настолько близка для них, что, если бы преследователи подозревали… о возможности проникнуть через подземный ход в наше убежище, они бы, наверное, своей решительностью и вероломством разрушили бы всю нашу волю и стремление получить свободу любым путём.
Я дотронулась до плеча сестры, она обернулась.
— Ш-ш-ш. Действуем очень тихо.
Девушка кивнула.
Пришлось затушить огарок свечи и привыкать к темноте, слыша голоса извне. Невозможно было понять, о чём речь. Подозреваю, что люди, оказавшись наконец-то на суше, пытались для себя решить, что же делать дальше.
Наше взволнованное дыхание с сестрой, казалось, переплеталось и становилось энергетической оболочкой для тел, что прижались друг к другу.
Мы бесшумно отворили заслонку и выползли в длинный тёмный тоннель. Привели всё обратно в надлежащий вид и будто тени бесшумно побежали вперёд.
Не держались за руки, они у нас были заняты ношей.
Бежали, еле касаясь пальцами свободных ладоней по стенам, понимая, что, если будет какое-то ответвление от основного хода, нам предстоит очень сложная задача: — принять решение, куда выдвигаться дальше. Разделяться не хотелось, мы черпали силы и уверенность друг в друге и не представляли себя в одиночестве, в темноте под землёй.
Как же не просто было в сознании решиться ещё на что-то. Принимать новое всегда сложно, потому что задумываешься над тем, что есть альтернатива и как оно будет, если ты пойдёшь не тем путём, а другим.
И всё же основное это было движение вперёд.
Глаза, привыкнув к темноте, пытались разглядеть, где же конец этого лабиринта.
* * *
— Сколько мы уже в пути, Рашель?
— Я думаю, что половину светлого времени дня точно. Я опять чувствую сильную усталость, и стены, по которым мы ведём рукой, они совсем уже мокрые, кажется, ещё мгновение, и по ним заструятся ручьи.
— Что будет, если как ты говоришь, ручьи…?
— Ещё примерно сутки таких вот дождей, и я думаю, это подземелье начнёт заполняться водой.
— Стало тихо, крики остались где-то в стороне. Откуда ты столько всего знаешь?
— Я не знаю так много, как тебе кажется. Могу только предполагать, ведь когда все считают человека глупым, поверь, для него это очень удобная ширма. Он наблюдает, подмечает, думает. Ему никто не мешает это делать, не навязывает свой взгляд на многие вещи.
Решив, что мы достаточно удалились, шли, беседуя, я вспоминала, сколько было земли на ступенях, когда мы спускались в подземелье. Её однозначно намыло паводком, который, возможно, мог подняться под самые своды подземелья. Отдыхали и вновь шли, не понимая уже от усталости, что же мы хотим увидеть в конце этого туннеля. Свет, или, возможно, мы уже согласны были на общество наших преследователей.
Как ни странно, туннель вдруг совсем неожиданно стал восприниматься не убежищем, а тюрьмой для двух заблудших душ.
Одно время казалось, что мы спускаемся, уходим ещё глубже под землю, и по пальцам рук действительно заструилась вода:
— Перекусим. Здесь есть возможность запить сухоту во рту после рыбы, её, кстати, осталось совсем немного.
— Рашель, что будем делать? Еда заканчивается.
— Идти, конечно же. У нас нет выбора: идти, не сворачивая, да здесь и негде свернуть. Только вперёд, отдыхать и идти дальше. Задумайся, ведь куда-то же ведёт этот переход. Хорошо, что мы в него попали. Кто выдержит такое, что было с нами? Только приговорённый к смерти. Ведь ты была приговорена к ней. А впрочем, и я, только к медленной. Нам нужно ускориться, боюсь, что скоро мы снова промочим ноги. Нужно выбираться из этой низины.
А затем был подъём, мы чувствовали это, идя на последнем издыхании, уже точно не по земляному полу. Он явно стал суше и твёрже. Опасность затопления осталась позади, стены тоже стали в разы суше.
* * *
Ещё одна земляная ниша, которую я нащупала в стене, уходила вглубь на два моих шага. Она была на ощупь совсем иной, нежели та, в которой мы находили укрытие прежде.
— Клэр, подожди, здесь что-то есть.
Я руками водила по влажной земле, и не только по ней.
— Мне кажется, это камень.
— Откуда он здесь?
— Не знаю, но эта стена явно отличается от других.
Не поняла сразу, но один из камней кладки выступал, и я не осознано надавив на него, вдруг услышала, как внизу что-то сдвинулось. Воздух стал иной.
— Клэр, нужно немного света.
Зажжённая лучина показала нам ещё одно убежище. Нагнувшись, мы увидели лаз. От земляного пола по стене он поднимался примерно на метр.
— Держи мою сумку и давай лучину.
— Что ты собралась делать, Рашель?
— Хочу посмотреть, что там? Подумай, если они там, наверху, отдохнут после перехода по трясине и найдут тот ход, что мы завалили мусором. Я размышляю об этом постоянно. Они пойдут за нами, я не сомневаюсь в этом. Тот, кто строил тоннель под землёй, должен был предусмотреть ещё что-то для укрытия.
Освещая лучиной новую возможность очутиться в другом пространстве, я протиснулась и оказалась просто в другом коридоре. Более узком. Нам придётся идти с сестрой друг за другом. Поражало то, что стены у него были из камня.
— Клэр, давай сумки. И ползи сюда.
Она уже не вспоминала преисподнюю, доверяя мне полностью, протиснулась в узкий проход.
— Возьми лучину и посвяти мне, я хочу понять, как сделать так, чтобы этот проход можно было скрыть с оборотной стороны.
— Мы не вернёмся?
— Нет. Что-то подсказывает мне, что не просто так мы оказались в этом каменном лабиринте. Не зря он так искусно скрыт от любого, кто попадёт в подземелье.
Всё было просто на первый взгляд, но только с этой стороны стены: нужно было задвинуть обратно несколько прямоугольных камней и подпереть их толстым деревянным щитом с перекладиной, которая упиралась одним своим концом в подвижный камень справа.
Закрыв за собой лаз, мы, совсем уже обессилившие, пройдя ещё около ста метров, натолкнулись на закуток в стене с широкой лавкой.
— Останемся здесь. Нужно отдохнуть.
Не пришлось долго уговаривать девушку, которая сразу сложила свою ношу на лавку, а затем уселась и сама.
В этот раз, договорившись, мы умудрялись спать по очереди, пытаясь слушать звуки, которых не было. Я дремала, облокотившись на стену, прижимая к себе Клэр, что стала, не споря, для меня старшей сестрой. Искала осторожно ту, что спряталась в моём сознании, и не находила. От содеянного мною она, верно, умерла от страха.
* * *
Думаю, что в таком странном положении мы были около двух полных дней; держались только из-за того, что были друг у друга и видели по сторонам каменные рукотворные стены.
Шёпотом болтали о многом. Клэр рассказывала о том, что помнила с детства. Заговоры. Жизнь при дворе наших родителей. Разговоры только об этом, будто это было их смыслом жизни.
Приёмы, интриги. Высокие горящие свечи повсюду и роскошь.
Неразборчивость короля в связях. Речь шла о нашей дальней родственнице и ещё о Шарлотте-Маргарите, как там её… которую любвеобильный монарх без устали преследовал, выдав за муж за принца Конде. Клэр считала, что заговор против короля был как раз из-за этого. Мужу этой самой Шарлотты, а ей было всего пятнадцать лет, пришлось уступить свою супругу монарху, который оставил свои ранние привязанности.
А ранними привязанностями как раз была наша дальняя родственница.
Я же считала, что всё это дело большой политики и туда не стоит вмешиваться. Главное — это выжить и затаиться. Спрятаться от всего мира в тепле и чистоте и подумать о дальнейшем.
И снова подъём, но уже по каменным ступеням…
Долгий…
— Клэр, мне кажется, даже воздух становится суше, мы скоро будем на месте.
— На каком?
— Не знаю.
А примерно ещё через часа два мы застыли в полном изумлении, когда в кромешной темноте натолкнулись на тупик.
— Святые угодники. Наверное, мы в аду, как такое возможно?
Услышала тихий полустон — полушёпот Клэр.
Я видела, как она без сил опустилась на пол.
— Возможно, и все же это не конец, и мы не в аду. Дыши, не думай о плохом. Слушай меня. Мы сейчас без слёз, понимаешь? Без слёз! Сделаем себе небольшое освещение. Да? Мы просто устали. Нам нужен отдых. И если это всё же будет тупик, мы вернёмся в коридор с земляными стенами.
Сжимала её свободную от ноши, холодную ладонь.
— Мы избежали смерти мученической. Вспомни, ты должна была сгореть на костре. Не попали в бордель, нас не изнасиловала толпа озверевших селян. Нам нужно просто разобраться, где мы. Без паники! Возьми огниво в руки. Мы найдём, как отсюда выбраться. А если нет, то просто ляжем и уснём навеки, но не в руках извращенцев, мы сделаем это достойно, тихо повторяя слова молитвы.
Наконец-то искра попала на сухой кусочек промасленной ткани. Она стала тлеть. Я же начала опять сворачивать очередную лучину, имитируя небольшой фитиль. Мы просто чудом умудрились рассмотреть небольшой пятачок пространства, уходящий в высоту, словно колодец. Он был неправильной формы, на одной из стен, с выступающими камнями, по которым, как я понимала можно было подняться по принципу винтовой лестницы.
— Итак, ты готова? Последний рывок. Клэр, давай свою кладь и держи огниво и фитиль. Главное, чтобы всё это не погасло, хорошо? Если оступиться, то с высоты можно упасть и повредить себя что-нибудь.
Мои слова и надежда на освобождение придали девушке решимости. Она направилась к маленькой, тёмной, практически не видимой ступени, я шла вслед.
Действительно очень узкий колодец с винтовой лестницей, в нём с трудом поместится взрослый человек. А буквально на уровне примерно крыши одноэтажного дома в стене обозначилась ниша, в которую мы, не, сговариваясь с сестрой, шагнули и застыли, прислушиваясь. Тишина. Помещение расширялось, и комната, не большая, с каменными сухими стенами приняла нас. Несколько полок-стеллажей обозначили её для меня как кладовую.
Поднявшись ещё выше, но уже по деревянной лестнице, мы сместили над головой покрытие, такое же, как когда-то в подземелье. Осторожно. Всего на несколько миллиметров. И не услышав ничего подозрительного, осмелев, вылезли и попали в пустую комнатку с маленьким отверстием за место окна. Из него можно было весьма удачно обстреливать врага. Было видно, что за толстыми каменными стенами заканчивается день. Какой по счёту? Сложно сказать.
— Рашель, где мы?
Тихий шёпот.
— Я не знаю.
Вторила ей.
— Нам нужно до заката солнца найти место для ночлега, помоги мне сдвинуть эти камни. Завалим ими лаз, через который мы проникли из подземелья. Так будет спокойнее.
Камней, таких же плоских и серых, было несколько штук, перетащив их, мы явно на ещё один раз себя обезопасили от того, что преследователи смогут проследовать за нами таким же способом. Но и вернуться мы не смогли бы быстро обратно тем же путём, если бы нам угрожало что-то уже на новом месте.
Деревянная входная дверь, нужны были усилия для её открытия. Из дерева она рассохлась. Не хотелось шуметь. Клэр наблюдала за происходящим, а затем стала помогать. Нам нужно было — всего ничего: щель, что бы протиснуться и, подхватив свою ношу, исчезнуть в темноте.
Тишина в полуразрушенном большом каменном строении, словно чужое существо, осаждающее наши порывы и мешающее думать. Она невесома, но при этом так давит, что кажется, будто воздух становится плотным и не пропускает звуки с улицы.
А если их нет? Звуков.
В этом безмолвии можно услышать дыхание старых стен, их вздох при каждом движении ветра, гуляющего по коридору, словно дом сам дышит и живёт отдельной жизнью, забирая из вселенной остатки звуков и перерабатывая их в тяжёлую атмосферу уединения.
Шорох открываемой двери был оглушительным: мы осторожно вышли и попали в длинный каменный коридор с высокими потолками, который тоже где-то посередине освещался небольшим окном.
— Мы сейчас запрём эту дверь на огромный засов, смотри. Она, оказывается, может запертой быть со стороны коридора и стоять так до скончания века, зря камни носили.
Итак, если совсем уж не вдаваться в подробные описания, можно отметить, что оставив вещи в одном месте, обследовав всё это строение, мы предположили, что находимся в полуразрушенном, из-за того и покинутом всеми здании монастыря. Самым опасным объектом была крыша в часовне; местами на втором этаже основного здания, и выше, она могла враз обвалиться.
Вероятно, тем подземным ходом, по которому мы шли, святое братство, в своё время спасаясь от набегов неприятеля, пряталось на болотах.
— Нам нужна келья, которая может закрываться на внутренний засов. Нужна вода, и всё для проживания в несколько дней.
— Рашель, вокруг лес. Но где-то слышно, как кричит немного овец.
— Рядом ещё одно селение, и думаю, в нём уже знают о нашей истории, нужно быть максимально осторожными.
Весь двор этого святого места, поросший полыньёй и амброзией, был очень хорошей возможность спрятаться на время от преследователей. Хотя высокая монастырская ограда справлялась с этим лучше. Но в одном месте камень был снаружи пробит чем-то, и зиявшая брешь внушала опасения. В рост человека упругие стебли мешали осмотру пространства.
Необходимое мы нашли в маленьком домике смотрителя. Он будто врос неприглядной служебной пристройкой в каменную, ограждающую весь этот комплекс стену. Его наружные ставни были плотно закрыты, но существовали ещё и внутренние, и они тоже были прижаты доской к стене.
Строй полыни к вечеру, наплодит кучу комарья и гнуса, но мы не собирались даже на миллиметр открывать окна и двери. Пробравшись в строение, закрылись на всё, что можно, и уселись прямо на пол. Ноги не держали. Огромное пространство вокруг пугало.
Огляделись.
В домике был своеобразный колодец, в него можно было опускать на иссохшем рыбацком канате узкую, потемневшую от времени ёмкость.
Небольшая печь занимала очень удобное место, думаю ночью не будет видно, что мы её зажжём. А ещё, входная дверь закрывалась на внушительный, тугой крюк и засов. Лавка для сна была будто вставлена в каменную нишу и закрывалась ветхим пологом.
— Есть бочка, мы сможем помыться в ней. А ещё вскипятить воды.
Клэр держала в руках нечто, напоминающее котелок. Я же в шкафчике нашла непонятную для меня на вид крупу в мешочке, её явно прятали от мышей в глиняном чугунке с крышкой. Крупу мы залили сразу водой.
— Завтра нам предстоит много работы, нужно будет обыскать всё в кельях, я покажу как. Мы не сможем здесь надолго задержаться. В посёлке живут люди, которые могут прийти сюда в любое время. Привыкшие к однотипной жизни и бесконечно повторяющемуся всему окружающему их в мире, они сразу осознают отличие.
Клэр в доме обыскала всё. Она осторожно лазила по шкафам и всяким закуткам, торопилась, опасаясь, что скоро наступит темнота. Я же, ещё раз проверив все двери и окна, сидя на лавке и догрызая одну из последних спинок морского гада, безучастно смотрела на её бурную деятельность.
— Что ты ищешь?
— Мыльный корень. Вот он. И ещё высохшие травы, они помогут тебе подлечить спину и изгнать живность из волос. Я сейчас начну стирать свои вещи, мы развесим их мокрыми возле окна, чтобы в темноте было не видно, что в доме кто-то есть.
Она крутилась как белка в колесе. С потолка опустила вешалку для сушки белья. Странная конструкция, не подумала бы, что ей можно так воспользоваться. Не боясь работы, девушка набирала в кадку воду; поняв смысл её действий, я принялась помогать ей.
Ближе к ночи мы осторожно затопили печь, принеся из пристройки куски торфа.
— Не открывай больше дверцу печи, иначе будет всё болотиной вонять.
По хозяйству Клэр была мастерицей.
Она знала про своё время всё, потому как родилась в данную эпоху. Мы вместе мылись в деревянной кадушке, под шум дождя. За стенами была опять непогода. А после, я долго сидела в горячем отваре из трав с влажной головой, намазанной чем-то вонючим. Это походило на дёготь. Грела продрогшие на болоте кости. Ещё пустую, мы подвинули кадку максимально близко к печи. Хотелось тепла и чистоты.
— Зря переживали, никто и не увидит дым. Дождь стеной стоит.
— Затопит наш подземный переход, вовремя мы убрались оттуда.
— А если в нём кто будет в это время?
— Ему придётся поспешить обратно, если честно, не могу пока об этом думать. Ты точно уверена, что эти твари на голове сдохнут от этого запаха?
— Угу.
Девушка, закутанная в тёплые одежды, засыпала на ходу.
— А как всё это смыть?
— Так и будешь ходить.
Улыбка озарила её лицо. За столько дней в первый раз.
— Не беспокойся, я нашла немного масла. Пропитаю им тряпку и соберу с твоей головы в неё высохшую массу. А затем всё смоем водой и мыльным корнем.
Мы ели разопревшие зёрна овса. Без соли и без масла: — это была самая вкусная еда в мире. Пили взвар, сушили волосы, и, наверное, впервые за всё время были хоть немного спокойны, понимая, что немного оторвались от погони. А затем, отгородившись от всего мира ветхим пологом, долго спали, обнявшись, совсем не подозревая, что в мире давно уже наступило утро, а затем полдень.
* * *
Я проснулась от того, что меня тормошила Клэр. На её худеньком личике жили только одни глаза, необыкновенного серо-янтарного цвета. Огромные, как блюдца. Просунув руку под свою сложенную в несколько раз юбку, которая была мне подушкой, достала огрызок серпа.
— Что случилось?
— Там на крыльце.
— Что? Говори.
Глянула в сторону запертой двери.
— Я по нужде захотела, а возле двери кувшинчик с молоком стоит и лепёшка, в ткань завёрнутая.
— Твою же мать!
Я соскочила с кровати и босиком побежала посмотреть.
— Почему опять мою? Мать?
— Тихо Клэр!
Отворив дверь, просунула руку и достала вначале лепёшку, а затем и кувшинчик. Неполный. Всего получилась примерно одна кружечка живительной влаги. Но какой! Свежее молоко. Это была мечта. Мы сделали по два глоточка, только чтобы запить последние крошки лепёшки. Я задумчиво, в позе лотоса, сидела и смотрела на обстановку в доме. Удивляла чистота всего вокруг. Бедность: — да. Но было чисто. Земляной пол был весь застелен свежей соломой и ветками полыни.
— Кто-то делится с нами, но у него этого и у самого мало. Можно сказать, что последнее отдаёт. Думаю, это женщина, и она появится вновь, потому что это и её укрытие тоже. Клер…
— Да?
Она присела рядом, но было видно, что ей это не привычно. Руками она разглаживала снятое бельё, которое успела высохнуть, что-то постоянно перебирала, смахивая крошки со стола.
— Ты грамоте обучена?
— Нет.
Она вздохнула.
— Я волосы твои остриженные сожгла вчера. Нам нужно окраситься, сделаться тёмными; попасть на местное кладбище, там заросли дубов и орешника, нужны жёлуди и листва. Мы единственные на берегу были со светлыми волосами, приметные очень. В крепостной стене есть небольшой лаз. Думаю, что женщина, которая молоко принесла, из него пробралась на территорию монастыря.
— Вместе пойдём. А потом осмотрим уцелевшие кельи монахов. Хотя, знаешь, давай оставим волосы в покое, мы скроем их, повязав тёмные платки, как у послушниц. Нужно всё осмотреть, время поджимает. Не хочу на кладбище монастырское, всё мокрое вокруг.
— А платки где возьмём?
— Из юбки твоей старой сделаем, она же высохла.
И вновь весь день был в заботах.
Мы, прислушиваясь ко всем звукам, скользили внутри двора. Везде разруха и останки былого, когда-то не великолепия, нет. Но основательность здесь явно присутствовала в своё время. Пугаясь собственной тени, искали хоть что-то внутри келий. Тщетно. Понимая, что сегодня буду снова купаться и греться, мне кажется, я простучала все стены, уцелевшие от разрушительного воздействия времени и непогоды.
Спускалась всё ниже в основном строении, и вот уже монастырская кухня перед глазами. А я мечтала о библиотеке с манускриптами и картами, но монахи вывезли всё. Нашла немного крупы. Повезло. Мои руки были везде: под столами и внутри шкафов, и чугунков, отчаявшись уже что-нибудь найти, приподняв прямоугольные заплатки конфорок на печи, заглянула вовнутрь. Даже золу вынули, да и не к чему она мне, всё равно торфом отапливались, а это не дрова. На болотах его вон сколько. На всякий случай просунула глубже руку, чуть ли сама вовнутрь не залезла.
О! Потянула чугунок на себя.
«— зачем тебя здесь оставили»?
Вытащила чёрную от жирной сажи руку. Её сейчас до утра не отмоешь. Взяв находку, понимая, что совсем уже поздно, скорым шагом отправилась в приютивший нас дом.
— Клэр, ты где?
Вдруг осознала, что девушки нет нигде, что я не слышу её шагов и голоса, мне стало дурно. Я лишь теперь поняла, что она была всё это время рядом.
А сейчас её нет!
Сквозь разум пронёсся вихрь мыслей. Зачем она ушла, что она увидела во дворе? Что с ней? Внутренний трепет будто сковал мне конечности. Оставив чугунок в кустах, вытянула из-за пояса нож, найденный под кухонным монастырским столом, забыв обо всё на свете, неслась между мокрыми стеблями полыни в сторону нашей ночлежки.