Глава 5
Представьте себе ситуацию: к вам обращается человек, и его слова вызывают у вас недоумение. Безусловно, эта ситуация знакома многим.
Он не запомнил мои слова думая о своём и вновь говорит о монастыре как о возможности жить в нём нам с сестрой в роли послушниц.
По сути, мои наблюдения пришли к определённому выводу: — весь парадокс поведения мужчины состоит в том, что:
«Чем меньше ты слышишь и знаешь, тем крепче ты веришь в то, что исполняешь».
На первый взгляд это кажется противоречием, и всё же… я, конечно, могу ещё несколько раз повторить слова о том, что мы не послушницы и монастырская одежда — это только одежда. Без всяких на то обязательств.
Но шевалье или очень прост и не оставляет в своей памяти важное, или размышляет о чём-то, о другом. Допусти о своём, не менее важном. Но что может быть важнее в данный момент?
Так думала я, смотря на мужчину, удивляясь улыбающемся парадоксу стоящему напротив меня.
Сухощавый, с виду очень интеллигентный, с красивой, ухоженной бородкой. Пыталась проникнуть в самые глубины его сознания. Нащупать там хоть что-то.
Ведь парадоксы — это своего рода головоломки.
«— он не хочет знать, а в нашем случае помнить о сказанном мною: — что бы верить в своё или правильно выполнять чей-то приказ».
Отгадка была на поверхности.
— Повторюсь, месье, не было монастыря. Вернее, он был, но в роли полуразрушенного укрытия.
Мужчина, не вдумываясь, утвердительно, вновь опустил голову в согласии. Бородка коснулась плотной ткани камзола с застёжкой на испанский манер, под самое горло.
Я повысила голос:
— В нашей жизни было самое дно общества и организованные бандиты из Парижа, от которых мы смогли с Клэр скрыться, пробираясь через топь болотную, а затем совершив долгий переход подземельями. Была встреча с кормилицей в стенах разгромленного протестантами католического монастыря. И нас снова преследовали. Мы не могли оставаться в них более! Ставки слишком высоки отчего-то. Мне нужно знать, почему это происходит. Если вы боитесь за себя, то можете покинуть нас.
Он точно приходил в себя, мой голос способствовал этому.
Несомненно.
— Я давал клятву верности вашему отцу, я не оставлю вас одних, госпожа.
Мужчина, взяв мою ладошку своими крупными пальцами, долго смотрел на совсем не герцогский её вид. Мне кажется, он всё ещё был в прострации.
Извинился тихим голосом.
— Вы будете брать уроки фехтования, мадемуазель, я научу вас всему, обещаю.
А затем был ужин, добрый и очень весёлый, шевалье вернулся-таки на землю обетованную. Что же его так беспокоит? Мудрый взгляд его подмечал буквально всё. Ему понравился мой соус к зелени. Мы вспоминали тот кусочек крольчатины, который разделили в подземелье, и кувшинчик молока на крыльце монастырской сторожки.
Мадемуазель Клэр весело смеялась над тем, как мне было жалко оставлять в келье для отшельниц наши старые вещи взамен на монашеские рясы. Её пальчики, изящно подцепив кусочек буженины, ловко отправили его в ротик. Она причмокнула. А кормилица Элиз покраснела под серьёзным взглядом шевалье.
У её воспитанниц были те ещё манеры.
Но в конце концов, переговариваясь уставшими голосами и начисто перемыв всю посуду, разложив её на чистом полотенце, мы наконец — то оказались в огромной ванной комнате моей матушки.
Господи, если здесь было всё так помпезно, то как это было тогда в нашем доме в Париже? Горячая вода поступала из чана, что стоял на кухне, здесь же был своего рода колодец, полный ледяной воды, сток был организован в полу, стоило только из огромной деревянной ёмкости, обложенной для удобства и гигиены изнутри, чистыми простынями, вытащить затычку.
Стены, выложенные мрамором, серым с розовыми вкраплениями, были с лепниной возле потолка, узкие окошечки слегка приоткрыты. На лавках из природного камня стояли лохани меньшего размера и тазы. Белые кувшины приглашали наполнить их водой. Мыло было хорошего качества, из растительного сырья, так сказала кормилица. Матушка любила такое.
Самая большая купальная бадья уже была наполнена холодной водой, и из огромного крана в неё поступал кипяток. Обмотав горячий кран своей нательной рубашкой и перекрыв его, подставив лавку, я залезла в воду, не ожидая приглашения. Моя нагота уже никого не смущала. Я не собиралась купаться в нательной рубашке.
— Мне нужно согреться, обязательно нужно согреться. И конечно же, отмыться. Не смотрела, что делают остальные. Попросила кормилицу через четверть часа подлить мне кипятка.
— Четверть часа?
Она была удивлена столь долгим, по её представлениям, моим пребыванием в воде. Я же, расправив полог над огромной бадьёй и оставив немного места для обозрения всего вокруг, утонула в буквальном смысле слова в пару.
— Хочу всё смыть, отпарить тело, ногти, волосы. Господи, какой рай. Намажьте мне голову той гадостью, мы устроим им. Я имею в виду живность в моей голове. А после Клэр, залезай в ванну, в ней можно вытянуть ноги, а я сама поухаживаю за собой в этой бочке. Мари, смотри вон ещё большая лохань. Пусть мама наберёт туда воды, и ты прекрасно уместишься в ней. Я вдруг подумала о том, что мы с тобой молочные сёстры. Твоя мамочка меня так же кормила грудью, как и тебя.
Девочка стала пунцовой от смущения.
— Рашель, ты хоть ногами достаёшь до дна?
— Я ещё не поняла, но мне очень хорошо.
Поймала взгляд сестры и заметила, как её волосы от влажности стали заворачиваться в тугие кольца. Они прилипали к её совершенному телу, являя нам красавицу русалку.
А после я будто засыпала и наконец-то обретала себя. Всё вставало на свои места. Уходила дрожь в теле. Признаюсь, она была и в сознании. Всё куда-то спешило. Неслось в неверии. Сумбур.
Сумбур.
Приоткрыв вновь глаза, реагируя на то, как из кувшина тонкой струйкой кормилица вливает горячую воду, увидела над собой парусину.
— Не горячо?
Обозначился в сознании заботливый голос. И вспомнилось ожидание одинокого паруса на горизонте.
«— Мадонна, огради от меня, от таких испытаний».
Перекрестилась.
А после, распарившись и меняя воду в бадье, я делала себе пилинг. Вытершись для этого насухо, снимала слои огрубевшей кожи жёстким отрезом ткани из парусины и без устали чистила ступни скребком. Смывала волосы на голове от мази, что боролась с остатками вшей, и вновь забиралась в уже чистую воду в бадье. Клэр и Мари отслеживали все мои действия. Повторяли, удивляясь тёмным скруткам из кожи, которые им удалось снять с себя.
Мы закончили все эти процедуры уже глубокой ночью. Убрали за собой купальню, развесили прополосканные и отжатые простыни и выстиранное нательное бельё, хоть и проносили его всего ничего. Закутавшись в сухие полотенца изо льна, внутренней лестницей, удалились в приглянувшиеся нам днём покои для сна.
И, конечно, это была уютная и самая красивая в доме, спальня моей матушки. Её даже не портили тёмные тканые дорожки на полу.
Я погорячилась в самом начале, если честно: у отца и у деда всё в комнатах было весьма по-походному.
Пока сохли волосы на голове, мы сидели возле едва тлеющего камина и шептались с Клэр, о том, что нам удалось выиграть у судьбы это счастье: — уснуть в чистой постели.
— А рассвет, Рашель? Тот, о котором ты говорила?
— Не сомневайся, Клэр, он обязательно будет. Ты даже не представляешь, как это бывает. Ведь знаешь, на небесах ангелы только и говорят о том: что море тогда становится золотистоюым и прекрасным. Оно будто обещает тебе, что именно с этого утра у тебя жизнь сложится самым лучшим образом. Ты обнимешь меня, и мы застынем с тобой на палубе самой удивительной в мире каравеллы, рассматривая рождение нового дня. А волны будут накатами скользить впереди нас, приглашая пробежаться по ним, и тогда родится легенда…
— О ком?
— О бегущих по волнам прекрасных девушках в лёгких нарядах, они будут…
— Что?
— Я ещё не придумала… а знаешь давай уже спать. Обними меня.
И, приклонив головы к подушкам, зевая, мы уже не принадлежали вовсе себе.
* * *
На следующее утро шевалье Фредерик д' Латур, проснувшись в совершенно беззвучной тишине дома, не верил про вчерашнее нашествие монахинь. Он каялся во всех грехах, оказавшись на коленях возле креста, слушая колокольный звон, что лился благодатью из аббатства. Каялся и обещал… как же много он обещал всевышнему в это утро, ведь ноша его возросла в разы.
Ох, святые ангелы.
А после он проверил комнаты первого этажа и натаскал воды из колодца в огромный бак возле печи, который опустел самым удивительным образом. К послеобеденному времени всё этого же дня, он осторожно крался в спальню госпожи, дабы прослушать, не приснился ли ему на старости лет вчерашний ужин.
Юные и прекрасные, утонувшие в больших рубахах, почившей в океане герцогини, обнявшись, они лежали, не размыкая век. Лёгкое дыхание касалось их губ. Крепкий, восстановительный сон был после пережитого, словно лекарство.
Шевалье плотнее задвинул полог, вспоминая прелестниц совсем крохотными девочками.
Что же им пришлось пережить, святые угодники.
* * *
Памятуя их вчерашний разговор с мадемуазель Рашель, мужчина, пройдя в свои комнаты, переоделся в простого, пожилого мастера— переплётчика книг. Он так делал много раз. Ему нравился этот образ, он представлял себя человеком работящим. Мысленно придумывал разнообразные позы с книгами, будто работая с ними и желая тем самым утвердить для себя только одну цель в жизни: пропитание и одёжа на зимнее время года. А ещё запасы торфа и угля. Да семья, чтобы в здравии процветала; как же просто так жить…
Он даже ходил в мастерские, наблюдая за настоящими трудягами.
Часто беседовал в этом образе с мальчишкой из совсем недорогой булочной на окраине рынка, потому что тот знал многое, подмечая всё самое необычное.
Он умел это видеть.
Прихватив с собой небольшую сумку для продуктов и разменную монету, шевалье предупредил верного Тибо о своём уходе.
Выйдя аккуратно через задний двор, в стоптанных, но очень мягких ботах, закрыл на ключ с внешней стороны надёжный замок. Если соблюдать все меры безопасности, дом был действительно непреступен.
Для верности сюжета он немного прихрамывал, широкие несуразные штаны скрывали его подтянутую фигуру воина. Он прошёл ещё через один двор, открыл лаз в заборе, быстро проник в подворотню возле реки, нырнул в кусты, а позже вышел на совсем другой улице.
На рынке было неспокойно, он сразу окунулся в эту энергетику. Нищие на паперти уж как-то больно внимательно всматривались в прохожих. Они напоминали рыбацкую сеть, мимо их взгляда не могла проплыть ни одна жертва. Толстый безногий мужик пытался переругиваться, борясь за место под солнцем, но было это уж больно наиграно.
Он всё время вспоминал про верёвку висельника, которую он раздобыл где-то. Она будто лежала у него под топчаном. Про удачу, которая, несомненно его с этого момента будет преследовать. Его крупные, будто лошадиные зубы были на удивление целыми, что было признаком хорошего питания. Это противоречило всему его внешнему виду и становилось понятно, что на «охоту» в этот день вышли не совсем простые карманники и попрошайки.
Пришлось засунуть поглубже в рукава старой рубахи, ухоженные, чистые, далеко не утомлённые ежедневной работай руки, а затем выпачкать их, подняв ненароком что-то с земли.
Вот «книжный мастер» прошёлся по мясным рядам прислушиваясь. Торговки, всегда орущие в исступлении и зазывающие покупателей, хмуро молчали. Женщина, отрезав ему кусок не самого дорого мяса на кости, вздохнув, завернула его в холстину. Грязными уже руками, он осторожно отсчитал ей нужную сумму и пошёл в сторону пекарей, что на суд покупателей выложили сегодня свою продукцию.
Он мысленно ругал себя за то, что допустил этот промах с руками, стараясь глазами не упускать ничего. Он вспомнил изящные пальчики юной герцогини, исколотые иглами, с неухоженной кожей, вот она смогла бы перевоплотиться в кого угодно. Она отличалась от старшей сестры и от дочери кормилицы.
Природа наградила девушку всем тем, чем очень умело пользовался её отец и дед.
Помощник пекаря стоял на своём месте и улыбался.
— Вам как всегда, уважаемый мессир?
Он хотел казаться взрослым.
— Какой сегодня хороший день, солнечный и тихий, не так ли, юноша? Да, подайте тот, пропечённый и с корочкой.
Шевалье хотел казаться вежливым с ребёнком, но не был при этом смешон. Он как-то очень тонко умел чувствовать грань и старался не переигрывать, отчего-то думая, что дети это сразу чувствуют.
— Не очень уж и хороший, уважаемый мастер. Я имею в виду день.
Шевалье в удивлении поднял бровь.
— Говорят про мадам Тьенетт, она гостила в Руане, её нашли убитой.
— Не припомню такой.
— Она в Париже держала, ну, это… лучшее заведение, с девушками.
Юный Марк покрутил пальцами в воздухе и стал медленно краснеть и ещё что-то рассказывать, о том, что днём и ночью в любом квартале не только Парижа, но и на любой улице нашего городка хозяйничают воры, мошенники и шулера.
Мастер же, как всегда, его внимательно слушал, не замечая того шевелил пальцами в стоптанных ботах, а затем прихрамывая, как всегда, шёл в сторону восточных сладостей.
Но сегодня было всё иначе, и подросток, зайдя в лавку, забыл уже о том, что говорил только недавно, потому как уж больно он был впечатлён рассказами о перерезанном горле главной сводни Парижа.
Разговоры, шёпот, острожные взгляды на базаре. Всё это происходило, как казалось, вовсе не спроста, и шевалье шагал в сторону неприметной калитки в кустах, в свою подворотню, открыв которую, пройдя по грязному дворику в скромный домик, он выходил оттуда через потайную дверь совсем уже в другое жильё, человеком иного социального статуса.
«— их ищут эти необыкновенные монахини, они подняли со дна преступного мира настоящих акул».
Ему ли было не знать о том, что происходит в Париже. Этот город — жертва непрерывных потрясений и мятежей — был рассадником для жуликов и мошенников. В нём прекрасно уживались бродяги — дезертиры из армии и солдаты из королевской свиты; нищие и сбившиеся с пути мелких буржуа; крестьяне, изгнанные с их земель неурожаем и служащие из самых богатых домов; более или менее опасные мошенники и воры, вечно ищущие жертву будущего грабежа, и аристократы; сутенёры; сводники и сводницы; сами жрицы любви, днём и ночью слоняющиеся по улицам в поисках клиентуры…
Все они только и занимались тем, что каждый на свой лад грабили город. Но шевалье также знал, что именно сбродом в столице управляли несколько главарей, и они сеяли ужас своей жестокостью повсюду, где появлялись.
Уберечь герцогиню и её кузину от домогательств преступного мира может только её титул. Мужчина был уверен в этом. И в то же время он понимал, что среди титулованных особ у семьи осталась немало врагов в столице. Он терялся в своих мыслях, привыкший к спокойной жизни за последние годы, и не представлял, как всё сложится в будущем.
Девушки ему казались невинными и нежными, и он очень сожалел о том, что герцог так и не успел полюбить свою дочь такой, какой она предстала перед ним вчера.
Мужчина, который по молодости участвовал во многих вооружённых заварушках, прошедший закалку в боях с Испанией на водах Средиземного моря, он даже не подозревал о том, что одна из проснувшихся молодых особ, потревоживших его покой накануне, вперив взгляд своих необычных глаз в красивые сборки полога над кроватью, думает совершенно о том же, что и он.
* * *
Они отсыпались ещё сутки. Как пташки ворковали на кухне, готовя удивительные блюда.
Маленькая герцогиня была оригинальна в том: — её многослойные хлебные нарезки с овощами и тонкими прослойками буженины поразили всех в самое сердце. Всё это она поливала внутри вкуснейшим соусом, а после запивала кофе. Так она называла этот напиток.
Стоило ей только начинать обжаривать странные зёрнышки, что лежали в мешочке в шкафу на самой верхней полке, как кухня наполнялась чужестранным ароматом.
А затем, свернувшись клубочком под одеялом, смотрела в глаза старшей сестре, приказав зашторить все окна тяжёлыми портьерами.
— К окнам не подходить, это приказ. Займите себя, чем ни будь. Кормилица: — мадам Элиз, отберите в оставшемся гардеробе матушкины наряды, простые, пригодные для дома. Они нуждаются в реконструкции. Мы с Клэр не обучены грамоте, и через сутки сразу приступим к занятиям. Шевалье, нам просто необходимы удобные рапиры, присмотрите, что есть в доме.
И она снова, после обеда ложилась и закрывала глаза. А затем шла в купальню, которую строили только как дань моде в своё время. Прежняя герцогиня не любила столь частые водные процедуры. Но мадемуазель Рашель, казалось, умудрялась и в лохани с мыльной пеной и горячей водой дремать, а затем и вовсе засыпать, купаясь в пару за задвинутым пологом из парусины. Она просила только подливать ей тёплой воды, боясь в который раз замёрзнуть.
Отдельный разговор у неё состоялся с маленькой мадемуазель Мари, стоило только ей отоспаться окончательно.
— Ты сестра нам с Клэр, твоя матушка вскормила меня своей грудью. Смотри, что я нашла у своего отца в кабинете. Этим наблюдают за звёздами. Это зрительная труба.
— Мадемуазель Рашель, мы будем смотреть полёт огромной звезды ночью? Матушка давала мне занятия и рассказывала о млечном пути.
— Конечно. Но когда приедем в Париж. А сейчас, дорогая, я заметила, что ты очень внимательная и вдумчивая юная особа и можешь, сдерживая себя, сидеть на одном месте, о чём-то мечтая. Пока мы будем переделывать наряды, а, говоря иначе: — попросту долго шить, склонив головы, для тебя найдётся очень важное занятие. Спасибо тебе, кстати, за то, что увидела тогда одежду монахинь в подземелье.
Я вдруг в порыве обняла девочку, и мой поцелуй застыл на её виске.
— Вы такая ароматная, ваша светлость.
— Ты будешь такой же, если вечером пойдёшь со мной греть косточки.
— Вы вновь будете купаться?
— Конечно, я буду это делать каждый день и добьюсь того, что мои пяточки станут нежные, как у любимой дочери махараджи из далёкой Индии. Я нашла идеальный пчелиный воск на кухне и вечером займусь приготовлением крема.
А пока же, установив зрительную трубу на подставку, закрепив её, настроила на широкий обзор улицы. Это было удобнее всего сделать на втором этаже. Чей-то тёмный кабинет, с высокими антресолями, с книгами под потолком, вроде бы моего дедушки, герцога де Антрага' как нельзя лучше подходил для этого.
На одной из антресолей, практически под потолком, мы и обосновались.
Складки тяжёлых бархатных портьер скрыли от стороннего наблюдателя большие линзы смотровой трубы. Устойчивая лавка-табурет со ступеньками были малышке в большую помощь.
— Смотри, вся наша улица у тебя как на ладони, её очень хорошо видно вместе с небольшой округлой площадью с фонтанчиком посередине. Вот совсем недавно на противоположной стороне, возле того дома с высокими окнами появился нищий калека, а раньше его не было. К чему бы это? Мы будем тебя сменять. Проследи за ним: запоминай всё, мелочей в этом деле не должно быть, а затем, если кто-то появится новый, зови меня. Я оставлю тебе маленький колокольчик.
Было прекрасное летнее утро. Нам вновь удалось купить у проезжающих по небольшой площади, возле нашего дома, крестьян, свежей зелени и крольчатины, сливок из очень вкусного молока и масло оливы.
Солнечный свет мягко освещал шпиль собора. Он был не вдали, а будто над всем городом.
* Кафедральный собор в Руане)
Выйдя во внутренний дворик, могла подолгу рассматривать удивительную работу старинных мастеров. Именно в эти дни я отдала своё сердце в который раз направлению готики в архитектуре. Небо было удивительного цвета, привыкла к такому в осеннее время года. Низкому и очень сочному в своей прозрачности.
Птичья стайка носилась вокруг стрельчатых башенок; благоухали ароматы. Я вдруг улавливаю нечто удивительное, летний букет: будто пахнуло геранью, а затем розой и фиалками, и закрепилось всё чем-то древесным и уютным, церковным и томным.
Не хотела вспоминать о запахах нищеты и отбросов на том берегу океана.
Мне почудилась возможность пройтись до храма и увидеть, как в чашах со святой водой будут отражаться кусочками цветные витражи. Как через открытые высокие порталы в церковь будет осторожной поступью входить рассеянный солнечный свет. Время от времени в глубине храма кто-то неспешно преклонит колено перед алтарём. Неподвижно застынут тяжёлые хрустальные люстры в его стрельчатых высотах.
На хорах кто-то тихо вздохнёт.
* * *
Моя игла без устали сновала, как заведённая.
Воспоминания о прошлой жизни, в которой мамочка заставляла меня готовиться к урокам домоводства и вот так обмётывать разглаженные утюгом кусочки ткани, украдкой навещали и исчезали под напором новой реальности.
Мы неторопливо занялись переделкой одежды. Которой, кстати, оказалось очень много в хранилище.
Старалась отойти от тех конструкций под нижней юбкой, которые приходилось носить женщинам в начале семнадцатого века. Мы заменили их жёсткими тканевыми подъюбниками с многорядьем оборок понизу. Они придавали нарядам нужный объём.
Меняли многое, разглаживая ткани горячей грелкой. Ей ещё долго полагалось стоять возле каждой постели, ожидая своего часа в зимнее время года. Внешне она напоминала сковородку с цельной перфорированной крышкой и была снабжена ручкой. Внутрь насыпались тлеющие угли, которых было много в печи на кухне.
Отглаживали ношенные кем-то, и выстиранные аккуратно нами бархат, шелка и лён через специальную салфетку и давали изделиям новую жизнь, комбинируя ткани, умело обыгрывая те или иные нюансы.
Я иногда просто чертила, ничего не объясняя, как это должно быть. И женщины, привыкнув мне доверять, на лету схватывали идею и как говорится помогали внедрять её в производство.
Мы выделили себе большую комнату с окнами во внутренний двор и занялись в ней трудоёмкими работами. Они отнимали всё наше свободное время. Хочется отметить, что было учтено и выглажено всё постельное бельё и полотенца; просто сложенные в отдельном месте отрезы шёлка, тафты и льна. Новых тканей в запасе было совсем немного, и мы ими очень дорожили.
Таким образом, разыскивая наряды и ткани, а, после занимаясь их реставрацией, я чётко поняла, что многие комнаты в доме не открывались с того самого момента, как покинули в спешке их обитатели.
Приходящие до нашего приезда наёмные женщины приводили в порядок совсем немногое: жилые комнаты шевалье и мессира Тибо, кухню, гостиную и центральную лестницу.
Закончив через месяц с одеждами, имея несколько комплектов выходных платьев, а также необходимое бельё и домашние скромные одеяния, последующее время нашего пребывания в доме мы выделили в осмотр всех его помещений, которое сопровождали уборкой.
Я, Клэр и мадам Элиз работали без устали.
С утра на плите всегда на медленном огне варился бульон и компот из сухофруктов, а затем разные виды супов и соусов ко вторым блюдам. Мадам Элиз провела ревизию всех подвальных помещений, она могла из ничтожного количества чего-либо приготовить вкуснейшее блюдо. Круп и муки было в достатке. Всё остальное шевалье закупал на рынке в образе мастера переплётчика из книжной мастерской. Он удивлялся тому, что, рассчитывая на увеличение бюджета с нашим приездом, мужчина остался практически в прежних его рамках.
— Только мыло тает, как масло у хорошего молочника. Такого никогда не было.
— Чистота, залог здоровья, месье.
В этом вопросе я была неумолима, сожалея, что нельзя закупить столь необходимый предмет сразу большой партией.
Хозяйство вели экономно, отказавшись от услуг горничных и повара. Я частенько заводила лёгкое, слоёное тесто и готовила прообраз пиццы.
Много работала над своим сознанием, настраивая его на видимость мышления женщины, начала семнадцатого века. И всё же у нас появились швабры и жидкость для мытья посуды, полов и стирки всего на свете.
Её я готовила из сухих кусочков нарезанного неочищенного мыла, которые замачивала в воде, а затем кипятила и процеживала, добавляя в раствор кусочки расколотой каменной соды, что тоже хранились на полках в подвале.
Шевалье мог часами наблюдать, как в доме становилось чище. Конечно же, комнаты, которые мы обследовали и убирали, но не заселили, проветривались, зашторивались вновь и закрывались на ключ, мы забирали оттуда всё самое нужное: текстиль, всякую позабытую мелочь и, конечно же, дорожные сундуки.
В эти дни у меня созрела идея, что месье нужно не менять столь любимый им рынок, нет — но дополнить его новым.
— Внимательно приглядевшись к покупкам любого обывателя, можно сделать очень интересные выводы. Думаю, что обязательно бросится в глаза вашим постоянным продавцам тот момент, что запросы «мастера» в вашем лице увеличились. Пусть месье Тибо попробует сходить в другое место. Не нужно ему переодеваться. Просто из нашего дома, через центральный вход он пойдёт совсем в другую сторону.
— Те торговые ряды, о которых вы говорите, ваша милость, ближе, не спорю, но они немного дороже, и выпечка там другая.
Шевалье не хотел сдавать позиции.
— Значит, можно присмотреть на них, всё то же масло и яйцо, щёлок для стирки и допустим фрукты, а ещё доброе вино. Как же мужчинам без него? Не нужно много набирать. Из расчёта на двух человек, но вас разгрузить просто необходимо. Не спорьте, так будет более умно'.
* * *
Девочки продолжали заниматься текстилем: — его чисткой, сушкой и распарываем. Как ни странно, мадемуазель Клэр была в этом мастер, учитывая, сколько вещей ей пришлось привести в порядок в бухте «зловещего маяка».
Я же, стараясь всюду успеть, решительно взялась за библиотеку и кабинеты погибших в океане глав семейств.
Мессир д' Латур, он присутствовал при этом, помогая мне без устали менять воду в ведре, вздыхая о том, что батюшка и матушка не пережили бы столь трагичную ситуацию, которую я создала в доме.
— Вы предпочитаете жить в неведении и вековой затхлости. Нас уже не переделать шевалье, но я обещаю, что через год мы изменимся. Навести внешний лоск — дело не хитрое, а вот ошибки нам могут дорого обойтись. Занимаясь уборкой, я пытаюсь понять для себя нечто очень важное…
Он же, приноравливаясь ко всему, потихоньку рассказывал мне историю, как покойный король долго проявлял свою галантность в отношении нашей дальней родственницы, а затем решил осчастливить юную супругу принца Конде.
— Однако в интрижке с Шарлоттой де Монморанси, а впоследствии принцессой Конде, ему не удалось проявить свою галантность в полной мере. Прежде всего, как я уже говорил, ему шёл пятьдесят шестой год, а в таком возрасте трудно выказывать страсть к девушке, ровеснице, примерно мадемуазель Клэр. Он выставлял себя иногда глупцом. Я, право, смущён, что мы об этом так говорим, но мадемуазель просила не таиться.
— Как же Шарлотта стала супругой принца?
— Генрих решился выдать её за своего племянника, Конде. У которого на уме всегда была одна охота, он получил от этого интересного приключения, я имею в виду венчание, сто тысяч ливров годового дохода — и мог вволю заниматься своими набегами на нехоженые леса в поисках дичи. Племянник короля был так отчаянно беден, что и за половину этой суммы взял бы в жены хоть дочь самого Люцифера, ни на миг, не задумавшись о неудобствах, которыми чревата такая женитьба.
— И?
— Свадьбу тихо отпраздновали в Шантильи в феврале 1609 года. Тревоги и треволнения не заставили себя долго ждать. Мало того, что до Конде, наконец, дошло, чего именно от него ждут. И он с негодованием восстал против такого положения дел, ощущая, что рога на его голове пошли в рост. Но и королева вдруг так долго закрывавшая глаза на исключительное поведение своего супруга, проявила недовольство, заручившись поддержкой своего министра. В общем, страсти были те ещё. В конце концов, Конде, забрав Шарлотту, покинул Францию. Король был в ярости, он страдал. Всё это происходило накануне его гибели.
— Но наша семья?
— Владеет перепиской, так считается. Опасной. Ваш дед, красавчик д' Антрага, он был блистательным политиканом, он воспользовался страстью Его Величества. Так вот, в бумагах покойный король в порыве всех этих страстей и в обиде на свою супругу, мог точно обозначить, кто из детей — бастардов обоих семейств являются им, признанным наследником короны в случае, если…
Усевшись в кресло батюшки, я вперила нечитаемый взор в говорившего.
— Объяснитесь.
— У Франции до сих пор нет наследного принца, мадемуазель Рашель. У молодой королевы Анны, супруги Людовика XIII случился выкидыш. Она в браке с четырнадцати лет.
— А брат короля? Герцог Орлеанский?
— Тот ещё интриган и всё ещё не в браке.
— Но, как я поняла, король из-за отсутствия дитя в своей семье не даёт согласия на брак своего брата.
— Вот мы подобрались главному, госпожа. Как вы умны не по годам. Я говорил, что вам лучше было оставаться в монастыре, потому как ваш дедушка, пусть берегут его душу ангелы, на том свете, он уже один раз пытался устроить на троне своего малолетнего внука. Заговор был раскрыт. Герцог де Антрага' отправлен под арест в своё самое дальнее имение, но, как ни странно, его любимую дочь Генриетту от первого брака, король оправдал, он верил в её непричастность. Она была мать его двоих детей.
— Господи, у меня всё в голове путается, но мы то, при чём во всей этой истории? Я и Клэр? То Шарлотта, то Генриетта, зачем он так жил, ваш покойный король?
— Он не любил свою жену, не любил детей от неё и был весьма опытен во всём, особенно в науках о любви. А вы с сестрой — просто оставшиеся в живых дальние потомки рода, который когда-то подозревался в организации покушения на короля. Однако фанатик Франсуа Равальяк, он даже под пытками не указал на сообщников. В своём сознании, терпя дыбу, он страдал за веру. Всё как-то переплелось тогда: интриги и страх ответственности, повлекли многочисленные ошибки глав вашей семьи.
— Мне, наверное, нужно подумать о том, как называться в свете. Я боюсь вновь поднимать с земли опавшую листву интриг деда и отца: и называться именем опального герцога.
— У вас, мадемуазель, сейчас только титул учтивости, герцогство давно уже принято в наследство короной. Согласно нормам салического закона престолонаследия, женщины безоговорочно не могут наследовать семейные титулы во Франции. Являясь дочерью герцога, вы не становитесь по умолчанию герцогиней, даже если у вашего отца не получилось родить себе наследника. Ваша бабушка, носившая когда-то титул виконтессы — Надин Луиза д' Люмьер, она оставила вам с Клэр виконтство — до брака, вы разделите его.
— Хорошо. Получается, в Париже, у нас с Клер есть родные дяди, дети короля Генриха.
Мужчина, кивнув в согласии, спросил у меня, будто невзначай.
— Вы обижены, что рождённые герцогиней, становитесь младшей из сестёр Люмьер?
— Ни в коем случае. Я предпочту оставаться в тени ещё многие годы, мне нужно понять для себя, то что я упустила оказавшись в руках у негодяев.
Я вдруг поняла, что он не ответил на мой вопрос о родственниках в Париже, которые нам с Клэр были будто и не родственники, венчая собой ветвь от первого брака деда.
— Что вы ищете мадемуазель?
— Не знаю мессир, не знаю.
— А архив вашей семьи, письма и документы, они…?
— Они похоронены на дне океана вместе с теми, кто писал их когда-то. У меня их нет. А у вас?
Мой взгляд вновь был не читаем.
Итак, я вновь наблюдала парадокс: — младшая виконтесса д' Люмьер в моём лице и верный шевалье Фредерик д' Латур были откровенны друг с другом, но до определённого момента.
Она чувствовала недосказанность в его взгляде, скрывающую что-то важное, и не решалась раскрывать свои тайны перед всеми. Боялась утратить важное, желая прежде всего сама разобраться в материалах, написанных рукой своих предков. Для чего без устали в свободное время старательно изучала письменность и грамматику.
«— Моя тайна — моё оружие, ещё мамочка в прошлой жизни говорила, что простота хуже воровства. Не нужно быть простушкой, доверяя в моменты откровенности всем и вся».
Твердил ей разум, уставший от той неопределённости, в которой он вдруг проснулся практически два месяца назад на берегу неспокойного и хмурого океана.
* * *
В результате проживания нескольких месяцев в доме на тихой улочке в Руане, я владела полностью информацией о наших финансах и пониманием, что в Париже на самом деле, нас никто не ждёт. Учитывая то серебро, что я нашла в монастыре, и подати, которые, нам платят с земель, несколько баронов, мы могли рассчитывать на безбедное существование, но только в Руане.
В столице же жизнь для нас была непомерно дорога.
— Как бароны вносят подати?
— Лично.
— Они бывают в этом доме?
— Нет. Этот дом ваш батюшка особо не афишировал. Я обычно сам, как и в прошлом году, всегда ездил в загородное шато вашей бабушки д' Люмьер.
— В каком оно состоянии и где оно находится?
— Не в самом лучшем, госпожа.
Короткая пауза в повествовании француза была для меня очень значимой: я научилась «читать его» и понимала, что он вновь недоговаривает.
— Мне предстоит съездить туда после того, как зимние морозы сойдут на нет, получается, что следующей весной. Находится шато в пригороде города Лилль, практически на границе с Испанскими Нидерландами.
— Шато, значит замок.
Мужчина поморщился и сделал неопределённый знак рукой. Его взгляд уклончиво скользнул мне на руки. Они не переставали работать иглой.
— Замок, он пригоден для проживания?
— Его окружают несколько рек: ваша милость, нужно восстановить одну башню, под ней находится семейная усыпальница. Крыша прохудилась. Мост через озеро требует ремонта…
Фраза повисла будто в воздухе. Мне была непонятна его сдержанность, но я терпела: по крупице восстанавливая общую картину всего нашего с Клэр наследия и положения дел в целом.
Несколько раз закрывалась в своих покоях и в маленьком кабинете матушки, пыталась разобрать, что в тех бумагах. Тщетно. Знаний языка и ситуации в целом было недостаточно для того, чтобы я могла восстановить размытый текст. В моём расположении были только печати из сургуча.
С удивлением понимала, что в этот отрезок времени документы аристократы обильно покрывали штемпелями и печатями.
«— какое их реальное значение, для чего этот пафос герба и многочисленные титулы»?
Выводы были неутешительными: — наследие когда-то громкого имени было ничтожно. Мы не знали судьбы нескольких особняков в пригороде столицы и в её центре, не знали, что сталось с многочисленными землями и поместьями рода.
Не представляли, как предъявить на всё это права и стоит ли это делать. Сказывалось то, что мы не получили должного воспитания; нужной уверенности в нас с сестрой не было.
Увы: мы были просто теми, кем были на самом деле.
Нам было уютно на кухне в обществе своей семьи, мы не представляли себя за светской беседой с чужими людьми. Клэр терялась только от одних моих слов, о том, что она сегодня должна занять свою спальню и покои в целом на другой стороне коридора. Просто напротив моих. В этом случае с вечера она ходила мрачнее тучи, а утром я просыпалась в её объятиях за плотно задёрнутым пологом с наглухо закрытой дверью в моей спальне.
Таковым было наше наследие.
Неуверенность и до конца не пережитый страх.
А ещё в него стали входить многие находки, которые очень радовали нас. Благодаря им я могла только представить себе насколько были состоятельны отец и дед.
Небольшая шкатулочка с украшениями.
В кровати матушки справа возле изголовья, был вставлен удивительный тайник, а вернее, приспособление, вскрыв которое женщина всегда могла снять с себя украшение, если не желала это сделать возле зеркала.
Она могла положить ценность на время сна в эту шкатулку. Главное — не забыть потом его забрать. Несколько пар серёжек, цепочка с крестиком и без, а ещё пара скромных колечек — это всё когда-то носила мадам герцогиня, которая, я верю, любила своих доченьку и племянницу, желая им только лучшего.
Нам только ещё предстояло с мадемуазель Клэр сделать проколы в ушах, но цепочку с крестом я надела сразу, а вторую попросила примерить сестру, вместо кулона, повесив и закрепив в звеньях плотного украшения красивую серьгу из серебра. Я с удивлением смотрела на крупный бриллиант в крапанах изделия. А затем такое же изделие сделала себе, переместив крестик просто на витой шнурок.
Клэр была благодарна.
— Он так сияет, этот камень.
— Спрячь это под одеждой. Мы не знаем, чего ждать от судьбы. Как говорится, на чёрный день. Никому не показывай.
Находила немногочисленные серебряные монеты в рабочих столах тёмного дерева и записи отца о долговых расписках неизвестных никому из нас баронов и арендаторов. Кто сейчас нам выплатит всё это, не представляю? Я поражалась, насколько было выгодно слишком многим, чтобы наша семья потеряла своих главных представителей в лице всего нескольких мужчин.
Дом в Руане был оформлен, как ни странно, на бабушку и принадлежал сейчас нам с Клер на полных правах. Я попросила официально шевалье сделать записи в документе о том, что он признаёт в нас внучек покойного герцога де Антрага'.
Каждый день, занимаясь письменностью с кормилицей, я всё больше осознавала, что мы закрыли себя в этих стенах на очень долгое время. Боялась, что мы и через год не выберемся в люди.
Чем больше я узнавала об окружающем нас мире, тем больше понимала, как мы беззащитны перед ним.
* * *
Лето подходило к концу.
Шевалье несколько раз говорил о вынужденном браке для старшей из сестёр. Но мадемуазель Клэр, но она так при этих словах сжималась, столько было страха в её глазах. Что в приватной беседе с этим достойным мужчиной я просила пока его не касаться столь неприятной темы.
Удивлялась втайне тому, что он не предлагал никого конкретно. Если у него не было реальных кандидатур, нам в мужья, зачем нужно было трепать языком? И почему в этом вопросе он умалчивал про мою личность. Мне шёл уже пятнадцатый год, и с четырнадцати лет я вступила в брачный возраст.
Не состыковок было много. Или я слишком рьяно пыталась подключать логику, которой всё всегда объяснялось в двадцать первом веке.
Но, наверное, самой удивительной находкой в кабинете деда, а я старалась поиски делать бесшумно, дабы не отвлекать Мари, заступившую на смотровой пост, были мешочки с травами.
Просто коллекция какая-то. Расспрашивая позже шевалье, я поняла, что это нечто похожее на наркотические вещества.
«— господи, что за семейка, я у деда нашла снадобья для освобождения разума от тревог, как сказал шевалье: 'они из Индии»!
'— у деда — герцога в большом серванте хранилась наркота, плодя заговоры и интриги, он после освобождал себе разум от них!
О времена, о нравы'!
Сколько чудных открытий ещё приготовил мне этот мир?
Закончив с библиотекой, поняла наконец-то: — «всё», искать больше негде. Потому как даже в цокольном этаже мы простучали каждый каменный участок, как какие-нибудь знаменитые герои романа.
Итак, на судно, которое уходило в Новый Свет, вероятно было сложено действительно самое ценное, ведь семья покидала Европу навсегда.
Она оставила во Франции только недвижимость, и шевалье Фредерика д' Латур, который уже начал вздрагивать и бесконечно долго молиться, стараясь отдалиться хоть на какое-то время от моих многочисленных вопросов.