Глава 2

Сестра все эти дни была рядом, мы были тенью друг друга, а созданная нами святая обитель вдруг зажила той упорядоченной жизнью, которую мы ей предсказывали в своих мечтах.

В утренние часы бывшие покои герцогини Надин наполнялись ароматом свежезаваренного кофе и выпечки. Эти моменты создавали ощущение тепла и уюта, словно слова невидимого диалога звучали в каждом уголке нашего пространства. Я могла подолгу не отводить взгляда от нашего совместного портрета.

«— бабуля, как ты там, что выбрала непокорная и неустанная, твоя Душа»?

«— мы помним тебя, а это главное; ведь память — это огромная энергия, которая так тебе сейчас необходима; память, подкреплённая нашей безмерной любовью»…

Солнце поднималось высоко над имением, осенний ветер гнал тучи далеко на восток, а воды рек, наполненные до отказа осенними дождями, в который раз готовили пастбища к следующему сезону.

Вместе со всем этим проходили наши будни и рутина, заключавшаяся в заботах и мелких делах по хозяйству. Для кого-то это были унылые дни. А для других, они, возможно, принося в сознание уют, покой и удивительное чувство защищённости, радовали своим постоянством.

* * *

— … говорили они долго, Рашель.

— Ты смогла остаться незамеченной?

— Да. На хорах за решёткой, которая закрывает угловые лавки. Там послушницы уже погасили все свечи, и часовня после службы опустела. Мари, расстроившись, не нашла свои ноты. А с прибытием чужих в замок она и шагу боится ступить без сопровождения.

— А ты, Клэр?

— Я? Не боюсь их. Прошли те времена.

Она погладила осторожно красиво выступающую часть браслета из чернёного серебра. Я с удивлением в первый раз, несколько недель назад, смотрела, как эта часть вдруг оказалась в ловких пальчиках сестрицы и в бокал воды скользнула крупинка, похожая на кристаллик соли. Она быстро растворилась, не оставляя за собой запаха и осадка.

Эти мысли отвлекли меня, но голос сестры настигал. Когда хотела, она могла быть настойчивой.

Весьма.

— Правда, я не всё поняла, епископ с графом Лоренсо де Оливарес говорили на испанском. И очень тихо.

— Они не затрагивали тему своего отъезда?

— Испанец собрался сопровождать епископа в папские владения, потому как неспокойно в провинциях. Крестьяне бунтуют, король Франции поддерживает союзников, заставляя свой двор экономить буквально на всём, представляешь он сделал замечание своему фавориту о его расшитом золотыми нитями камзоле и мрачным ходил несколько недель. И об этом уже знает вся Европа.

Шпионы повсюду.

Однако его министры ужесточили сбор податей. Крестьяне боятся, что эта зима будет очень тяжёлой для всех. А ещё все бояться вторжения войск Мальтийского ордена и испанцев на земли короля Людовика.

— Вот как. Мы будто клочок Франции на вражеских землях. Как же так случилось? Однако вовремя успели прикрыться заслоном из монашеских одежд и словом божьем. Только вот надолго ли?

Осенила себя крёстным знамением. Значит, война: — потомки назовут её тридцатилетней, она всё же вспыхивает отголосками и в этом измерении.

— Епископ подписал договора?

— Не читая, сестрёнка.

Клэр смотрела внимательно, ожидая от меня продолжения.

— Он ничего не заметил, не переживай. Все арендаторы изначально должны будут рассчитываться только с нашими представителями. Как и было раньше. Знаешь, он будто принял какое-то решение для себя и также, не задавая больше вопросов, подписал дополнительное соглашение. Будто всё это уже не важно. Нас пропустят на папские земли без проблем.

— И не выпустят!

— Клэр!

— Рашель. Я в панике. Я чувствую то же, что и на берегу почти два года назад: — епископ напоминает мне нашу Гретту, лежащую в своём вольере поваленным молодым деревцем и ожидающую очередную дурочку — крысу или мышь. Я боюсь, что нас переправят после в Мадрид. Это будет заточение и на сильный брак!

— Зачем мы им? Твоё настроение беспокоит меня, тебе всюду, кажется, замужество. Останемся в имении? Хочешь, мы не поедем никуда?

— Всё сложно. Очень. Во время утренней службы благородный дон опять не спускал с нас взора. Мне кажется, там бушует огонь. Лава! Он ловит мой взгляд постоянно, и в собственном доме мне приходится каждый раз продумывать, как ловко избежать с ним встречи. Он появляется в самых неожиданных местах. Молчит и только смотрит.

— Это так. Я уверена, он уже различает нас. Также сеньор смотрит на меня. Их визит с епископом явно затянулся. Пора бы и честь знать, но возраст и чин достойного прелата перекрывает многое. Граф явно пользуется этим, хоть и читает немой вопрос в глазах нашего дяди каждый день.

— Завтра сеньор не будет стоять на службе на рассвете. Моё терпение не безгранично.

— Клэр? Что ты задумала?

— Он проспит. До обеда. А в его покоях найдут следы распития дорогих вин и позднего ужина.

Она подошла к большому бюро герцогини Надин, возле которого практически полгода назад я дремала в объятиях колец королевского питона. Изящный ключ в её руках открыл нужный отсек. Сестра достала две свечи.

Не было сил ей противоречить.

— А если он докажет обратное?

— Нет. Не вспомнит. Я вижу в таком ключе эту ситуацию: — имение под защитой церкви. Даже если вокруг будет стоять войско испанцев и монахов — рыцарей, они не тронут невест Христа. Но нас, та же матушка Беатрис, может выдать им на раз, два, три. Понимаешь?

— Зачем им это? А главное, ей?

— Она просто исполнит волю того, кто выше её по званию. Одна из нас герцогиня. Которая в этом случае вынуждена будет покориться и на милость завоевателя сдать этот оборонительный пост. Это ли не пример для всех? Я знаю точно: — всегда страдает слабый.

— Ты начиталась романов, и воспоминания детства не дают покоя.

— Только в большом городе мы сможем затеряться. Рашель, нам нужно сделать вид, что мы наконец-то собрались с отъездом. И в последний момент просто изменить маршрут. Мы не поедем на земли, принадлежащие церковникам. Я уже один раз дожидалась своей участи, привязанной к столбу. Второго шанса сбежать у нас не будет.

— Куда нам его направить, сестра? Этот маршрут, где наш дом? Разве не здесь?

Я в шоке смотрела на девушку.

— Стремление Франции оставить надолго империю испанского короля раздроблённой, чтобы сохранить за собой право на часть её территорий, — это не наша с тобой история. Замок находится на распутьях многих дорог, отдадим его на двадцать пять лет святой церкви и подождём.

— А безумный дон?

— Проспится и отправиться за нами вслед. Но мы уже будем далеко.

— Опять в бега… Всё это наследие герцогского рода…

— Уже нет. Хватит жить прошлым. Мы купим себе неприступный аккуратный каменный домик в Париже. В пределах городской стены, таковых там много. Заживём очень уединённо, как в Руане. Главное, что Париж никогда не пустит на свои земли врагов, а провинции-то и дело переходят из рук в руки воюющих. Мужчины гонятся за славой, а убивают и насилуют женщин.

— Стоило только единожды впустить непрошеных гостей…

Шептала я и вовсе не хотела покидать обжитой замок.

Но всё же имела смелость признаться себе, что без бабули он потерял своё очарование.

«— отдать себя и сестру в вечные невесты Христа»: — я отчего-то гнала эту мысль.

«— спрятаться на неопределённый срок в самом большом городе Европы, почему бы и нет»?

И эта мысль всё чаще приходила в моё сознание.

«— ведь мы всегда можем вернуться и при необходимости затеряться среди чёрных одежд монахинь».

«— просто необходимо подготовить тот вход в склепе, отрыть его и создать возможность тайно из башни проникать в основное здание».

А ещё я с удивлением разглядывала сестру, которая увлечено несколько месяцев разбирала записи министра покойного короля.

«— как изменилась Клэр, нет больше той девчонки, что стояла обречённо в ожидании своего сожжения».

* * *

Работа занимала всё наше время. Мы обустраивали башню. Но так, чтобы это было ни для кого не заметно.

— Баронесса Эстель, мадемуазель Жоэль вы замените нас сегодня с сестрой на утренней службе, а затем вам поможет Мари и кормилица. Не вступайте в беседы, но и будьте на виду у всех, так как я вас учила. Не поднимайте лица, пусть головные уборы скроют всё. Возьмите копии браслетов, как у нас с сестрой. К вечеру мы вас сменим.

Необходимо было заручиться возможностью в исключительной ситуации перебраться вброд в самом удобном для этого месте на реке. А после, пробравшись по подземелью в склеп к бабушке, затаиться в башне. Это на тот случай, если придётся срочно бежать из Парижа.

Шевалье и барон с братом откопали-таки ту дверцу в подземелье. Она действительно вела к большой воде и огромному вековому тополю, чёрному, с заросшими следами на стволе от каната.

— Здесь он крепился металлическими скобами, и с его помощью можно было попасть на другой берег. Значит, глубина реки позволяет сделать это. Это не самое широкое место на ней.

Мужчины хмуро слушали, пытаясь понять ход моих рассуждений.

— Возможно, река изменилась. Разливы заново создают берега. И всё же я предлагаю натянуть канат и спрятать его в воду, ведь не зря на том берегу растёт тот раскидистый дуб. Возможно это спасёт кому-нибудь из нас жизнь в своё время. Запасной выход, он всегда должен быть.

Все комнаты в неприступной башне были облагорожены и утеплены, вычищены камины и печи. Отдельная комнатушка была оборудована как склад, и в ней мы разместили запасы круп, текстиля, практичной и тёплой одежды и одеял, а ещё дров. Мы сносили в башню всё самое ценное, что не могли забрать с собой. Прятали и запирали. Комнаты удивительным образом сообщались между собой винтовой лестницей. Они запирались изнутри на толстые засовы и были недоступны с наружи.

Герцог и епископ, они будто прописались у нас в гостях на постоянное место жительства. Сведения из глубинки поступали неутешительные. Вооружённые вилами и косами крестьяне не давали никому спуску. Банды разбойников орудовали в лесах. Король отправил войска, бунт будет подавлен в очередной раз.

Мы же осторожно собирались в дорогу.

Подразумевалось, что все будем верхом. Кормилица упрямо сводила брови, примеряя мужские бриджи и юбку с удобными разрезами. В дорогу брали всё самое ценное. Мы разделили с сестрой золотые и серебряные монеты, найденные нами в тайниках замка, документы и рукописи. Запас монет везли на себе, вшивая благополучие всей нашей семьи в тёплый верхний лиф мужских пурпуэнов, которые украшала жёсткая баска и пояс.

Все части туалетов, мои и Клэр были с начинкой. То, что не поместилось, вшили в запас нижнего белья, которое, разумеется, сложили в заплечные мешки.

О своём отъезде настоятельницу мы поставили в известность сразу после утренней службы. Женщина растерялась. Она готова была бежать к епископу с докладом, но слушала мои наставления в волнении, перебирая пальцами крест на груди. Было чувство, что её мир рушился.

— Как же так, ваша светлость, ведь говорят рыдван нуждается в ремонте, он хромает на одно колесо, это опасно, поверьте. Дорога дальняя предстоит. Дождитесь, когда сеньор граф проспится. Он со своей охраной окажет вам поддержку.

— Дорога дальняя — это так. Но всё же благословите, матушка.

Я склонила перед ней ещё ниже голову.

— Его высокопреосвященство… он разве разрешил?

Как же мне не понравилась эта фраза. Она чётко подтвердила все опасения моей Клэр.

— Конечно, он всё знает. Нездоровиться ему и сеньор граф уже который день пребывает в гостевых покоях, не покидая их. Вино ему носят из монастырских запасов. Смущает это всё меня. История будто повторяется. Хочу удалиться в папские земли; у деда был там дом скромный, умел он уходить от грешных мыслей в своеобразное отшельничество. Умнейший человек был для своего времени, скажу я вам. Хочу читать его записи и молитву чистую на Рождество. Мне ни к чему разговоры обывателей, что мужчин привечаю. Уж сколько раз сеньора графа барон вопрошал об отъезде.

Да и вы будьте осторожны с такими гостями. Ответственность у вас огромная за монахинь и дев младых. Мы очень подробно всё обсудили с вами. Дурная слава монастырю ни к чему. Услышу, чего обращусь в Ватикан, пришлют вам замену матушка; одним словом, хозяйствуйте, да не забывайте про отчётность. Мы вернёмся к лету.

Шли по коридору второго этажа, и женщина с удивлением прислушивалась к нашим шагам с сестрой и видела вдруг разницу в росте. Обутые в ботфорты, скрытые тёплыми юбками, мы уже не планировали своего возращения в покои.

Сиротливо смотрела голая рама портрета на разруху в опустевшей, запертой на внутренние засовы, гостиную герцогини Надин. Мы выбрались из покоев бабушки потайной дверцей в панели стены, о которой никто не знал, основательно закрыв эти комнаты до следующего нашего приезда.

* * *

— Вы не в себе, граф! Как тяжело дышится в этих покоях. Откройте окно.

Голос пожилого мужчины еле сдерживал гневные нотки.

Епископ чувствовал, как у него вновь начинает болеть голова. Стоило только побывать в гостевых покоях графа де Оливарес, как когтистая лапа мигрени сжимала его виски, впивая когти в кости черепа.

— Нет. От яркого света режет глаза.

— Оставьте бокал, ваша светлость. Исполните всё же ваши обязательства, которые вы так неосмотрительно раздавали ещё неделю назад.

— Кто из них всё же герцогиня? Ваше преосвященство? Под венец я бы повёл обеих.

Голос идальго раздавался будто с того света. Прелат видел только его длинные ноги в ботфортах и спинку глубоко кресла, отделанную дорогим бархатом в багровых тонах.

— Это вовсе не важно, поверьте. Я сам их путаю. Иногда мне кажется, что их возможно больше в разы. Однако стоит только обуздать одну. Покорить, как самку. Я имею в виду, разумеется, венчание и брак на любых условиях, то вторая, будет из ваших рук есть и пить, выполняя все ваши желания и требования. Поверьте, они будто одно целое. Прожив в обители практически две недели, вы так ничего и не добились.

Прелат глянул на бокал в крупной мужской руке, на фамильный графский перстень с рубином. Отвращение заполонило всё внутри. Наверное, он попытался бы больнее ударить словом этого невозможного человека, но шум на улице заставил подойти его преосвященство к окну.

Сознанием он, вероятно уже понял, что происходит. Потому как не заметив в покоях верного этим стенам мессира Готье, прелат заподозрил неладное. Его рука спешно отодвинула портьеру. Яркое солнце ударило по глазам.

— Я же просил не делать этого!

Грубый окрик благородного идальго, как плетью резанул по оголённым нервам. Мигрень неумолимо затягивала в тугую спираль обострённые ощущения.

— Пресвятая Дева Мария!

Он своими глазами видел, как девушка подошла к жеребцу и стала крепить к седлу женскую версию арбалета. Добротная верхняя одежда не скрывала её грации. Зато поля дорожной шляпы с чёрным пером, завитым по парижской моде, не давали возможности рассмотреть лицо. Её окружали люди, собравшиеся в дальнюю дорогу.

Они все что-то долго обсуждали с бароном.

На большой внутренний монастырский двор стали подводить ещё животных. Цокот копыт… Подошли ещё три девушки, одетые практически в такие же одежды, и только одна из них, более уверенная в себе, но ниже всех ростом без помощи кого-либо, взявшись за луку седла и вставив ножку в стремя, оказалась вдруг верхом. Юбка веером распахнулась, явив миру стройные ножки в мужских, королевского цвета тёплых чулках и выше колен ботфортах. Она будто родилась в мужском седле. Сдерживая животное и управляя им внутренней стороной бедра, наездница расправила свои одежды и надела заплечный мешок. Ей подали короткий утеплённый плащ.

— Вот она, герцогиня Рашель де Антрага'. Мне не казалась она столь решительной в одеждах послушницы.

Он услышал за спиной шаги и ощутил рядом присутствие испанского графа.

— Она в данный момент верхом, ваша светлость.

— Что происходит?

Рык огромного животного, что скрывался за образом полупьяного графа, казалось, стал вершиной раздражения старца в одеждах служителя церкви.

— Вы разве не видите? Её светлость покидает обитель.