Глава 4

Вот опять — промокла до нитки, прошмыгнув между кустами полыни. Ночной ливень оставил за собой странный запах, который, заставляя забыться в мыслях, и служил горьким напоминанием о чём-то важном. Постоянно мокрая — вот какое слово подходило мне в эти дни. А тут ещё и солнце, словно насмехается над нами, старалось уйти за тучи.

Глянув сквозь ветви, разглядела крышу старого заброшенного дома. Он стоял там, словно памятник забытому времени. Ощущала тревогу одиночества, она тенью преследовалоюа меня от основного здания монастыря.

«Где же она?» — тихо шептала про себя, пытаясь заглушить этот странный трепет внутри:- переживаний и тревоги. Шагнула в сторону заброшенного дома, чувствуя неладное.

Прошлая ночь была полна странных снов, словно отголоски какой-то параллельной реальности.

Услышав шум за спиной, я резко обернулась, но никого не было, и только мокрые ветки сбросив тяжесть воды, вздрогнув в последний раз, сомкнулись за мной строем. Сердце участило своё биение, словно предчувствуя что-то неведомое. Ещё немного, и я выйду к дому, в котором провела эту ночь.

Мы уже пробили с сестрой себе тропинку к нему, и всё же… раздвинув последние заросли полыни, я увидела их на крыльце: — две фигуры. Они замерли, смотря друг на друга.

— Клэр, что происходит?

Обе обернулись на мой решительный оклик. Затем незнакомка осторожно переспросила:

— Мадемуазель Клэр, это вы, ваша милость?

Сестра, сделав вдруг неосознанный шаг навстречу к селянке, покачнулась и прижала ладонь к губам, я слышала её изумлённый шёпот.

— Кормилица?

Моя реакция была незамедлительной.

— Немедленно зайдите в дом. Обе!

Неожиданная новость о том, что женщине удалось самым удивительным образом спастись практически десять лет назад и не утонуть в крушении огромного судна, поразила даже меня. Ведь я правильно поняла? Это та самая кормилица?

— Не нужно стоять на виду.

— Я не могу задерживаться, — голос женщины прерывался от избытка чувств, — они вас ищут, не нужно больше топить печь. Затаитесь. Здесь был когда-то женский монастырь. Дурная слава у этого места, не ходите на его кладбище, не тревожьте их души. В своё время оставшиеся монахини бесследно исчезли, над многими из них надругались протестанты. Они крушили в этом святом месте всё. Мужчины не должны сюда сунуться, и всё же.

— Почему вы не можете задержаться?

Пристально смотрела ей в глаза, в которых был какой-то непонятный блеск. Я почувствовала, что что-то менялось в ней.

— Вы копия ваш батюшка, ваша светлость. У меня ребёнок остался один дома.

Она сделала реверанс.

— Кто отец вашего ребёнка?

Женщина опустила взор.

— Отца нет… вернее, он жив, разумеется, но он не брал ответственности за свою дочь.

«— и слава богу», — подумалось. Объясняй всем, что и как.

— Через два дня мы отправимся в Париж, вы едите с нами?

— Я не была венчана, — ваша светлость, — как я могу отправиться с вами в дорогу с нагулянным ребёнком? Что скажут о вашей репутации в свете? Меня выгнали из имения барона, а после и из местной деревушки, в которой я рожала.

— Не нужно это говорить ещё кому-то. Отец ребёнка, он кто?

— Слуга барона Ларривье, ваша светлость. Я тогда жила в доме у его милости и прислуживала покойной баронессе; его камердинер Густав решил, что силой сможет добиться большего, чем простыми уговорами.

— Как получилось, что ты выжила, когда спасала нас с Клэр? Я слышала, что мадам кормилица потеряла сознание и затерялась среди высоких волн.

— Не знаю, я пришла в себя в этом самом доме у лекарки. Меня нашла на берегу послушница. Я искала вас, спрашивала, но никто ничего не знал. Те люди, за болотами, они с самого Парижского дна, про них ходят жуткие слухи. Я не знала, что вы у них были всё это время.

— Сколько вашему ребёнку лет, мадам?

— Восемь, ваша светлость. Это девочка.

Я смотрела ей в глаза. Не отрываясь.

Врёт? Зачем ей это?

С другой стороны, как она могла оставить восьмилетнюю дочь одну, когда вокруг дома и всей местности в поисках нас ходят отъявленные негодяи? Парижское дно, значит, поселилось в самых дальних закоулках на севере Нормандии, откуда они здесь?

— Она всегда прячется в хлеву, когда я ухожу. Там есть схорон.

— Вам нельзя, после всей этой истории оставаться в своём доме. Наше появление в этих местах практически десять лет назад однозначно свяжут воедино. Вы погибнете вместе с дочерью. Солнце скоро встретится с оборотной стороной огромного спутника, очертания которого уже проступают на горизонте.

— Так было всегда…

Женщина удивлённо смотрела на меня.

— Возвращайтесь за дочерью и сразу идите сюда обратно. Оставьте в доме всё как есть. Это вопрос жизни и смерти. Вы меня поняли, мадам? Клэр чудом избежала насилия и сожжения на костре несколько дней назад. Мы ждём вас и уходим.

Женщина, с поникшей головой, тихо отворила дверь дома. Её шаги были тихими и неуверенными, словно она брела по озеру с тонким льдом, который мог в любой момент треснуть под её ногами. Она медленно подняла глаза, и в их глубине отразилась боль и страх, будто душа её была на грани, взгляд устремлён на крышу старой монастырской часовни, словно она по привычке искала ответы в бескрайней серости неба.

* * *

После её ухода, закрыв плотно двери, я металась по, казалось бы, такому уютному, ещё вчера, месту. Начала собирать в сумку все вещи.

— Рашель, ты куда?

— Мы должны перейти в другое строение. Собирайся. Как ты её увидела, как решилась оставить меня одну?

— Она принесла молоко и ещё одну лепёшку. Я увидела её из узкого оконца в коридоре. Хотела спросить, кто она. Вот ещё одна сумка, я нашла её в келье. Что с твоею рукой?

— Поспешим.

Я пошла к печке, на которой стоял котёл с тёплой водой.

— Клэр, помоги мне, я вся чёрная.

— Где ты умудрилась столько грязи найти?

— В монастырской столовой есть кладовая, она изнутри запирается на засов, и в ней такая же груда серых камней. Не нравится мне эта история с кормилицей, не верю никому. Нужно торф с собой взять, в подземелье с ним уютней.

— Мы опять в подземелье? Но мадам Элиз придёт скоро с дочерью, в этот самый дом, мы не можем его оставить. Она решила довериться нам, я видела это по её лицу.

— Вот и посмотрим кого она приведёт с собой. Пошли.

Солнце шло на закат, а мы вновь спешили неизвестно куда. Вокруг разрушенного монастыря разросся густой лес, он спускался порослью к полю. Его звуки для меня были своего рода определителем есть ли кто чужой вокруг.

Монастырь стоял на склоне холма. В кустах полыни, что произрастала всюду я нашла тот самый горшочек, что, приложив не мало усилий тянула из монастырской печи.

А после вновь мы отмеряли своими шагами тёмные коридоры и лестницы, в которых уже слегка ориентировались. Кажется, эхо от наших приглушённых голосов не успевало за нами. Одна из кладовых и несколько полок в ней, а в углу неприметная дверь, загороженная бочками в них жидкость, я думаю, что прокисшее вино. Стоял аромат брожения и ещё чего-то.

Протиснулась за бочку и отворила маленькую комнату, просто чулан, на полу которого действительно было нагромождение камней.

— Клэр, ступай за мной.

Я закрылась изнутри на засов и только тогда спокойно вздохнула.

— Здесь есть свечи, огарки, но хоть что-то, и то хорошо. Смотри в стене несколько полок. Располагайся. Я посмотрю, что в котелке, нашла его глубоко в печи.

Втиснула пальцы в застывший вонючий жир, которым всё было залито сверху. Нащупала непонятную жижу на дне, а в ней кучу металла. По их округлой форме, предположила, что это монеты.

— Ну и вонь.

Клэр приложила ладошку с тоненькими пальчиками к носику.

— Деньги не пахнут, моя любимая старшая сестра.

Я вытащила серебряные старинные монеты из чугунка.

— Клэр, их там много.

— Рашель, ты уже успела полюбить меня? Как и обещала? Ты сказала «любимая старшая сестра». Мне точно это не показалось.

Девушка даже не глянула на то, что было у меня в ладони. Истинное дитя своей страны.

— Успела и что с того?

Я сурово хмурилась.

— Это же здорово. Просто здорово. Мы теперь настоящая семья.

— Мы и были ею всегда.

— Без любви нет семьи так говорила бабушка Надин.

— Клэр, мы сейчас уберём эти камни с пола и посмотрим, что под ними. А затем, ты закроешься и будешь сидеть в этом чулане. Не перечь, не вздумай больше уходить без спроса. Ты не представляешь, что я пережила, когда поняла, тебя нет рядом. Я засяду в кустах во дворе и дождусь нашу кормилицу, как её зовут кстати? И если она действительно наша кормилица… где её прежний ребёнок и супруг?

— Ребёнок — сын умер сразу после рождения. Она тогда чуть с ума не сошла, муж погиб на войне, он был какой-то мелкий дворянин на службе у твоего отца. Ей тебя и подложили под грудь, она одно время тебя считала своим ребёнком. Если бы не ты, она не отошла бы тогда от неудачных родов. Она по сути твоя кормилица, а мне просто няня.

«— значит, я антидепрессант для нянь — отлично».

Как и ожидала, под сложёнными камнями был ещё один люк, мы сдвинули его заглянув вовнутрь. У нас не было плана всех подземных ходов это монастыря и это было очень плохо. Но что пенять на то, чего нельзя исправить? И всё же логика мне подсказывала, что именно это — то, что нам нужно.

— Закройся. Я постучу вот так, если всё будет хорошо и спрошу, чем воняет. Если этого не будет, жди около полутора часов, бери серебро и уходи без нас. Поняла?

В её глазах стоял дикий ужас. Она просто онемела.

— Я не бросаю тебя, пойми, они меня не тронут. Я выпутаюсь и найду тебя, обещаю. В Париже есть одно местечко, помню мне рассказывали о нём. Гревская площадь, место казни всех подряд, там легко затеряться. Если что встретимся на ней. И не забывай, я только, что призналась тебе в любви, а это признак того, что я тебя везде найду.

* * *

Сидела в кустах. Штаны, найденные мною вчера вечером в домике, были длинные, старые и совсем неудобные. Но всё же это было лучше, чем юбка. Вместо трусов под ними, я обмотала себя чистой тряпкой по типу подгузника. Всё это непотребство было затянуто верёвками. В опущенной вдоль тела руке ощущала новую игрушку — кухонный нож, который нашла на кухне под столом. Не острый, но и не тупой. Думаю, мясо им можно будет разрезать.

Не спускала глаз с единственного места в крепостной стене через которое можно было попасть на территорию разрушенного монастыря.

Одно радовало: перестала чесаться голова, волосы были заплетены в тугую и от того совсем короткую косу. Зато комариный писк не давал покоя, они выпьют из меня сегодня всю мою кровушку, гнус лез в глаза, добавляя радости от происходящего.

Мне показалось, или к домику, в котором мы жили скользнули две тени из того проёма в стене? Потянулись минуты ожидания, по моим подсчётам прошло, наверное, две четверти часа. Жду. На крыльцо вновь вышла женщина. К ней действительно жалась маленькая фигурка, что доставала ей до груди. Они решили вернуться домой, поняв, что мы не дождались их и исчезли в темноте.

Бесшумно кралась в кустах параллельно с кормилицей к выломанной совсем давно каменной кладке в стене. Ждала и понимала, что от комарья и стрёкота насекомых есть одно спасение: — подземелье. Свадебный сезон лягушек напомнил о том, что не мешало бы и поесть. Лягушачьи лапки, приготовленные на жаре от углей костра, то ещё объедение.

Вдали раздался топот копыт, замерла на месте, глаза широко раскрыты от напряжения.

Решилась. Молниеносно выскочив из зарослей полыни, затянула женщину с девочкой в своё убежище.

— За мной. Быстро. Молчите. Всё потом.

Мы неслись что было сил. Бесшумно, как призраки, ориентируясь только на скудный свет дальних звёзд, что проникал уже в окна длинного коридора. Заросли травы остались позади. Приближение конного отряда было слышно даже за крепостной монастырской стеной.

«— они нам просто в затылок дышат, какой я ценный для них товар, если не могут успокоиться, значит знают кто я, из какой семьи».

И вот мы застыли возле бочек с пойлом, раздался мой условный стук и вопрос о том чем это воняет. Только бы Клэр не ушла подземельем без нас. Ждали. Я смотрела на испуганного ребёнка возле кормилицы, она безмолвно взирала на меня огромными глазами. Представляла её участь если мы не успеем уйти. Крепче сжала в руке кухонный нож, вспомнила о сонной артерии, и вернувшись в кухню закрыла её дверь на толстый и внушительный крюк, а затем то же самое проделала и в кладовой.

С оборотной стороны, было слышно, как Клэр медленно, прилагая усилия, открывает засов. Чувствовалось, что он тяжело поддаётся. Не нужно торопить старшую сестру, от волнения она и вовсе может не справиться.

— Они здесь. Клэр, в укрытие!

Сестра держала в руке кусок грязной тряпки. Вонь действительно была жуткой.

— Извините, заклинило. Не могла сдвинуть эту заразу.

Совсем не культурно девушка шмыгнула носом.

Кормилица в шоке смотрела на её грязные руки.

Итак, ещё одни двери вновь закрыты, камни, лежащие на полу я стала подтаскивать к выходу, упирая их так, чтобы невозможно было сдвинуть эту конструкцию с оборотной стороны, мы до упора задвинули засов. Это напоминало мне русскую матрёшку. Мы, беззащитные женщины и дети были в самом внутри этой хитроумной конструкции.

И вновь сумки за спиной. Старым способом сдвигаем люк ещё больше, что есть силы упираемся ногами в стену. Мадам кормилица смотрит на нас в шоке. Мне кажется или воздух в подземелье не такой затхлый как в прежнем. Отдалённо в здании слышен шум и топот.

— Твою же мать!

Клер повернувшись ко мне опять тихо спрашивает:

— Чью мать, опять Рашель?

— Всё потом. Не повторяй это за мной. Спускаемся, через четверть часа они будут на кухне.

Мы все вместе, прилагая неимоверные усилия, задвигаем над головой люк, наши поднятые руки вцепившись в скобы тянут его, а ноги вновь упираются в каменную кладку узкого колодца. Мне кажется, что я сейчас себе руки вывихну. Помощь кормилицы весьма ощутима, проживающая всё время в деревне и выполняющая много работы на земле, женщина в разы сильнее нас.

Спускаемся в подземелье по винтовой каменной лестнице. Это будто глубокий колодец с направлением в один конец. Он не предназначен для подъёма это точно. Даже одной щуплой женщине тяжело протиснуться, ребёнку чуток легче. Мне кажется пространство сужается вокруг меня, становится страшно в этом каменном мешке. В руках Клэр тлеет кусок свёрнутой ткани. И мы затем видим новую дверь, она приоткрыта. Ныряем за неё и плотно закрывая это новое препятствие для преследователей. Нащупываю руками два, шириной в мою руку, засова.

Бедные монахини, что им пришлось пережить, если у них были такие способы защиты?

— Тихо. Им этого не открыть, нам нужно отдохнуть, мои бедные плечи, я оставила их возле люка. Лестница такая узкая, что даже топором они не смогут вырубить эту дверь. Там просто нет места для размаха. Уходим. Не бежим, нет. Делаем всё осторожно, слушаем тишину, она тоже бывает разной, возьмёмся за руки, Клэр, ты знаешь, что делать. Где мешок с торфом?

Примерно часа через четыре хода мы наконец-то нащупали что-то типа ниши в стене. Просто небольшой каменный скос. Если не знаешь, что за этой стеной может быть, никогда не додумаешься присесть и сдвинуть возле каменного пола заслон. Всё было как в прошлый раз. Маленькая келья — пристанище для нашего отдыха. Только не было воды в стене, и мы не успели взять её с собой.

— Я вытащила то что было в чугунке, отмыла, пока тебя не было, Рашель, и сложила в сумку. Воды больше нет.

Клэр была растеряна и удручена своей ошибкой.

— У нас с дочерью есть немного сыра, отварное мясо кролика, молоко, хлеб и вода.

Мы аккуратно подожгли кусочки торфа, сложив его в углу, обложив камнями. Стало намного уютней.

Мадам Элиз сняла сумку с плеча, а затем достала оттуда продукты.

— По капле воды каждому, её нужно экономить. Ребёнку оставим молоко. Девочке нужны силы, съедим по кусочку мяса, а после ляжем спать. Сыр и хлеб оставим на завтра, они не испортятся. Кажется, сейчас мы движемся в противоположную сторону от тех болотных мест из которых мы сбежали с Клэр. Мадам Элиз какая недвижимость у семьи была в Париже и в его пригороде. Вы хоть что-то можете вспомнить?

— Я попытаюсь ваша светлость. Но как мы докажем наше происхождение?

— Нам не нужно в данный момент никому ничего доказывать. Если мы проберёмся в дом, принадлежащий семье, то будем там жить так тихо, как только бегают мыши. Однако вы должны знать, что тётка у которой я жила сохранила документы, которые вы когда-то хотели спасти вместе с нами мадам Элиз, они лежали свёрнутые в непромокаемом чехле, но всё равно оказались подмочены. Однако печати и подписи сохранились. Матушка Фабьенн, как я поняла, тайну их наличия хранила в большом секрете. И только накануне нашего с Клэр побега она доверилась соседке. В ту безумную ночь я выкрала пакет, он со мной. Нам нужно будет при возможности осмотреть всё и решить, что делать дальше. Но вы никому никогда не должны рассказывать об этом. Возможно, из-за этих записей семья и затонула в шторм. Это только мои предположения. От нашего умения молчать и думать, зависят теперь наши жизни.

Без воды было плохо.

Но выбирать не приходилось, и бедные мои спутницы через три четверти часа должны уже были спать беспробудным сном:

— Мамочка, они нас найдут?

Кормилица молчала, прижимая дочь к себе. Угли тихонько тлели, давая чуток тепла и света.

— Нет, Мари. Не найдут. А если найдут, то будет уже поздно. Мы сможем за себя постоять.

Я отвечала уверено и спокойно.

— Милая, я назначу тебя своей самой любимой камеристкой, хорошо? Нам бы только выбраться к большому населённому пункту и в гостинице привести себя в должный вид состоятельных и путешествующих от скуки дам. Ознакомиться с документами, нанять экипаж и как положено, примерно с двумя дорожными сундуками отправиться в Париж.

— В Руане, у вашего дедушки, мадемуазель Рашель было небольшое имение. Любимый охотничий домик, так он говорил. Герцог его особо не афишировал, но, когда мы покидали спешно столицу, он послал в него человека с поручением.

— Вы помните место нахождение имения?

— Мы были там с вами один раз и с вашей матушкой. Оно не такое роскошное как занимала семья в Париже. Всему двору её светлости было очень тесно в нём, но ваш батюшка говорил, что это самое безопасное место, а госпоже он не нравился. Она не любила бедность.

— Он был в плохом состоянии? Он беден?

— Нет, ваша светлость. Обычный. Для людей простого достатка. Как все в округе, он тем и был хорош, что не выделялся. Мне запомнились почему-то домотканые дорожки на полу тёмного цвета, они особенно нервировали госпожу вашу матушку.

— А в углу сложенные вещи лежат.

Раздался тихий голосок девочки, которая не спала, прислушиваясь к нашему разговору.

— Милая Мари, в каком углу?

— Я на дырку в полу за уголком в туалет сходила и увидела.

Что и говорить, осторожно встав с низкого настила возле пола, который служил нам лежанкой, тихими шажками я оказалась в огороженном отхожем месте. Забрала всё лежащее на полу и перенесла ближе к нашим сумкам.

— Плащи, что ли, длинные, завтра зажжём дополнительно свечу, и всё внимательно осмотрим.

— Похоже, что монашеское старое обличие, ваша светлость.

— Значит, обрядимся монахинями и послушницами. Всевышний даёт нам этот шанс, воспользуемся им.

Итак, через несколько дней в рассветной тишине, будто из туманной занавеси на тракт, что вёл в сторону столицы северной Нормандии, из тихо шумящей дубравы вышли четыре фигурки, одетые в тёмные одежды.

Монахиня и ступающие ей вслед послушницы из близлежащего монастыря неторопливо шли своей дорогой, неся лёгкие сумки через плечо. Их целью было долгое пешее путешествие в аббатство Сент-Уэйн, основанное во имя святого Петра в Руане в пятьсот пятьдесят третьем году. Солнце, встающее из-за горизонта, золотило их лица, освещая богоугодную безмятежность и спокойствие. Казалось, идя по укатанной экипажами широкой дороге, они не переставали восхвалять нашего создателя, рассказывая истории о вере и доброте, распространяя любовь и сострадание повсюду.

Служительницы монастыря давали себе полный отчёт в том, что их задача в этом мире: — прежде всего духовное наследие для всех, кто родится и будет жить после них.

Ведь мать-настоятельница дала им особое задание для пребывания в библиотеке аббатства: — копирование подлинников записей людей, посвятивших себя вере и живших десятилетиями раннее нас. Монахиням предстояло, наверное, несколько месяцев тяжёлых трудов в пыльном, мрачном помещении. Результаты нужно было доставить обратно в монастырь, оттого была строга самая старшая из шедших. Она беззвучно шептала молитву и перебирала чётки, осеняя себя крёстным знамением.

Повстречав же по дороге в конец обедневшую местную аристократку лет шестидесяти, что ехала заложить в ломбард последний набор серебряных украшений своей матушки, они с удовольствием составили ей компанию в стареньком, наглухо закрытом от дорожной пыли, любопытных взглядов и потому очень душном экипаже.

Но это будто и не волновало женщин, привыкших к тяжёлому труду в монастыре, они, не перебивая, слушали рассказы пожилой матроны о том, что совсем не далеко, как рассказывала ей её кузина, в маленькой деревне Алувиль-Белефос есть часовня, сооружённая внутри дуба, которому почитай, уже как пятьсот лет. Высота дерева достигает крышу трёхэтажного дома, а в ширину его могут обхватить разве что человек десять. Она болтала обо всём, а самая юная послушница монастыря, девочка лет восьми, слушала всё это, приоткрыв свой хорошенький ротик, но не забывала при том осенять себя крёстным знамением.

— Наш славный король Людовик XIII, он наконец-то помирился с королевой-матерью. Вся семья в сборе, как и положено добрым католикам. Времена, когда власть была в руках протестантов, канули в Лету. Вы сёстры?

Женщина вдруг посмотрела на нас испытующе.

— Да, ваша милость, родные.

Я специально завысила её статус примерно до виконтессы, а затем, показывая на Клэр, сказала, что сестра Анна, она старшая из нас.

— Какой милый у вас акцент, где вы родились?

— В Бордо, госпожа. На юге Франции. Наш батюшка, он достойный христианин и весьма небеден. Он землевладелец, не борон, конечно, нет. Но вы не подумайте, мы оплатим нашу дорогу.

— Вы получаете монастырское образование, мадемуазель?

— Я Энн. Да, ваша милость, так и есть. Батюшка уже одобрил союз моей сестрицы с сыном соседа-фермера.

— В вас чувствуется образованность и сдержанность, которой не могут похвастаться даже дамы из высшего общества.

Я была наивно смущена, играя роль на отлично. Мне так казалось…

Женщину же это забавляло, и она тоже играла роль. Возможно, герцогини… ей тоже это нравилось. Так мы и ехали угождая своему тщеславию.

Она, важно, потряхивая отчего-то манжетами старого наряда, долго разглагольствовала о любви, которая, несомненно придёт к нам с сестрой. Возможно, мы и не сможем воспылать чувствами к супругу, но главное, чтобы достаток был в семье. Её хриплый голос для меня казался райской песней, а кочки на разбитой дождями и экипажами дороге — мерным покачиванием.

Конский топот проезжающих же мимо нашего экипажа многочисленных всадников заставлял сжиматься в страхе сердце. Но это не тревожило нашу спутницу, заверившую нас, что путешествовать осталось нам всего немного: несколько часов.

* * *

Её экипаж высадил нас на площади Бовуазин, у заезжего двора. Его название было написано белой краской из множества неровных букв на бордовом фоне огромного щита в форме герба, висевшего на цепях над входом. Это была провинция, а вернее, окраина городка, в котором когда-то казнили Жанну д’Арк на площади старого рынка.

Казнили в четырнадцатом веке, если я не ошибаюсь, точно так, как хотели это сделать около недели назад селяне с моей старшей сестрицей Клэр. Не далеко общество своим сознанием шагнуло вперёд за двести лет развития мира, не далеко.

Однако вернёмся к нашему сегодняшнему дню.

Окраина: — все гостиные дворы были похожи друг на друга. Конюшни казались просторными и весьма удобными, номера — грязными и тесными, по двору в исступлении бродили голодные куры и собаки. Было людно, мне понравилось основное здание из рыжего песчаника, надоел серо-чёрный гранит. Мы не решились пройти откушать в зал, как объявила о себе особа, ехавшая с нами.

Оконные стёкла этого самого зала были грязными и в подтёках. На них оставила свои следы и брызги, уличная грязь и огромные лужи. Колёса экипажей поднимали иногда их фонтанами.

А ещё, как я поняла: — на задворках этого строения был огород; пахло деревней и, разумеется, отхожим местом. Оно, наверное, находилось возле самых насаждений.

Из моей ручки в ладонь пожилой мадам, которой не хотелось с нами расставаться, скользнули четыре мелкие серебряные монеты, которые когда-то мне давал господин, что любовался моим подростковым телом. Глаза дамы вспыхнули восторгом. Она томным голоском передала привет нашему батюшке, совершенно забыв поинтересоваться наличием матушки.

Мы скромно вышли на городскую улицу и сопровождая нашу старшую монахиню, чинно шествующую, гуськом отправились в одной ей известном направлении. Опустив пониже головы и закрыв лица спускающимися по бокам фалдами чёрной ткани, мы видели только рясу впереди идущей женщины.

Нам с уважением смотрели в след.

Монахини католички в это время были неприкосновенны: молодой король и его матушка, урождённая флорентийская принцесса-католичка, были преданы своей вере и встали на путь её возрождения, имея в министрах и советниках кардинала Ришельё. Я же, как уже говорилось выше, наклонив голову вниз и пониже опустив головной убор, не прекращая движения вперёд, стала вслушиваться в шум этого города, ловя те или иные фразы его жителей, бесконечно долго, поражаясь тому, как необыкновенно складывается моя жизнь в этой действительности.

«— как долго мы сможем скрываться, серебра не много. Как прожить на него четверым беззащитным и отчаянно смелым существам»?

Понимала, что наши лица с Клэр не должны сильно быть засвечены, ведь кормилица только и твердит о том, как мы похожи на покойных своих родственников. Хватит уже того, что пожилая чужая мадам провела с нами в экипаже около четырёх часов и узнала про нас очень многое.

Я была очарована окружающей красотой. Сердце замирало каждый раз, когда поднимала голову, чтобы полюбоваться величественным собором, возвышающимся над зданиями из песчаника. Хотелось подойти поближе, провести пальцами по замысловатой резьбе, украшающей сооружение. Несмотря на правила, установленные самой себе, не могла устоять перед притяжением неземной архитектуры. С каждым украденным мгновением, проведённым за любованием собором, чувствовала, как что-то незримо меняется в душе, маня навстречу к непрожитой когда-то судьбе.

Мадам Элиз что-то шептала о дворце правосудия; рассказывала об узкой улочке с маленькой площадью, не далеко от реки.

Она избегала торговые площади, мы продолжали продвигаться к заданной цели; перед глазами мелькали камни, которыми был выложен весь наш путь. Восьмилетняя девочка в нашей компании была примером для нас, она стоически переносила палящее солнце и длинную дорогу. Я вдруг ощутила, как Клэр, подойдя, взяла мои пальчики в свою ладонь.

Этот день казался бесконечным, словно бездонная пропасть времени. Страх остаться без крова на ночью всё более тревожил меня. Ощущение, что минуты тянутся, как часы, преследовало после каждого шага, сделанного в неудобной для долгой ходьбы обуви.

Мы бродили по улицам, словно потерянные души в поисках пристани; в ожидании, понимая, что каждый миг, прожитый в этом городе, он не зря отмерен нам судьбой. Сердце колотилось в унисон с шумом вокруг, словно предвещая приближение чего-то необъяснимого. Мне вновь слышались звуки погони и взгляд раскосых, будто азиатских глаз мессира Дюссо.

Когда же прозвучал долгожданный шёпот о том, что мы пришли, не поверила своим ушам.

— Вы уверенны, мадам?

— Уверена, ваша светлость.

Со стороны казалось, что послушницы из святой церкви с почтением слушают наказы матушки и совещаются, как пройти к главному храму всего этого города. Но на самом деле нас интересовал высокий старинный дом в три этажа, такой, как все в округе. Просто брат близнец, выбеленный и местами оббитый деревянными досками, коричневыми, а то и почерневшими от времени.

— Посмотрите, они все одинаковые, эти дома, маленькие окна и крыша-мансарда. Как вы узнали его?

Смотрела требовательно в зеленоватые глаза кормилицы. Её аккуратные бровки нахмурились. Загорелое личико, вдруг слегка покраснев от смущения, очевидно от того, что надо отстаивать свою позицию, стало похоже на лепесток чудесной розы.

— Посмотрите, он единственный со встроенными деревянными воротами, вот, глядите, сейчас в них открывается узкая калитка. Это точно он, и я узнаю этого мужчину.

Не слушая ни чего уже дальше, дерзко пересекая улицу, уверенно двинулась в сторону строения. Действительно, калитка из чёрного, очень толстого дерева с фигурной резьбой по всему полотну приоткрылась и в узкий проход на улицу выпустила пожилого месье. Седовласого, не высокого с бородкой в стиле Генриха Наваррского, мне кажется, и одетого, как покойный король.

Дверца не успела закрыться, как под моим напором мужчина был вынужден сделать шаг назад и вернуться под укрытие дома. Он не осмеливался ко мне прикоснуться, я молча прошла за ним, зная, что мои спутницы буквально через пару секунд будут рядом.

Всё это произошло именно так, потому что мой поступок был чужд этому времени, а мой расчёт был прост. Я была не понятна этому господину. Он пытливо пытался рассмотреть моё лицо.

Но и для меня было не понятным, то, что в последние дни происходило с нами. Я не понимала, зачем нужно было сжигать юную, самобытную деву, которая, возможно, была такой же, как и я сейчас, с памятью о прошлой своей жизни, чтобы потом ставить о ней памятник на центральной площади в этом самом городе. Несчастная Жанна д' Арк, стало бы ей легче на костре от сознания того, как её возвеличат потомки?

— Сестра, что вы себе позволяете!

— Закройте за нами калитку месье и пройдёмте в дом.

Мой голос был полон уверенности.

— Я и не подумаю этого делать. Вам придётся покинуть это место, мы не подаём таким образом. Вам надлежит ждать поддержки в установленном для этого месте. Идите в храм. Или мне придётся вызвать охрану.

— Вызывайте.

Я подняла голову и вперила в него свой взгляд.

— Пресвятая Дева Мария. Госпожа, герцогиня. Вы — она?

Он совсем не растерялся, может, только чуток. Не стал себя осенять крестами, будто увидел покойниц. Не кричал, что верил в наше спасение. Проскользнув мимо мадам Элиз и Клэр, которые не поднимали своих лиц, он действительно запер всё, что можно было закрыть на запоры и увесистые крюки за нашими спинами.

— Сёстры, пройдёмте в дом. Возможно, для вас, так долго странствующих, найдётся тёплая похлёбка на ужин и кусочек свежей выпечки.

— Благодарствуем, месье Фредерик, — мадам Элиз подняла своё лицо, молча это сделала и Клэр.

— Святые угодники! Кормилица юной герцогини: — прекрасная Элиз, вы ли это?

Всё же мужчина выстоял и в этот раз, он не сводил с нас глаз, поочерёдно разглядывая одну за другой. А после мы вслед за ним стали подниматься по внутренней лестнице в дом. И за нами вновь стали закрываться многочисленные двери. Единственный слуга в доме был старше, наверное, моего погибшего в морской пучине дедушки. Встретивший же нас мессир Фредерик д' Латур немногословно поднимаясь по тёмной лестнице на второй этаж, казалось, пребывал в полном оцеплении. Он поглядывал на кормилицу, на её манеры и, наверное, убеждался в том, что мы действительно живы и идём сейчас вместе с ним.

Весь его вид говорил, что шевалье не сомневался, что этот день наступит.

— Я хочу занять покои своего отца.

Это было первое, что я сказала, когда мы все очутились в гостиной. Мужчина, как я поняла, в согласии опустил голову.

— Необходимо рассчитать всю приходящую прислугу, в доме не должно быть чужих.

Я была уверена в своих словах и произносила их тихо, но очень весомо.

— Дом не велик, ваша светлость, но он требует ухода. Две горничные и мадам повар, они приходят три раза в неделю.

— Мы не нуждаемся больше в их услугах, на это есть причины. С работами по дому мы справимся сами.

У мужчины был культурный шок, но и с этим он совладал.

— В дальнейшем нам с мадемуазель Клэр и юной Мари нужен будет учитель по фехтованию, вы поможете нам с этим, мессир? Грамоту и этикет будем познавать под присмотром мадам Элиз.

И это уже было слишком. Мужчина опустился в изнеможении в кресло. Я хотела этого, специально, отвлекая его мысли от расспросов и анализа.

— Вы собирались принять постриг, госпожа, и ваш батюшка, он вряд ли бы одобрил это.

— Мы не принимали постриг и не собирались этого делать, мессир. Мы бежали от преследователей под видом послушниц. Да, мы взяли на себя этот грех. Мы раскаиваемся. Честно! Но галеон и вся наша семья погибла почти десять лет назад, они утонули в шторм. Как я понимаю: спаслись только мы. Иначе в этом доме был бы уже кто-нибудь из семьи помимо нас. Не спрашивайте, где мы существовали всё это время, иначе мне придётся ответить, что в аду. Нам нужно время, чтобы прийти в себя. Мы мечтаем о купальне и светской одежде, удобной обуви или о просто тёплых и толстых деревенских носках; на первое время; мы прошли множество миль. Одежда — не важно какой моды, главное — чистая и тёплая. Мы не спали и не ели нормально практически всю свою осознанную жизнь.

Понимая, что он сидит перед дамами, мужчина, придя в себя, наконец-то, встал.

— Ваша светлость.

— Для вас и для всех, я пока просто мадемуазель Рашель. Прошу вас, покажите нам, что здесь, где находится. Мы еле держимся на ногах.

Стала расстёгивать пуговицы верхней накидки монахини и снимать головной убор. Светлые чистые волосы красивыми кудрями скользнули мне на плечи.

— Святые угодники.

И мужчина всё же осенил себя крёстным знамением.

Мы вновь куда-то шли и занимали комнаты. Но, в конце концов, Клэр всё равно была возле меня. Видно было, что ей не по нутру оставаться в одиночестве.

— Не волнуйся, мы сейчас искупаемся и покушаем, а может — наоборот, но самое главное мы вместе ляжем спать. Всё будет хорошо.

Она соглашалась со всем; вытащила из-под юбки монашескую сумочку со старинным серебром, отвязала её и положила на аккуратный столик возле элегантного диванчика.

— Ну и намучилась я с ним. Мне казалось, что дамочка в дормезе учует монеты и отберёт их, придумав что-нибудь эдакое. Фу, запах-то сохранился. В чём монашки хранили эти монеты?

— Как я поняла, в жиру какого-то животного. Залили горячим всё это состояние и спрятали, а убегая, забыли. Но то было так давно, что жир отслоился, а тот, что был, снаружи, потеряв много влаги, высох.

Клэр слушала меня с открытым ртом.

— Дорогая. Мы здесь надолго, примерно на год. Мы будем учиться. Обещаю. Ты узнаешь много, я помогу. Мы рассчитаемся со всеми, кто так или иначе причастен к гибели всей нашей родни. Они получат сполна.

Я так же из-под юбки вытаскивала сумочку для подаяний с документами, что стащила из-под подушки матушки Фабьенн в ту страшную ночь. Мы всё это добро спрятали, отсиделись, а после надели вещи, которые нашли в гардеробной одних из покоев. Через некоторое время, несмотря на дикую усталость, ловко все орудовали на ютной кухне, поджидая, когда согреется огромный чан с водой, замысловато закреплённый возле плиты.

Из-под кухонного ножа в моих руках на большую доску ложились тончайшие ломтики буженины и копчёностей. Мадемуазель Клэр, что-то напевая, резала аккуратно свежую большую лепёшку, а мадам Элиз разливала наваристый бульон в пиалы. Я всё оформила зеленью и нежными листьями салата, взбивая венчиком соус, примерный прообраз майонеза, осторожно капнула его на палец, а затем поддела язычком, задумалась, и пошла искать горчицу.

Мессир Фредерик, наблюдая за нами, был молчалив и считал, что находится не в этой реальности. Как же мне описать это доисторическое создание? Я присматривалась к нему. Изучая не глазами, нет. Ощущениями.

Он пока не осознавал происходящего… или я ошибаюсь?

Неужели?

Так уже было? Кто-то уже находился с проклятого кем-то судна?

Мои размышления прервал его голос.

— Моё долгое ожидание стоило этого, я запомню это мгновение на всю жизнь, но что бы сказала ваша матушка-госпожа герцогиня. Мадемуазель Рашель, вы не должны готовить для себя сами, виконтесса д' Люмьер, хоть вы пощадите мои седины.

Он смотрел в глаза Клэр, а она, вдруг подбежав к убелённому сединами мужчине, поцеловала его в щёку.

— Я помню вас. Вы были таким красивым рыцарем, шевалье. Все дамы провожали вас глазами. Не расстраивайтесь, мы сейчас все будем ужинать.

И девушка упорхнула с юной Мари в небольшой зал. Они принялись накрывать на стол. И мы остались практически наедине с рыцарем.

— О нашем нахождении в этом доме никто не должен знать. Но вы верно и сами то понимаете. Завтра мы поговорим с вами о финансовых вопросах. А сегодня, я прошу вас быть к нам немного снисходительным, мы не воспитаны должным образом. Допустим, в моих руках не было даже иногда ложки, что бы я могла достойно вести себя за столом. Но мы изменимся, дайте нам время. Мы смогли вырваться с самого дна безумного и очень жёсткого общества, главное — мы выжили.

Он подошёл ближе, и наши глаза уже не могли расстаться. Это было не мгновение, а целая вечность.

— Вы поможете нам, шевалье?

— Для того я и здесь, госпожа. Но я не знаю, что было бы лучше: остаться вам в монастыре или вернуться в светскую жизнь.