Глава 24

Мартин

Фернирец выскользнул из кухни точно подлая крыса, только кончик косы хлестнул по стене. Ну-ну. Надеюсь, он споткнется на лестнице в подземелье и кубарем слетит вниз, хоть бы домовой в этом помог. Мне-то он изрядно попортил нервы своими пакостями. Бросить метлу поперек дороги для духа — плевое дело, проделать такой номер на лестнице — любимейшее развлечение. Жаль, отсюда почти не слышно того, что происходит в подземелье.

Я встал с пола, первым делом отряхнул одежду и задумался на долю секунды. Я мог бы поступить подло, да и сейчас, впрочем, могу. Достаточно рассказать любому жителю Шохира о том, кто скрывается в нашем доме, чтобы сюда ворвались стражи короля. Фернирца схватят, отведут на допрос, ведьму скорей всего тоже. Если выяснят, что у девушки есть дар, его срежут словно спелую грушу. Зильбер не был аристократом, значит, и Эрика скорей всего тоже. Исключение может быть только в том случае, если девушка получила титул через брак. Но Зильбер знал бы об этом. Или нет?

Я немного замешкался. Так просто поступить по закону! Отомстить фернирцу сполна! Кем он назвал мою семью — подлецами? Мама, отец, брат, сестра… Неужели он прав? Ведь семья и вправду предпочла спокойную жизнь в столице мне самому. Ведь они могли продать дом, наши родные стены, да хотя бы просто написать двоюродному деду. Уж он-то бы меня точно выкупил! Если бы узнал правду. Если бы родители ему рассказали о том, что я не виновен в убийстве. Но дед так честен, он бы непременно доказал, как всё было на самом деле. Отца бы казнили, дед бы добился этого. Он всегда считал, будто аристократ должен сполна отвечать за любой свой поступок. Нет, деду ничего нельзя было рассказать. Если кто и мог мне помочь, так только родные.

Я и раньше думал об этом. Но мне казалось немыслимым продать наш дом. Мебель, стены, весь тот уют, который создавался поколениями семьи. Разве моя жизнь стоит так дорого? Оказывается, нет. Ни один человек из тех, кого я любил, не был готов дать эту цену за мою свободу и жизнь. В горле как будто что-то сломалось, будто только теперь я до конца понял, что меня предали, выбросили и забыли. Я отдал все, что у меня было во благо тех, для кого не значил ровно ничего. Как-то так получилось. Глупо, не спорю, но разве мог я, аристократ, воспитанный в сени родовой чести поступить подло? Сказать, кто на самом деле управлял экипажем? Предать мать отца, свою кровь?

Вот и теперь не могу. И рабский ошейник не смог исковеркать моей собственной сути. Алан просто был прав, не на что обижаться, не стоило ему ничего рассказывать. Всегда дешевле обходится молчание. Я ещё юнцом уяснил, что о своем происхождении нужно молчать. Тогда меньше цепляют, меньше достается унижений и издевательств. И никогда никому больше я ни слова не скажу о том, как и почему стал рабом. Не хочу зря терзать свою душу, изменить ничего все одно не получится.

И Алану я доверился зря. Мне напрасно показалось, что мы похожи, потому как оба сменили высокий статус на рабский по чужой воле, не из-за собственного проступка.

Я откинул волосы, принял надлежащий для раба вид. Правила дома неизменны. Мне следует открыть дверь тому, кто пришел из Шохира. Это не Земля — тут скрываться в глубинах дома не следует. Наоборот, нужно казаться спокойным, радушным, готовым принять любых гостей в доме, если только хозяин позволит. Будто бы наш заросший особняк и вовсе не скрывает ни одной тайны. Если же спросят хозяина в то время, когда Зильбер ушел на Землю, следует отвечать, что старик отдыхает. Колдун отличался великолепным здоровьем, впрочем, как и все одаренные, но соседям он без конца жаловался на тысячу заболеваний. Иногда недели напролет оставался "прикованным к постели", когда уезжал особенно далеко.

Моё-то существование в своем доме Зильбер оправдывал тем, что сам немощен, нуждается в особом уходе. Родня бросила, некому помочь одинокому старику. Вот и пришлось расстаться с теми деньгами, которые скопил за всю свою жизнь, чтоб только позволить себе покупку раба.

Ещё и жаловался, будто бы мое содержание ему дорого обходится, ем я много, часто прошу мяса. Можно подумать, я хоть изредка видел то мясо в своем котелке.

Мерзавец был сказочно богат, весь дом забит сокровищами, как подушка шелухой. Уж я-то знаю, но соседи так и не догадались об этом. Для них Зильбер был одиноким, глубоко больным, нищим, брошенным стариком.

Я постарался восстановить дыхание, склонил голову, опустил свой взгляд вниз. Кто бы ни был за этой дверью — он свободный горожанин в отличие от меня, и я должен проявить уважение так, чтоб это было заметно.

Витраж на двери брызнул искрами света мне в глаза, я чуть зажмурился и ощутил неприятную тяжесть на веке. Похоже, фернирец все же умудрился достать меня своим кулаком. Черт.

Цветастый подол юбки, простые сандалии. Я мигом узнал соседку, что живёт в доме с угла. Приятная дама, очень заботливая, нередко она пыталась угостить Зильбера своей стряпней. Да тот все отказывался, ссылаясь на разнообразные болезни. На самом деле просто не хотел быть обязанным, да и домашним пирогам прежний хозяин предпочитал булочки с икрой, сливками и морской рыбой.

Дама переступила с ноги на ногу, всплеснула руками, жаль, я не могу посмотреть ей в лицо, это было бы очень неучтиво. Раб должен знать свое место.

— Мартин! До меня дошли слухи, будто Зильбер отмучился. Скажи, это так? Или надо мной пошутили?

— Боюсь, все совершенная правда, госпожа Генриетта.

— Ох. Какое горе! Бедный-бедный Зильбер. Жил тихо, скромно и умер так же. Хороший же был человек, зла никому не делал, слова грубого не сказал, о тебе заботился, как о родном сыне. Ты уж не держи зла на него, лучше помолись хорошенько. Да, жили вы скромно, но как иначе? Он тебе последнее отдавал из того, что было. Ты напрасно не был ему благодарен, все ерепенился, хамил, сервиз вон весь перебил, который я Зильберу на именины дарила.

Хозяин сам лично отправил этот сервиз в помойку со всеми возможными почестями. Он не терпел аляповатых, безвкусных вещей.

— Он же тебя даже ни разу не выпорол, а следовало бы.

Жгучая боль от несправедливого обвинения ударила в голову, я еле сдержался, чтобы не ответить, как всё было на самом деле. И за какие мелкие провинности я оказывался в комнате для наказаний. И что там со мной творил Зильбер. Ставы почти не сдерживают язык, теперь-то я могу рассказать правду. Одна беда, мне никто не поверит. Ещё и Эрике нажалуются, как я поношу ее любимого дядюшку.

— Мне искренне жаль, что так получалось.

— А что племянница? Эта мерзавка дождалась, когда несчастный Зильбер помрет и теперь явилась, чтобы прибрать все к рукам? Вот ведь дрянь! Могла бы уж позаботиться о ляде. Хоть навестить! Он столько мне рассказывал о ней, с такой добротой, с такой искренней нежностью. Единственная родня, красавица, умница. Будто не понимал, какая она паршивка. Бросить старика одного! Больного, беспомощного, нищего! Только такой добрый человек, как Зильбер, мог найти оправдание для такой дряни. Сам не имел грехов и в других их не видел. Бессовестная! А ей не мало досталось. Дом хоть и потрёпанный, но крепкий, вид из окон очень красивый, прямо на озеро. И соседи под стать, все достойные люди. Дома на нашей улице теперь дорого стоят. В особенности те, что как дом Зильбера, глядят окнами на озеро. Позови-ка мне эту наследницу, я ей все выскажу.

— Госпожа Эрика сейчас отдыхает, — солгал я точно так, как велели старые правила дома.

— От чего это она отдыхает? Больна, что ли?

— Нет, просто она вышивала всю ночь напролет, — моя ложь должна выглядеть правдой. Иначе ошейник пройдется по горлу вспышками магии, — чтоб успокоить нервы.

— Ишь! Нервничала она, ты ещё скажи, что переживала! Когда дядя болел она… — соседка внезапно ухватила меня цепкими пальцами за подбородок, развернула к себе. Я не имею права сопротивляться, но обязан отступить на шаг. Нельзя давать себя трогать чужим людям. Я — собственность хозяйки, принадлежу ей так или иначе и должен беречь себя точно так, как все остальные ее вещи.

— Мартин! Что у тебя с лицом?! Откуда все эти синяки? Ты где рассек бровь? На-ка держи платок. Это она сделала? Эта, как ее, Эрика? За что она тебя так?

— Я упал.

— Врешь! Скажи мне правду! — ошейник предупреждающе начал пульсировать на моем горле, чуть сжался. Правда должна быть похожа на ложь!

— Я был недостаточно вежлив с хозяйкой и получил справедливое наказание.

— То есть она первым делом взялась лупить раба? Единственного человека, который заботился о Зильбере, уж как умел?

— Такова ее воля.

— Крепко попало? — досужие, заботливые руки прошлись по моему животу, вынудили меня повернутся спиной к женщине и вновь лицом.

— Я вполне цел, госпожа.

— Пропал дом. И на кухне, я смотрю, разгром. Она что, швырялась посудой?

Я загородил собою проем. Только бы соседка не заметила украшения, разбросанные по всему полу. И все из-за Алана. Если б не драка!

— Простите, госпожа, мне нужно навести порядок. Госпожа Эрика очень рассердится, если я все не приберу.

— Ты держись, Марин. Знаешь, я чужих рабов никогда не кормлю, не принято у нас так, мало ли что думает хозяин. Но мы же давно знакомы, да и… Заходи при случае. Раз такое дело, для тебя у меня всегда кусок пирога найдется. Внуков привезли на все лето, я им готовлю, тебе тарелку супа не сложно налить. Зильбер тебя разбаловал, конечно, да и предыдущие хозяева тоже, ты же жил в богатом доме до него.

— Я жил в богатом доме? — я своим ушам не поверил.

— Но думаю, теперь ты и от простой еды не откажешься. Наваристый куриный бульон, перловка с маслом. Ты заходи.

— Благодарю вас, госпожа Генриетта. Я очень вам признателен, — сказал я совершенно искренне.

— Можешь и без любезностей этих. Как оголодаешь, слетит твоя спесь, так и заглянешь. Об Эрике я доложу в ратушу, пусть проверят, что она тут творить собралась. Это же надо, у такого хорошего человека родная племянница такой мерзавкой выросла! Тьфу!

Соседка ушла, покачивая своей головой в такт мыслям. Хорошая она женщина, если так посмотреть. Дом держит в порядке, хоть сама давно осталась без мужа, дети ее навещают, внуков на лето опять привезли. Ни одного раба не держит, а сад чисто прибран, нет ни соринки. Не то, что у нас. И не объяснишь никогда, что Зильбер сам приказал держать дом в таком виде снаружи, чтобы тот оставался неприметным, ни за что не цеплял взгляд прохожего. Каменный фасад так густо оплели розы, что никто не догадается, как дом этот выглядит сам по себе, какие у него добротные стены.

Я ещё долго стоял на пороге. Как Зильбер умудрился создать себе репутацию хорошего человека? Знал бы хоть кто-то в этом городе, какое чудовище жило в этом доме!

Наконец я накрепко запер дверь и вернулся на кухню. Фарфоровый сервиз, к счастью, не погиб в пылу драки. Все чашечки до единой целы. Должно быть, они были накрепко зачарованы. Хоть бы только эти чары не исчезли вместе с Зильбером. И после него может остаться что-то хорошее. Так и хочется задержаться здесь, на кухне, подольше. Представляю, как сейчас натянуты нервы фернирца. Может, стоит над ним пошутить немного? По-дружески. Кто знает, как долго нам предстоит жить вдвоем в этом доме? Хорошие отношения дорогого стоят, а веселье есть способ их укрепить.

* * *

Алан

Я не слышал того, что происходило на кухне, но раба не было действительно долго. Этот парень — аристократ, врождённый, воспитанный до четырнадцати лет в лоне семьи. Как, почему от него отреклись? Неужели все вышло случайно? Неужели все, что рассказал о себе Мартин, чистая правда? Я в полном ужасе вспомнил своего племянника пятнадцати лет, почти мальчишку. Его растят строго, у него хватает обязанностей. Но я даже примерно себе не могу представить, что бы с ним случилось, переживи он такой позор: суд, лживые обвинения, обращение в рабство, суровую жизнь вдали от семьи, предательство всех, кто был дорог. Думаю, он бы сломался.

Как удалось Мартину выжить, я просто не представляю. И жутко стыжусь того, что ответил на его пощёчину, что вскипел, что так высказался о тех, кто был его семьёй, оскорбил его, разбередил старую рану.

Мне действительно жаль его, не этого озлобленного раба, а того юношу, которому сломали жизнь. И оттого особенно странным становится, что, сложись его и моя жизнь иначе, мы бы все равно встретились и подрались. Где-то на границе между Шохиром и Ферниром. Два молодых мужчины, два аристократа, оба одаренные, почти равные или равные по своему статусу, мы обязаны были столкнуться в бою. Только не думаю, чтоб мы оба выжили.

Я прислушался к голосам на втором этаже. Ничего не понять, их просто толком не слышно. Довольно внезапно для меня раздались шаги по ступеням. Кто-то спускается вниз и это точно не Мартин, шаги слишком уж лёгкие. Я отлепился от стены, приготовился к неизбежному, выставил вперёд руку, будто бы до сих пор могу выплеснуть свою магию в форме пульсара. Шаги раздаются все ближе, их эхо слабо ударяет о стены.

Я подобрался сильней. Кто может так тихо ступать? Женщина? Подросток? Оборотень или ребенок? Неужели Мартин всё-таки сдал меня стражам Шохира? Подлец.

Внезапно по полу скользнула черная тень. Крыса? Я безотчетно ударил по ней пульсаром. Не вышло, магию всосал в себя ошейник, прошёлся по горлу цепочкой ударов. Мой дар даже не успел сойти в руку. Надеюсь, хотя бы крыса меня испугалась.

Из угла донёсся тихий смех, будто бы я услышал ребенка. Да только там нет никого! Единственный, кого я мог видеть — крыса или что-то вроде нее? Может быть, кошка? Не знаю.

Бес в дом пройти точно не мог, тогда кто? Старые детские сказки вдруг ожили. Бред это все! Я никогда не поверю в то, что в доме живёт домовой. Их не бывает в природе. Ну какая нечисть рискнёт обживаться в человеческом доме?

Мрак в углу сгустился, приобрел форму человека на двух ногах. Небольшого, но волосатого?! Его руки, будто объятия, раскрылись мне навстречу. По моей спине потекли капли ледяного пота. Домовых не бывает! Их просто не существует!

И вновь детских смех, шорох крохотных ног, приглушенный кашель.

— Сладеньк…

Я понял, что больше просто не в силах здесь оставаться. Сделал шаг в сторону лестницы. Нет, наверх подниматься нельзя. Я просто не могу попасть в руки стражей Шохира. И снова этот пугающий голос, идущий словно со дна кувшина.

— Конфетку бы, а? Медку? Давай тяпнем молочка за знакомство, — нечисть метнулась к лестнице, перекрыла последний путь к отступлению.

На что способен домовик? Няньки говорили, он может высосать душу, придушить во сне, коснуться волосатой ладонью, а то и похуже.

На лестнице вновь загрохотали шаги. Умоляю! Пусть это будет Мартин!

— Я не смог лгать, Алан. Прости, но я рассказал соседке всю правду, — заявил парень и улыбнулся, — Эй? Алан? Тебе плохо? Да пошутил я! Успокойся!

Он шагнул мне на встречу.

— Берегись! Тааам!

— Алан, слышишь, все, как и было. Я слова о тебе никому не сказал. Сказал, что это хозяйка меня избила за дерзость. Сейчас мы намажем мазью все наши раны и все до вечера заживёт.

Я помотал головой. Взглядом попытался указать ему на домового. Мартин сделал навстречу мне ещё один шаг и смачно выругался, я видел, как он наступил на кончик бороды домового. Должно быть, пальцы на его ноге обожгло.

— Давююют, гады!

Домовой поспешно намотал на волосатые руки свою длинную бороду. Наверняка именно ею он душит всех, иначе зачем нечистому такая длинная борода.

— Лучше хлебца ржаного кто бы подарил. Или калиток напёк! А лучше и того и другого. Где малиновое варенье? Где мои конфеты? Медок? Как раба нового тащить в дом, так это пожалуйста! А как ответственному лицу взятку дать, так это они не могут. Я полсотни лет в конторе жил! Я порядок в делах понимаю!

— О, и ты здесь, — Мартин как будто нисколько не испугался, — Можешь забрать себе тапки хозяина, они больше не пригодятся. Вряд ли новая хозяйка станет искать их.

— Старые или новые? — деловито осведомился домовой. У Мартина хватает духу разговаривать с ним?

— Лучше новые. Стоят в шкафу на полке.

— Знаю, я где стоят мои тапки. Точнее, две мои новые уютные кроватки. Больше ты их в том "шкапу" не увидишь.

Домовой растворился в темном углу.

— Алан, ты что, домового испугался?

— Он — нечисть.

— Домовой дух и не больше. Наш, правда, карельский. Бережливый очень, ржаную муку любит. Ну ничего, ты к нему тоже привыкнешь.

— Не привыкну, — я в отчаянии помотал головой, — Он задушит меня во сне, да? Душу высосет? Пальцы во сне обгрызет, если я ноги высуну из-под одеяла?

— Это он любя. И пальцы только оцарапать может, не сильно, в качестве предупреждения, что в этот день из дому выходить не стоит — за порогом беда притаилась, ждет, чтобы вцепиться в тебя, — парень похлопал меня по плечу, — Идём, нам прибраться нужно. Днём домовик из своего угла, считай, не выходит. Он солнечный свет не любит.

Я взлетел по лестнице в один прыжок, лишь бы только оказаться на свету. Пожалуй, я готов почти на все, лишь бы только вновь не очутиться в темном подвале. И госпоже стану служить так истово, как это только возможно. Только бы она не заперла меня здесь!