Пролог · Кофе, круассан и девушка из ниоткуда

Это был не просто кофе — это была церемония. Ритуал, отточенный за два столетия добровольного затворничества до степени совершенства, доступной лишь богам или безумцам. Я не относил себя ни к тем, ни к другим. Я был просто потомком древнего рода, уставшим от бесконечной череды лиц, событий и обязательств, и нашедшим убежище в самом сердце своего личного, тщательно оберегаемого мира.

Процесс приготовления этого напитка был моей медитацией. Свежесмолотые зерна с южных склонов Пылающих гор — их терпкий, чуть дымный аромат для меня был ароматом самой жизни. Вода, которую я приносил на рассвете из источника Лунных дев, что бил ключом в дальней части моего сада — легенды гласили, что в полнолуние она светится изнутри, и это была чистая правда. Медная турка, доставшаяся мне от прабабки Медеи, с выщерблиной на боку от неудачного эксперимента с зельем приворота (говорят, объект ее воздыхания потом три года ходил за ней хвостом, пуская слюни, и в итоге она сама же его и прокляла, чтобы отвязаться). И, наконец, абсолютная, звенящая тишина, которая была для меня такой же важной составляющей, как и сам кофе.

В то утро все было как всегда. Идеально.

Я сидел в любимом кресле у окна — антикварном, обитом выцветшим зеленым бархатом, с высокими подлокотниками, истертыми моими ладонями за десятилетия. Из окна открывался вид на мой сад. Он был моей гордостью и моим наказанием. Вылизанный до последнего листочка, вычищенный до последней травинки, он был похож на гравюру из дорогой книги по ландшафтному дизайну. Ровные дорожки, посыпанные белым мраморным песком, стриженые кусты, подстриженные в форме сказочных зверей, цветы, которые распускались строго по графику, сменяя друг друга в зависимости от времени года. Идеальный порядок. Идеальная скука.

Я наслаждался первой утренней чашкой. Солнце только вставало из-за Клыков Дракона — горной гряды на горизонте, и его первые лучи осторожно, словно боясь спугнуть тишину, окрашивали кроны деревьев в расплавленное золото. В доме пахло ванилью, которую я добавлял в выпечку по воскресеньям, и магической сухой травой, разложенной по углам от моли. Идиллия. Застывшая, как янтарь, вечность.

Идиллия длилась ровно до того момента, когда пространство рядом со мной истончилось.

Это чувство было мне знакомо. Его нельзя было спутать ни с чем. Сначала — едва уловимое давление на барабанные перепонки, как при взлете самолета. Потом — легкое покалывание в кончиках пальцев, словно по коже пробегали крошечные разряды статического электричества. А затем — ощущение, что сама реальность стала тоньше, прозрачнее, как мыльный пузырь, готовый лопнуть от малейшего дуновения.

Я отставил чашку с кофе на столик красного дерева, покрытый тончайшим слоем лака, который я сам наносил каждую осень, и приготовился. Редкие гости в моем мире появлялись именно так, через порталы. Обычно это были посыльные из магической канцелярии с бумагами, требующими моей подписи, — какие-то древние права на владение землей, передача титулов, налоги на использование фамильной магии. Или, что было куда хуже, моя троюродная тетушка Агата, старая карга с неиссякаемой энергией и маниакальным желанием пристроить меня, «молодого человека в самом расцвете сил», к какой-нибудь «очаровательной особе из приличной семьи». Ее визиты всегда заканчивались тем, что я прятался в подвале среди фамильных реликвий и делал вид, что меня нет дома.

Я приготовился к скуке или к раздражению.

Но пространство лопнуло не в прихожей, как было заведено вежливыми гостями, и не в центре защитного круга, как полагалось бы посыльным. Оно разверзлось прямо посреди моей гостиной, в двух шагах от камина, разбрызгивая вокруг серебристые искры, которые гасли, не долетая до ковра, сотканного эльфами триста лет назад для моей прапрабабки в честь ее помолвки.

И из этого разрыва в пространстве вывалилась ОНА.

Сначала я увидел чемодан. Старый, советский, из жесткого коричневого кожзаменителя, с оторванной ручкой, которая была примотана полоской скотча. На боку чемодана красовалась наклейка с надписью «Аэрофлот» и изображением смешного самолетика. Потом я увидел ноги. Девушка, судя по всему, пыталась удержать равновесие, но портал выплюнул её слишком резко. Она цеплялась свободной рукой за воздух, а её длинные ноги в смешных голубых кедах с белой подошвой отчаянно мелькали, пытаясь найти хоть какую-то опору. Один кед, кстати, был развязан, и шнурок болтался, как язык у собаки. А потом я увидел её лицо.

И забыл, как дышать.

Растерянное, злое, с огромными серо-зелеными глазами, в которых плескался самый настоящий ужас, пополам с диким, животным любопытством. Растрепанные рыжие волосы с выгоревшими на солнце прядями торчали в разные стороны. На правой щеке — красный след от подушки, на плече — сползшая лямка простой белой майки. Она была такой… живой. Такой нелепой, такой чужой, такой неправильной в этом идеально выверенном, стерильном, застывшем пространстве моей гостиной. И такой чертовски, до ломоты в зубах, симпатичной.

Мы уставились друг на друга.

В гостиной повисла звенящая пауза. Догорали последние искры портала, втягиваясь обратно в никуда. Где-то за окном глупо, нарушая всю идиллию, чирикнула какая-то птица. И с моей любимой вазы селадонового фарфора эпохи ранних Альдебаранов, которая стояла на журнальном столике, сорвалась и с тишайшим звуком упала на полированную поверхность одна-единственная пылинка. В этой тишине её падение прозвучало как гром.

Девушка часто дышала, её грудь под майкой вздымалась, и она сжимала ручку чемодана так, будто это была единственная ниточка, удерживающая её в реальности. Костяшки её пальцев побелели.

Она открыла рот, чтобы что-то сказать. Я видел, как в её глазах страх сменяется попыткой осмыслить происходящее, а затем — гневом. Она готовилась к атаке. К крику. К истерике.

Я опередил её.

За два столетия я научился одному блестящему приему: если хочешь сбить с толку собеседника, делай то, чего он меньше всего ожидает. Я надел на лицо ту самую маску — маску невозмутимого, слегка утомленного высокомерия, которую оттачивал веками. Маску аристократа, которого не может удивить ничто, даже падение девушки из портала посреди гостиной.

— Кофе будете? — спросил я, лениво кивнув в сторону дымящейся чашки на столике.

Мой голос прозвучал в тишине как удар хлыста. Спокойный, чуть хрипловатый со сна, с нотками снисходительной скуки.

Эффект превзошел все мои самые смелые ожидания.

Она захлопнула рот. Потом снова открыла. Её лицо, и без того выразительное, превратилось в театральную маску, на которой сменяли друг друга все мыслимые эмоции. Шок сменился недоверием. Недоверие — диким, почти оскорбленным возмущением. А возмущение — яростной, обжигающей решимостью. Любой актер местного театра, увидев такую гамму чувств, удавился бы от зависти прямо на месте.

— Что? — выдохнула она. Голос у нее оказался чуть хрипловатым, но звонким. — Какой кофе⁈ Вы кто такой⁈ И где, вообще, мой дом⁈

С каждым словом её голос крепчал, наливаясь силой. Она сделала шаг вперед, полная праведного гнева, и, конечно же, немедленно споткнулась о край того самого эльфийского ковра. Огромная, тяжелая нога, наступившая на нежнейшую вековую шерсть. Ковер, кажется, даже пискнул от возмущения. Девушка взмахнула руками, пытаясь удержать равновесие. Чемодан, который она держала в другой руке, выскользнул из ослабевших пальцев и с оглушительным грохотом рухнул на пол. Его старая, рассохшаяся обшивка жалобно треснула, и из-под крышки что-то посыпалось — кажется, пара носков и какая-то книжка в мягкой обложке.

Я подавил усмешку. Получилось с огромным трудом. Внутри меня что-то дрогнуло, сжалось и сладко заныло.

Она была прекрасна. Абсолютно, катастрофически, восхитительно прекрасна в своей ярости и растерянности. Эта взлохмаченная голова, этот дикий взгляд, этот ужасный чемодан, эти нелепые кеды… Все в ней кричало о хаосе, о жизни, о мире, полном шума, суеты и эмоций. О том, чего я был лишен два столетия.

Я поймал себя на мысли, что не хочу, чтобы это заканчивалось. Не хочу, чтобы она испарилась так же внезапно, как появилась.

Ну вот, соседи и в этом мире достались мне те еще. Демоны их раздери, я ушел в добровольное изгнание в этот мир, в этот дом, чтобы никого не видеть и не слышать. Чтобы наслаждаться тишиной и покоем. А судьба, эта старая насмешница, подкидывает мне девушку с разваливающимся чемоданом прямо в гостиную.

Я медленно поднялся с кресла. Движения мои были плавными, отточенными, как у хищника, вышедшего на охоту. Я поправил полы длинного шелкового халата — темно-вишневого, с золотым шитьем по вороту, доставшегося мне от деда, который, по слухам, носил его на прием к самому императору. Взял со столика свою чашку с кофе, не спеша сделал глоток, наслаждаясь терпким, чуть горьковатым вкусом, и только потом заговорил, не сводя с неё глаз.

— Во-первых, — начал я максимально спокойным тоном, каким обычно разговаривают с буйными пациентами в лечебнице для душевнобольных или с маленькими щенками, которые только что нагадили в хозяйские тапки. — Вы находитесь в моем доме. В моем личном, частном владении, которое находится в моем личном, частном мире. И ваше появление здесь, — я сделал паузу, обводя рукой гостиную, — является вопиющим нарушением не только моих личных границ, но и, смею предположить, базовых законов межмировой этики. А во-вторых, — я позволил себе легкую, чуть насмешливую, как мне казалось, обезоруживающую улыбку, — не желаете ли представиться, прежде чем требовать объяснений и предъявлять права на чужую собственность?

Она вспыхнула. Яркий, ровный румянец залил её щеки, спустился на шею и, кажется, ушел куда-то под майку. Это было завораживающее зрелище. Она выпрямилась, насколько ей позволяла сползшая лямка, одернула ту самую дурацкую майку с надписью, которую я сначала не разглядел. «Моя твоя не понимай», — гласила она. Идиотизм ситуации достиг своего апогея. Она вздернула подбородок и посмотрела на меня с вызовом.

— Я — хозяйка этого дома! — отчеканила она, четко выговаривая каждое слово.

Боги, как же это было сказано! В её голосе звучала такая непоколебимая вера в собственную правоту, такая стальная уверенность, что я на одну безумную секунду даже засомневался, не сошел ли с ума я сам? Может, это я сплю? Может, это я вторгся в её реальность? Может, это мое кресло, моя чашка, мой халат — всё на самом деле её, а я тут самозванец?

Я сделал еще один глоток кофе, смакуя терпкий вкус и наблюдая за ней поверх фарфорового края чашки. Она стояла посреди моей гостиной, в лучах утреннего солнца, с этим чудовищным чемоданом, из которого теперь торчал уголок розового носка, в майке с идиотской надписью, и пылала праведным, искренним гневом.

Она была великолепна. Абсолютно, безнадежно, восхитительно великолепна.

Я мысленно прикинул варианты. Прогнать её силой? Легко. Стереть память? Пара секунд. Отправить обратно, откуда пришла? Тоже не проблема. Но зачем? Скука — это болезнь пострашнее любой магической хвори. А тут такое развлечение само свалилось на голову.

Интересно, сколько она продержится, прежде чем сбежит обратно в свою реальность? День? Два? Неделя? Или, может быть, сломается и попросит помощи?

Я поставил чашку на стол. Четким, уверенным движением.

— Что ж, хозяюшка, — протянул я, вкладывая в это слово максимум возможной иронии, смешанной с ленивой снисходительностью. — Добро пожаловать домой. Располагайтесь. Чувствуйте себя как… ну, вы поняли. Только учтите, горничная сегодня выходная, так что постель придется стелить самой. Вон там, налево по коридору, гостевая спальня. Простыни в шкафу, надеюсь, моль их не тронула.

И я, развернувшись на каблуках, не спеша, с чувством собственного достоинства, которое могло бы позавить любой павлин, направился обратно в свой кабинет. Я мысленно начал досчитывать до десяти.

Один… два… три… четыре…

— Да как вы смеете⁈ — взорвалось у меня за спиной. Её голос звенел от негодования.

Пять. Отлично. Она не сбежала сразу. Она не потеряла сознание. Она вступила в игру.

Я усмехнулся, входя в прохладный полумрак кабинета, заставленного книгами и магическими артефактами.

Скучная, размеренная, идеально выверенная жизнь закончилась в ту самую секунду, когда пространство в моей гостиной истончилось до состояния мыльного пузыря. И, кажется, началось нечто гораздо более интересное, непредсказуемое и, осмелюсь предположить, опасное.

Я подошел к окну, выходящему в сад, и посмотрел на идеальные, стриженые кусты. Впервые за двести лет они показались мне до ужаса скучными.

За моей спиной в гостиной что-то грохнуло — кажется, она пнула свой чемодан, — и раздался полный ярости, но такой живой голос:

— Эй, чучело в халате! Я с тобой не договорила! Немедленно вернись и объясни, что происходит!

Чучело в халате. Меня еще никто так не называл. Я широко улыбнулся своему отражению в оконном стекле.

Нет, определенно, это будет весело.