Глава 3

Вино текло в бокал, золотистые блики света играли на его поверхности, будто напоминания о былом. Каждый глоток приносил лёгкость, возвращая в те далёкие времена, когда утро начиналось не с тяжести в голове и во всём теле, а с любовных утех.

Вкус белого вина, смешанный с лёгкими нотами тостов из хлеба, сыра, зелени и мясной нарезки создавал ощущение гармонии, успокаивая бурю воспоминаний.

Совершенно к месту он вспомнил вдруг о своих старых друзьях, с которыми делил стол, оружие, веру в короля, женщин. Представил их лица…

В сознании мелькнула улыбка двоюродного дяди: — любимого шута Его Величества. Дон Диего де А’сера явно что-то хотел сказать ему, но…

И всё же это утро было не просто началом нового дня.

Однако жизнь всегда оставляет за плечами след из недосказанного, но сейчас, под очередным лёгким воздействием игристого напитка, это казалось вовсе не важным.

Всё за пределами стен этих покоев, было совсем неважным.

К концу завтрака он стал осознавать, что несколько бокалов — это черта, отделяющая прошлое, быть может, от настоящего. Что для него это вовсе ничтожно мало. Ведь его тело и разум привыкли к долгим походам, виски и сражениям.

Мужчина вздохнул и, прищурив веки, стал созерцать огонь в камине, а после перевёл взгляд на лёгкое пламя свечи. Оно мерцало как мотылёк, притягивая взгляд к своему хрупкому существованию. Каждое его движение, лёгкое, почти танцевальное, вызывало восторг. Пламя стремилось выпорхнуть из восковых объятий и отправиться в бесконечное путешествие. В тусклом свете мерцающих огоньков окружающий мир казался мягче, словно укутанным в таинственный шёлк. Графу мерещился экзотический, восточный аромат от прелестной танцовщицы — марокканки, обещающий забросить все его заботы в прошлое.

День обещал быть интересным, даже если он начинался опять с глотка вина.

* * *

Голос епископа раздражал.

А его слова…

Граф в них даже не вникал.

В памяти вдруг, как влитая встала молоденькая, совсем ребёнок, — послушница, гордо стоящая посередине зала в замке.

«— зачем я здесь, разве же её очи не мерцали так же, как эти свечи? Где она, моя герцогиня»?

Думалось в который раз и представлялось, что это именно она — герцогиня де Антрага', смотрела на него, тогда, в сумерках зала.

Но невесты Христа никогда его не интересовали. Они были безвольными существами. В них умерла воля к жизни и к сопротивлению. В его сознании девы, решившиеся посвятить себя всевышнему, на этой бренной земле, были совершенно бесполезной телесной оболочкой. И порой неосознанно вызывали чувство отторжения. Перед глазами встала картина, что он нечаянно подсмотрел в отдельных покоях во дворце инфанты Изабеллы.

Покои — келья была погружена в полумрак. Лишь мерцающий свет свечи вырисовывал на стенах тени: — свидетелей чьей-то внутренней борьбы.

Каждое прикосновение плети отзывалось эхом в тишине. Монахиня, едва слышно шепча молитвы, ощущала, как её душа борется с грешным телом. Каждый удар, каждый резкий вздох превращался в мантру, в ритуал очищения. Она искала прощение не только за грехи, но и за плотские желания, которые так настойчиво мучили её.

Капельки крови, перемешанные с потом, стекали по оголённой спине, оставляя за собой следы борьбы и покаяния. В каждом порезе, в каждой ране было нечто большее — незримый укор для вселенной, которая создала нас таковыми, и сила духа, которая не щадит сама себя.

Словно в самом процессе самоистязания монахиня искала высшую истину, надежду на спасение, которая могла бы избавить её от ужаса собственных чувств.

Она поднимала плеть снова и снова, в момент осознанной боли и наслаждения, понимая, что в этом кроется нечто священное. В изнеможении после лежала на полу, вовсе не стараясь прикрыть оголённую совершенную грудь; шептала слова покаяния, рассказывая тайны замка между двух рек во Фландрии; тайны этих стен, в которых она, оказывается, жила много лет.

B этих признаниях была её исповедь.

Впервые вид покорённой женщины не принёс ему возбуждение.

Ведь не он её сделал такой.

Покорной.

Он вникал в её шёпот, слыша подтверждение словам и домыслам своего дяди.

Голос епископа…

Он вернул его на землю обетованную.

А после он видел реальность, полную жизненной энергии за окном: — его сеньорита, та самая, но уже в светском наряде восседала верхом. В мужском седле, будто бросая вызов монашке, что лежала на полу в замке инфанты возле креста, на котором принял свою смерть сын создателя.

Бросая вызов прежде всего ему!

«— сеньорита…»

Шептала ему его совесть.

«— я влюблён…» «- впервые в жизни»!

— Что происходит!

Вскричал его внутренний зверь, требуя новую жертву.

Ещё немного и он бы справился о личности той, которая так грациозно склонилась, показывая тем, что она не спеленала своё тело корсетом. Девушка приняла короткий тёплый плащ из рук девы, что была её копией.

Хотелось мотнуть головой, отгоняя поморок, и заставить епископа замолчать.

«— да кто они такие в самом деле»?

Осенний ветер загнул поля шляпы ещё одной необыкновенной и весьма милой, стоящей неподалёку и напряжённо всматривающейся в глаза кобылы, на вид очень спокойной и, должно быть, размеренной под седлом. В этот момент один из мужчин на улице предложил свои услуги девушке, он хотел помочь ей оказаться в седле.

И её лик, обернувшийся на немой зов сознания графа, будто надсмехаясь над зрителем, оказался неотличим издалека от предыдущих двух.

— Вы разве не видите? Её светлость покидает обитель.

— Вы путаете, ваше преосвященство. Их светлости решили покинуть обитель. Не предупредив об этом нас с вами!

Прелат насмешливо улыбнулся. Будто владея тайнами всего бытия.

Он не проповедовал более истины, выедая мозг. Насупленным взором, желая отправиться вслед за конным отрядом как можно быстрее, он оценивал действия уже вовсе не стоящего перед ним отрезвевшего идальго.

Тот, пройдя в спальню на твёрдо стоящих ногах скоро бросал в седельные сумки свои вещи. Он громко звал слуг, что приехали с ним. Одного, второго. Выходил для этого в совершенно пустой коридор, даже не подозревая, что сопровождающие его люди, накануне решив испробовать забаву своего хозяина, спят беспробудным сном.

Ожидая, когда разрешиться вся эта ситуация сама собой, остановившись возле зеркала, сеньор глянул в отражение.

Приметив тёмные круги перед глазами, он взял в руку подсвечник с горящей свечой…

«— что за вид, да я виски бочонками после сражений глотал»…

И мир будто перевернулся, граф де Оливарес уже вовсе не различал дневного света, что нестерпимо резью вонзился в глаза. Он чувствовал, как стены сжимались, словно живые, обретающие власть над ним, чтобы лишить окончательно его воли.

Стрельчатый свод, устремлённый ввысь, внушал одновременно и надежду, и страх, делая пространство вокруг него тоскливо замкнутым. Почему-то ему казалось, что свод знает о его мучениях и, насмехаясь, обратил всю свою силу вниз, пригибая его к земле.

Шаги становились все более неуверенными, а сердцебиение сливалось в единое целое с холодом старых плит.

Он пытался собрать мысли, но каждая новая — тенью запутывала его, затягивая в водоворот воспоминаний.

И он уже не видел, как прелат вдруг предпринял все усилия, чтобы открыть окно. Оно в определённый момент поддалось ему, и ворвавшийся осенний ветер, затушив свечи, возможно, спасая этим кому-то жизни, принялся заполнять пространство свежим воздухом.

* * *

Клэр оглянулась на шум с первого этажа, он шёл от тех комнат, в которых жил граф. Затем изогнув бровь и сжав губы совсем как бабуля Надин, сестра, встретилась со мной взглядом.

Лёгкий кивок. Её кулачки под нужным углом натянули поводья, жеребец послушно замер, готовый в любой момент сорваться в спешный аллюр.

В этот момент седельная сумка, так вовремя переброшенная перед моим седлом на спину жеребца заботливо крепилась шевалье.

Пора!

— Время.

Мой голос будто придал всем ускорения.

— Мадемуазель Жоэль?

Я смотрела в глаза своему двойнику. В них стояли слёзы. Губы сотрясала дрожь. Я чувствовала себя как в зеркале, где отражение вдруг начало жить своей жизнью. В одну секунду между нами возникла не только физическая схожесть, но и неосознанная связь, которую я не могла игнорировать.

Она стояла на каменных плитах внутреннего двора замка и понимала, что ей в таком обличие нельзя не ехать. Оказывается, опасно быть двойником её светлости. Она не собиралась оставаться в замке.

И всё же!

Двойник медленно шагнул ко мне ближе, и я поняла, что это не просто отражение. Эта та часть меня, за которую я несу ответственность.

Ревущие девчонки примерно лет шести выскочили на небольшое крылечко из подсобного помещения замка.

— Сестра!

Они бежали к ней, спотыкаясь о длинные чёрные одежды. Худенькие ручки вдруг в одно мгновение схватились за дорожную юбку мадемуазель Жоэль.

— Ваша светлость, помогите…

Шептали губы старшей из сестёр. Жоэль умоляла.

Вновь.

Я молчала. Решение. Где оно? Какое правильное из всех тех, что ударили наотмашь в одно мгновение?

Молчали все.

Клэр.

Она не решалась сказать что-либо, ожидая моих слов.

Именно в этот момент реальность ответственности за всё происходящее резанула будто острым кинжалом. В голове мелькали образы, как кадры старого фильма: лица людей, которых, возможно, подвела когда-то, мечты, которые могли бы сбыться, но не сбылись. Каждый из этих моментов давил, как свинцовое бремя, которое невозможно сбросить.

Сердце колотилось в унисон с мыслями о том, что теперь тяжесть всех моих действий не только будут на моей совести, но и на судьбах других.

«— сколько бы ни создала я своих копий, герцогиня — это Я».

— Я отведу их к монахиням, ваша светлость.

Брат дяди, попробовал оторвать одну из девчушек от старшей сестры.

Я услышала будто щенячий скулёж, и это было выше моих сил.

— Нет!

Не узнала своего голоса.

— Возвращаться — плохая примета!

Тишина.

— Шевалье, один ребёнок займёт место в моём мужском седле. Сумки помогут ей удержаться, я пристегну её ремнём к своему телу. Помогите мне устроить всё это, приготовьте тёплый плед для девочек. Они все поедут с нами. Кормилица, дайте детям по лепёшке с сыром. Сдаётся мне, что они не успели позавтракать. Если ещё кто-то уронит хоть слезинку, то он останется в обители. Меня все слышали?

Глаза Клэр вдруг заискрились. Она всё поняла и протянула руки ко второму ребёнку.

* * *

Итак, звуки той части моста, которая поднималась, выпустив в мир людей в тёмных одеждах из замка, коснулись нашего слуха. Девчушка, сидящая передо мной, замерла, будто не дыша.

— Отомри. И дыши полной грудью. Захочешь в туалет, скажешь. Хорошо?

Она утвердительно кивнула. Замотанная в тёплый плед, совсем ещё юная мадемуазель, я думаю, с восторгом ожидала путешествия.

Людьми в тёмном, что верхом набирали аллюр ускоренной рыси, как вы уже поняли, я назвала наш отряд. Мы не планировали переходить в ускоренный галоп, стараясь придерживаться того плана, что обговорили с бароном ранее.

Берегли силы животных, рассредоточившись весьма разумно. Женщины, дети и девицы были под охраной и контролем мужчин. Дядя и шевалье возглавляли отряд. Верный Тибо, знаток лошадей встал между нами с Клэр. Он контролировал каждый шаг наших с ней жеребцов. Мы везли с сестрой самых младших из детей. Мари и Марк сидели за спинами наших немногословных конюхов. Они всю жизнь служили бабушке, и их отъезд из обители даже не обсуждался. Он просто не стоял под вопросом, ведь мужчины строго глядя только вперёд, молча вывели своих жеребцов с уже притороченными седельными сумками. Кормилица, баронесса Эстель и мадемуазель Жоэль ехали вслед. Замыкали отряд, вооружённый до зубов Готье и неприметный вроде гвардеец, который также не представлял себе иной жизни и терялся от нашествия монахинь в замке. Вёрткий, он удивительно ловко владел шпагой и с интересом разглядывал мой арбалет.

Стоит отметить, что, проехав около часа по дороге шириной примерно в четыре лошадиного крупа по негустому лесу, который считался ещё моими угодьями, мы вышли на приличный тракт.

Дядя обернулся, стараясь в последний раз заручиться моей поддержкой.

Итак, в Париж.

Для реализации наших планов нужно было около четырнадцати часов хода. Утреннее небо не предвещало плохой погоды. Мы же планировали разбить наше путешествие и примерно через семь часов пути, на ночь остановиться в тихом городке Руа, в котором когда-то скончалась французская королева Жанна, супруга короля Филиппа. Дядя — барон де Клермон имел в собственности в этом городке одноэтажное старенькое строение, в котором когда-то рожала своего первого сына его матушка.

— Затаимся, ваша светлость. Там искать нас никто не будет. В Париж подыскивать дом для покупки, поедем совсем немногочисленным составом.

Вязы на обочинах дороги давали тень, должно быть, в жаркое время года, но листва с них облетела. Возможно, и к лучшему: — было далеко вперёд видно всех, кто так или иначе двигался в одном с нами направлении или ехал навстречу.

Я решительно повязала лицо шарфом из тонкой шерсти, на манер медицинской маски будущего. Делая вид, что спасаюсь от ненужного загара. Клэр проделала то же самое. Понимая, что будет нелегко, мы экономили силы, эмоции, не позволяя себе расслабляться.

Жёлтая пыль стелилась за нами, скрывая от тех, кто ехал вслед истинное количество путешественников. Из-под колёс ехавшего впереди нас экипажа, вдали взлетали такие же вуали, как будто сама природа старалась оградить тайны каждого от посторонних глаз. Солнце уже не согревало, как прежде, а ветер, обдавая лицо, приносил с собой запах далёких равнин и просторов.

Не буду описывать все тяготы нашего пребывания в пути, привалы и минуты отдыха в поселениях, застывших около дорог. Поиски того самого перекрёстка, что позволял свернуть в нужном направлении.

Однако, когда мы въезжали в сумерках в ворота города, которые должны были вот, вот закрыться, я не чувствовала под собой одну особенную часть тела и молила всевышнего о тарелке горячей похлёбки и возможности занять горизонтальное положение.

И только тихий голос барона, шептавший, что мы справились и осталось совсем немного потерпеть, вселял надежду, что мы действительно никем не узнанные оторвались от возможных преследователей.