Глава 1

В тот краткий миг, в котором затаившись,

Ты капелькой росы, вбираешь солнца свет,

В нём шёпот мысли обещает тайну,

И в сбывшихся мечтах, находится ответ.

И тихо юность ускользнёт, ступнёй касаясь волн небрежно.

Она тревоги дней, оставит в лабиринтах снов.

А трепет взгляда в зеркале таинственном,

Найдёт себя, и потеряет вновь…

С любовью к читателям,

Нора Ольвич.

Не было смысла утаивать своё присутствие в этой полутёмной зале замка. Канделябры неловко и очень скромно освещали любимое помещение старшей сестры. Мягкий свет солнца светящего совсем по зимнему, заплутал в цветной мозаике окон. А я, олицетворяя себя с невидимым, притаившимся в углу паутины, очень хитрым насекомым, хотела насладиться окончанием своего творческого процесса.

Мысленно, с надеждой на лучшее, из статуса жертвы отправила себя в другую роль. Она была мне более по нраву, так почему же не сделать этого? Понимание последствий всех своих действий стало ключевым. Ведь осознанно отказавшись от роли жертвы, человек начинает видеть возможности, которые ранее казались ему совсем недоступными.

Итак, паутина сплетена.

Знала, каждому решению сопутствует своё время. В зале не было случайных людей — нас свела сама судьба. И уже это понимание ситуации давало особую силу паутине, упрятанной во мраке.

Глядя на своё творение, я знала: среди теней, затаившихся возле стен в арках колоннады, скрываются слушатели и зрители, которых мы не можем игнорировать.

Мы как актёры. У каждого персонажа свой выход на сцену.

Человек, смотрящий ястребом прямо мне в глаза, относился к когорте врагов.

Его взгляд был полон уверенности и осознанной настороженности, а ещё превосходства. Это сильное чувство исходило из его нутра. Он изучал меня как, наверное, это делали учёные, увидев незнакомое насекомое. А возможно и знакомое, крылатое или нет, но точно ничтожное; неосознанно ползущее только в направлении еды, тепла, подношений, лести и обещаний о неземной любви.

Однако в данном случае в поведении членистоногого было что-то не так, оно отличало его от других особей: — насекомое, по мнению сеньора, пыталось сопротивляться.

Я сразу зачислила мужчину в свой длинный список недоброжелателей. Поставила его выше многих по важности. Опустив своего бывшего супруга и его кузена, как говорится «ниже плинтуса».

«— отработанный, но не до конца списанный, материал», — так подсказало мне сознание.

Ведь именно сеньору, стоящему сейчас передо мной, писал господин шут, умоляя срочно оставить все дела в Брюсселе. Писал и торопил приехать. Его он ожидал вечерами в нашей гостевых апартаментах, столь одурманенными дымом сигар и винными парами.

Что-то или кто-то задержал господина бывшего военного при дворе инфанты. Его выправка; она указывала на очень жёсткого любителя порядка, не терпящего чужого мнения.

Желваки…

Упрямо сжатые, они двигались, сдерживая эмоции на лице, но тем самым полностью выдавая своего хозяина. Наверняка вопреки всем его желаниям. Сжатые крупные пальцы на трости.

И не трости вовсе!

Рапира в ножнах, практически лишённая гарды. Это же каким самоуверенным нужно быть фехтовальщиком, изворотливым и опасным: — готовым напасть в любой момент.

Вывод подселился вполне осознанной мыслью: — этот человек мог воспользоваться любой моей слабостью. Если бы не паутина, липкая и неосязаемая, то я продолжала бы бояться его. Но она уже приняла его в объятия, ведь он не сводит взгляда с моего лица.

Хотя…

«— Клэр — вот оно слабое звено — моё. А я её. Нам нельзя выпускать друг друга из виду».

Каждый наш неверный шаг мог означать падение в бездну, в которой разбиваются насмерть любые надежды. Происходящее, казалось, мне сценой, на которой разыгрывался спектакль, где каждая реплика могла стоить жизни.

Однако за мной стеной стояла эта обитель, так быстро созданная просто на ровном месте, и те пожертвования, которые герцогиня в моём лице уже успела отдать на благо нуждающихся и во имя Всевышнего.

Святая церковь решала многое в этой жизни, и она приняла дары. Этим можно было «прикрыться» на определённое время. Только на определённое, ведь ничто в этом мире не вечно. Тем более обещания епископа Конта-Венессенского, которые он ещё и не дал.

Я слышала по лестнице спешащие в гостиную тяжёлые шаги дяди — нашего с виконтессой д' Люмьер официального опекуна. В любой момент я могла передать герцогский титул в его надёжные мужские руки и стать просто благородной бесприданницей, каких в нашем замке пруд пруди. Это на бумаге, конечно, ведь его покойная матушка, оказывается, была придворной благородной дамой госпожи Надин де Антрага', а её внебрачный сын от самого герцога стал по трагической случайности единственным наследником рода, отошедшим от дел после кончины супруги и гибели отца. Именно поэтому он передал всё правление в руки племянницы. Так будет знать эту историю весь мир!

Племянницы… В руки… Только вот которой из них?

Почувствовала лёгкое прикосновение к своей ладони: — Клэр словно проявилась из темноты помещения и монашеских нарядов, она встала рядом.

Мужчина неосознанно качнул головой. Стряхивая наваждение, неосознанно принял крест от руки своей. Он пытался различить нас, видит бог. Но мы специально с сестрой уровняли наш рост ещё много недель назад, я носила устойчивый каблук на всей своей обуви и скрывала это длинными юбками платьев, а Клэр — нет. Она любила удобные балетки из натуральной кожи. Как те мокасины, что я ей вязала на болотах.

Я подкладывала в бюстье тонкий батист и прикрывала красивые очертания груди монашеской рясой; изобрела для всех нас одинаковые головные уборы. Они будто обводили чернотой лик девушки и закреплялись под подбородком, спускаясь фалдами на плечи и красиво ложась на грудь. Мы изучали симметрично заточенные движения, изображая балерин двадцать первого века, репетировали это перед зеркалами в спальне бабушки.

Благодарили старания кормилицы. Она будто рисовала хной, смешивая её с вайдой и другими растениями черты моего нового лица. Ресницы, брови, волосы: — они были те же, но и другие. Такие, как у сестры. А у неё похожие на мои.

При плохом освещении и издалека, не услышав наши голоса, не постояв рядом…

Одним словом, нас с Клэр невозможно было различить.

По бокам от нас с сестрой, будто чувствуя угрозу, встали ещё две девушки. Практически наши клоны. Мы отобрали их не сразу, присматриваясь к каждой послушнице нашего возраста. Отдавали предпочтения, прислушиваясь к внутренним ощущениям, и зову сердца.

От одной из них избавились родственники, присвоив всё наследие её отца — мелкого барона. Она молчала всё время, и я боялась, что, пережив насилие от дяди-проходимца, девушка никогда не заговорит.

— Баронесса, вам нечего бояться. Вашу тайну никто не узнает. Я не отпущу вас от себя. Попав в эту обитель, вы избежали худшей судьбы. Боюсь представить, что могло бы произойти. Дядя — муж родной сестры вашего отца, он не станет бароном. Уверяю вас, я приму для этого все меры. Это мои земли и влияние моей герцогской особы на них неограниченно. Вы можете принять постриг, но подумайте о должности придворной дамы. Я не королева, но доверенные люди мне нужны. Очень.

Другую девушку ели успели спасти монахини; — семья хотела продать старшую дочь в бордель в Руане. Обычная история для тех лет, скажу я вам. Но не для того, чтобы разбогатеть люди шли на откровенную подлость к своему первому дитяти, а чтобы было чем кормить младших отпрысков. Успевшую сбежать из-под надзора шуструю с бесцветным лицом девчонку, сердобольные женщины выловили из холодной реки и переправили в монастырь, и она вновь пыталась удариться в бега.

— Остановись Жоэль. Куда скажи, ты собралась? Только трудом ты сможешь себя обеспечить. Займись ради всех святых, вышивкой.

Она смотрела затравленным зверьком мне в глаза и напоминала другую девушку, которая стала смыслом моей жизни в этом мире.

— Не хочу пострига. Стены и тёмные одежды, мне тяжело принять их.

Шептала мадемуазель Жоэль.

— А в бордель, под пьяных мужиков? Терпеть их грязные домогательства, ты готова к этому!

Девушка рыдала, не находя себя.

— Дети, они голодают… матушка их не прокормит сама. Отпустите!

— Мы отправили монахинь за твоими сёстрами. Дождись их, займи себя работой наконец.

И Жоэль ждала, найдя себя на ферме среди наших бурёнок и кролей.

А после, спустя две недели, рыдала, обнимая худющих малышей, которых мы направили в самую младшую группу. Они нуждались в прикорме и особом присмотре. Я им ставила дистрофию и просила старшую сестру вводить цельное молоко для кормления девочек очень осторожно.

* * *

Итак, мы не склоняли голов. Девушки, судьбы которых вошли в моё повествование, копировали наше с мадемуазель Клэр поведение. Они вживались в эти роли. Это была просто интуиция, а возможно и средство защиты от внешнего мира. А ещё они пытались стать на нашу защиту, впервые в жизни осознав, что им это по плечу.

Мать-настоятельница, после беседы с епископом Конта-Венессенским, что гостил у нас практически всё светлое время этих суток, считала себя однозначно хозяйкой положения.

Она решительно настроенной, большой каравеллой, что выдержала не одно сражение в бурных водах океана житейских проблем, двинулась в направлении вновь прибывшего сеньора. Её одежды из шерстяного сукна выглядели весьма достойно. Хорошее питание в течение этого месяца и налаженный быт придал уверенности.

Однако всем её сознанием руководило только одно: — она никогда не жила столь уютно и правильно организованно. Не было греха в этом. Не было чревоугодия, и ей нравился этот баланс.

Вчера из-под рук особенно успешных девушек вышел первый ярд удивительно дорогих кружев. Вышитый батист в платочных изделиях, в первой своей партии был готов отправиться на продажу в Париж. Нужно было закупать ткани для производства и цветные очень дорогие нити, хотелось найти выгодных поставщиков.

На хорах уютной часовни послушницы трогательно выводили высокие и чистые ноты. Казалось, ангелы сейчас спустятся с небес. Приезжий епископ был на утренней службе. В его глазах застыл немой восторг и непрошеная слеза.

Никоим образом истинно верующая женщина не хотела этого всего лишиться. Она слышала часть разговора епископа с юной герцогиней и была согласна с ней во всех вопросах договора.

Единственное, о чём мечтала женщина, так это о том, чтобы благородные сёстры — хозяйки замка задержались как можно дольше в обители. Она хотела вместе с ними встретить Святое Рождество, а затем и Светлую Пасху. А ещё хотела учиться.

Всему.

Достойное поведение юной герцогини и её сестры было впечатляющее, а образованность, знания и умения обращаться с цифрами поражали. Она писала о том в Париж епископу, восхищаясь методами воспитания покойной герцогини де Антрага'.

В ответ высшее духовенство, обещало всё доложить кардиналу Ришелье, требовало развития и процветания для обители, надеясь в дальнейшем влиять на распущенность при дворе именно тем, что девушки из благородных семей смогли бы в таком виде получать образование и строгое воспитание.

Безусловно за умеренную плату их родов.

Достойная женщина сделала знак, чтобы дежурившие сегодня на приёме обездоленных, монахини, увели прибывших малышек во внутренние помещения.

* * *

Сжала пальчики сестры, что были у меня в ладони. Качнулась, и… хотела пройти вперёд вслед за настоятельницей.

Но.

Вдруг отчётливо поняла мужчину, который только что спешился со своего жеребца и вошёл в строение, возведённое ещё римлянами. Оглядела сумрачный зал его взором.

Он ещё не при делах, как говорится. Замёрз. Голоден. Устал. Спешит быть представленным хозяйке замка. Его прислуга хлопочет о тёплых местах в стойле для своих парнокопытных, да и для себя тоже. В замке, разумеется.

Всё происходящее ничуть не насторожило сеньора. Аромат ладана, горящие свечи возле икон и рясы монахинь развеяли все опасения. Хотя верно он и не ожидал увидеть обитель перед своими глазами. Но и шут короля Испании будто испарился. Что же он так? Ведь обещал дождаться.

Неловкая ситуация. Но она исправима и, конечно же, объяснима. Ведь планы по созданию в этих стенах монастыря вынашивались пожилой герцогиней уже давно. Приезжала, как и года не прошло, досточтимая матушка Беатрис, и вела беседы о том. Это мы ей с сестрой внушили запросто. Пожилая матрона поглощала любую информацию, исходившую от нас, наблюдая вечерами, как я веду финансовые подсчёты нашего с ней хозяйства.

Мои пальчики ловко мелькали над счётами, которые сделали по моим чертежам, горел камин, в чашечке остывал изумительный чай из местных трав. Постное печенье лежало в красивой посуде, а мадемуазель Клэр, вернувшись как всегда скоро со склада, писала доклад о том, сколько за день чего израсходовано, и поступило с фермы на склады. Она составляла меню на неделю с кормилицей и Марком и знала всё, что происходит в каждой комнате замка.

Но вернёмся к нашему гостю…

Пусть состоится разговор с представителями святой церкви, и дядя — барон Бенуа де Клермон заберёт испанца на мужскую половину замка.

Чёрная королева — в нашем лице с сестрой, одетая в монашескую рясу, разглядывая шахматное поле имения покойной герцогини, будет выжидать.

И мы, не сговариваясь, все сделали шаг назад.

Ещё.

Выпуская на сцену дядю.

Нас уже не было видно вовсе, будто тени поглотили послушниц, а плотная фигура настоятельницы на миг, очень вовремя, загородила происходящее.

И только пламя свечей трепетало от движения воздуха, его всколыхнули четыре фигурки, плывущие в сторону длинного коридора, что вёл в кабинет для посетителей.