Глава 23

Кажется, Рейнара я упомянула зря. Шадхару явно не нравится то внимание, которое его друг проявлял ко мне, его подозреваемой.

Но это все мелочи с учетом того, что сейчас чуть не произошло. На меня покушались. Кто-то не случайно, а вполне намеренно. Но лицо… Лицо я не рассмотрела.

Тремор. Я сжимаю кулаки.

Игры кончились — Элис Торн очень сильно мешает. Тем, что вообще существует. Это все по-настоящему. Игры кончились.

— Элис? — на перилах появляется Бродяга. — Ты чего? Тебя шадхар обидел? Укусить его?

Я только сейчас понимаю, что стою посреди огромного холла и дрожу, как осиновый лист.

— Нет, Бродяга, — я горько усмехаюсь, сжимая зубы. — Он меня спас. Опять.

Мне надо… Мне надо встряхнуться, отвлечься и вообще заняться делом. У меня там Бенджи недолеченный, да и шадхар с головной болью.

Я видела это. Трансформация, магия — все это вытягивает из него силы и причиняет боль. И от эфиролитов ему тоже было плохо.

Мигрень. Спазмы.

Конечно, знаний Элис не хватает, чтобы понять, в чем причина. Но как минимум симптомы я могу помочь снять.

— Бродяга, — даю задание я. — Там на обрыве осталась моя корзина с мхом. Принеси ее.

— Я разве в посыльные… — енот собирается возмутиться, но я его перебиваю.

— Спать в коридоре будешь, — указываю на него пальцем, но, как на зло, руки все еще дрожат.

И Бродяга это замечает. Его морда становится серьезной, насколько это возможно для енота.

— Как скажешь, — и он исчезает.

Я иду в лабораторию. Кора белой ивы — природный аспирин. Мята перечная — спазмолитик. И немного той самой «сонной лозы», которая действует как седативное.

Исходные компоненты есть — быстрое лекарство для шадхара будет. Главное, чтобы он не заупрямился, отрицая очевидное.

Ставлю кипятиться воду, а сама растираю в порошок кору ивы. Чем мельче, тем толку будет больше. Напряжение и дрожь потихоньку отступают. Работа помогает и отвлечься, и подумать.

Добавляю в растираемую смесь измельченную сонную лозу и листья мяты.

Когда срываю мяту, с удовольствием замечаю, что многие из оранжерейных растений чувствуют себя намного лучше. Восстановим оранжерею — будет нам счастье.

Нам, в смысле, мне, Марте и Бенджи. Вряд ли Кайан решит остаться.

Я хмурюсь, ловя себя на этой мысли. Молодец я, конечно. То целоваться к шадхару лезу, то думаю, не захочет ли он остаться. О чем я вообще?

Бродяга появляется в лаборатории тогда, когда я уже отделяю жмых от готового отвара. Он плюхает на пол лаборатории корзину. Кажется, он решил мне помочь, и дособрал мох.

— О! А что ты приготовила? Яд для дракона? Пахнет как старый носок Бенджи, — он забирается на стол, несмотря на мой недовольный взгляд. — Правильно! А то что он ходит все и рычит? И хозяйничает тут.

— Это лекарство, — отвечаю я, процеживая темно-бурую жидкость в чашку. — От драконьего упрямства и головной боли. Он нам еще нужен, Бродяга. Без него мы не разберемся во всей ерунде, которая тут происходит.

Промываю кипятком несколько кустиков мха — без обработки его тоже нельзя использовать. Природный антисептик — это хорошо, но если занести грязь, только вреда больше.

Бенджи я нахожу в кухне. Он тут же подскакивает и собирается сбегать, но я не отпускаю, пока не приматываю чистой тряпицей мох к ране. Паренек краснеет, особенно, когда я пальцами случайно касаюсь его ладони, бормочет слова благодарности и все же ретируется с кухни.

Поместье уже тонет в густых поздних сумерках, и я поднимаюсь к себе, чтобы взять эфиролитовую лампу. Кажется, это мой любимый предмет в доме, особенно ночью. Если разберусь с налогами и долгами, непременно куплю еще таких ламп. И вообще надо бы поинтересоваться, какие изобретения на эфиролитах тут есть.

Еще беру журнал матери Элис, чтобы почитать за чашечкой кофе — Рейнар как раз привез вчера зерен.

Когда я спускаюсь обратно, я понимаю, что в кухне больше не одна. У стола, спиной ко мне, сидит Кайан.

Он опустил голову на руки и, кажется, не замечает меня. Я замираю на пороге. Сейчас он не выглядит как грозный Главный шадхар. Сейчас он просто уставший, измученный человек.

— Я слышу, как вы дышите, Элис, — глухо произносит он, не поднимая головы.

Вздыхаю: бесполезно прятаться и уходить. Да и не для того я здесь. Я делаю шаг вперед, ставя лампу на рабочий стол, чтобы она не мешала Кайану светом.

— Я приготовила для вас это, — я протягиваю ему пузырек с отваром. — Должно стать лучше.

— Быстродействующий яд? — слабая усмешка касается его губ.

— Не дождетесь, — поддерживаю его сарказм я. — Кто меня спасать тогда будет?

Он смотрит на темную жидкость, потом на меня. В его взгляде нет привычного холода или насмешки.

Он берет пузырек. Его пальцы касаются моих, и я снова чувствую этот разряд тока. Воспоминание о коротком, но очень ярком поцелуе вспыхивают так, что кажется, это произошло только сейчас.

Кайан делает глоток, морщится от горечи, но выпивает все до дна.

— Гадость, — констатирует он, ставя пузырек на стол. — Но… спасибо.

— Обращайтесь, — я слабо улыбаюсь. — У меня еще много рецептов от головной боли.

Он смотрит на меня долгим, нечитаемым взглядом.

— Боюсь, Элис, вы — моя главная головная боль, — произносит он.

Я позволяю себе посмеяться.

— Вы, знаете ли, тоже не идеальны. Кофе будете?

* * *

Кайан смотрит на меня с таким выражением, словно я предложила ему съесть живого Бродягу.

— Кофе, — повторяет он, и интонация его звучит так, будто это слово он пробует на прочность. — Вы серьезно?

— Да. Он усиливает био… Кхе-кхе…

Я делаю вид, что закашлялась, потому как только что чуть не выдала шадхару лекцию о том, как кофеин увеличивает биодоступность салицилатов и усиливает обезболивающее действие. Вряд ли Элис могла это знать, и тем более вряд ли Кайан что-то из этого бы понял. Неубедительно.

— Он тоже спасает от мигрени, — продолжаю я. — Но не всех. Тем, кто вредничает и язвит — не помогает.

— То есть вам тоже бесполезно его пить при головной боли?

Я фыркаю и отхожу к полке, куда Марта поставила баночку с зернами.

— Да ладно вам, шадхар, — снимая крышку, говорю я. — Неужели вы не чувствуете, какой запах? У Рейнара явно хороший вкус. Кофе очень ароматный.

— Рейнар вообще молодец, — выплевывает недовольно шадхар, но с места не двигается, не уходит, дверями не хлопает.

Я расцениваю это как согласие. Перемалываю зерна в небольшой мельнице и засыпаю в джезву. Это словечко всплывает из памяти Элис, сама бы я назвала эту штуку туркой. Заливаю все кипяченой водой комнатной температуры — ну не рискну я делать кофе из водопроводной воды тут.

Я слышу, как Кайан чуть выпрямляется, когда по кухне расплывается запах кофе.

— Как голова? — спрашиваю я не оборачиваясь.

— Терпимо.

— Значит, немного лучше? — уточняю я.

Молчание. Потом — неохотно:

— Немного.

Я улыбаюсь в сторону огня. Жду, пока поднимется первая пенка, снимаю, даю осесть. Снова на огонь. Этот ритуал неожиданно успокаивает, словно вычеркивает из головы все: обрыв, когти, скользкие камни, его губы.

Нет. Не вычеркивает.

Я разливаю кофе. Себе — с большой щедростью добавляю молоко из маленького кувшинчика и три ложки сахара. Перемешиваю. Ему — ставлю чашку без всего. Потому что для результата нужно именно так. Ну и что-то мне подсказывает, что Кайан пьет именно так.

Кайан смотрит на чашку. Потом на мою. Потом снова на свою.

— Вы будете это пить? — спрашивает шадхар, косясь на мой кофе.

— Да, — невозмутимо отпиваю из чашки. — Вам сделать так же?

— И испортить напиток? — Кайан придвигает к себе чашку, и я замечаю, с каким выражением лица он вдыхает аромат.

Как будто это — лучшее, что он нюхал за всю свою жизнь. Он делает глоток.

Пауза. Прикрытые глаза.

У шадхара темные длинные ресницы. Всегда завидовала мужикам: то, что нам приходится подчеркивать тушью, им дано он рождения.

Морщинка, уже привычная мне, между его бровей разгладилась — настой явно начал действовать. Кайану должно стать легче. Может, будет менее вредным?

— Улучшать, вы хотели сказать? — я решаю еще немного с ним поспорить. Интересно же.

— Портить, — повторяет шадхар, открывая глаза. — То, что вы там приготовили, к кофе отношения не имеет.

— Так же как то, что вы пьете, не имеет отношения к удовольствию, — я не удерживаюсь и смотрю на него поверх своей чашки.

В глазах Кайана — что-то похожее на искру. Не драконье золото, нет. Просто живое, почти человеческое.

— Удовольствие — непозволительная роскошь для шадхара, — говорит он.

— А кофе — это необходимость, — отвечаю я. — Как и настой, который я вам приготовила. Вы не можете не признать, что вам после него стало легче. Головную боль нельзя терпеть.

— Вы ставите диагнозы так же уверенно, как накладываете повязки, — замечает шадхар.

— Это потому что я права в обоих случаях.

Он снова делает глоток. Смотрит в огонь. Молчит, но молчание это другое — без привычного колючего напряжения. Просто тишина двух людей, которым, кажется, не обязательно говорить.

И это греет душу. Кажется, что стол, который разделяет нас, стал короче. Что стоит нам протянуть друг у другу руки, и мы сможем коснуться кончиками пальцев.

Но страшно — что будет, когда между нами сломается лед привычного противостояния? Нужно ли это?

— Вы молодец, неара Торн, — вставая, произносит шадхар. — И спасибо.

В этот момент я сама еле могу поднять челюсть с пола, поэтому не успеваю ничего ответить Кайану, когда он покидает кухню.

Я еще некоторое время смотрю на тлеющие угли в печи, а потом возвращаюсь в спальню. Снова привычный ритуал: подбросить дрова в камин, умыться, проверить, что Бродяга уже устроился у меня в ногах.

— Хватит толкаться!

— Подвинься, мне даже лечь некуда!

— Вот нечего было шадхара защищать, спал бы сейчас там!

И, наконец, залезть под два одеяла.

Журнал матери Элис оставляю рядом с горящей лампой. Почитаю утром.

Несмотря на все переживания дня и кучу мыслей, клубящихся в голове, засыпаю быстро и без сновидений.

Из оранжереи доносится стук молотка и время от времени бормотание Бенджи. Он сделал все, что приказывал шадхар и уже позаботился об Ониксе. Кстати, сам Кайан оседлал сам коня и уехал куда-то, приказав на улицу без него даже носа не высовывать.

Нового снега не выпало, чистить дорожки было не нужно, поэтому Бенджи решил не тратить время впустую. Он взял инструменты и осмотрел основные проблемы, отметив для себя, с чего начать.

Я попросила его не рисковать и быть аккуратнее, тем более что рука еще не зажила. Но парень отмахнулся.

Так что я теперь регулярно прислушиваюсь, а иногда и заглядываю в оранжерею, чтобы убедиться, что все хорошо. Но сама продолжаю разбираться с лабораторией. Мне нужен чистый перегонный куб, а без вложений сил его не получить.

Поэтому я очищаю змеевик уксусом, соскребаю со стенок пленку масел и ставлю кипятиться со щелоком из золы. Небыстро, но должно быть эффективно, иначе все старания бессмысленны.

А пока это все кипит, я сажусь с журналом матери Элис. Глаза скользят по знакомым и незнакомым рецептам, в которых половина ингредиентов подобраны в соотношении «на глаз». Безобразие.

Но взгляд цепляется за пометку на полях:

'Третий флакон наперстянки. Спрашивала Марту — говорит, не брала. Сама тоже не трогала. Точно помню, что флакон был почти полный. Исчез".

Дата. Три недели до смерти матери.

«Снова проверила. Флакона нет вовсе. Кто-то взял. Или я схожу с ума от усталости».

Последняя запись о наперстянке.

Наперстянка. В больших дозах — яд. Дигиталис. Симптомы отравления очень похожи на сердечную недостаточность. И это могло бы объяснить, как у сравнительно молодой и работоспособной женщины могло внезапно остановиться сердце.

Я аккуратно закрываю журнал, кладу ладонь сверху, как будто боюсь, что эти строчки выскользнут и растворятся в воздухе. Сижу, глядя перед собой.

Эти записи — не доказательство. Только подозрение. Мне нужно что-то более серьезное.

Смотрю на последнюю пометку о наперстянке в журнале — за пару дней до смерти. Крауг точно знал, как постепенно сводить в могилу мать Элис. И делал это методично. Но тут… больше было похоже на острое отравление большой дозой.

Я выхожу в кабинет. Кайана нет. На столе — идеальный порядок, и мне придется постараться сделать так, чтобы он не заметил, что я что-то искала в документах.

Тут — документы на землю, отчеты, налоги… Все с гербовой печатью — не то.

В другой стопке — счета, которые вела мама. Тоже не то.

А вот третья — расписки Крауга. Я аккуратно перекладываю их, рассматривая даты. Шорох бумаги кажется мне грохотом. Или это так грохочет мое сердце?

— Ищете что-то конкретное, неара Торн? — раздается за спиной тихий, вкрадчивый голос. — Или просто решили проверить, насколько велико мое терпение?

* * *

Я замираю. Сердце подскакивает к горлу. Медленно поворачиваюсь.

Кайан стоит в дверях, прислонившись плечом к косяку. Он не выглядит злым. Он выглядит… опасным.

— Вы не запрещали трогать документы, шадхар Рад’Исент, — голос чуть дрожит.

Но это правда: выходить за пределы поместья — запрещал, ходить в оранжерею — запрещал, трогать документы, которые, по сути, мои, — нет.

— Но до этого вы и не стремились ознакомиться с ними. Что-то изменилось? Или их нужно было просмотреть именно в мое отсутствие?

Кайан отталкивается от косяка и делает шаг ко мне.

— А вам обязательно в каждом моем действии видеть подозрительные намерения? Еще скажите, что я заставила вас уехать с утра, — я откладываю документ, который держала в руках.

Шадхар оказывается прямо передо мной, глядя сверху вниз по своему обыкновению. Сердце пускается в галоп, а ощущения обостряются. Запах, жар, мурашки.

— Хочу напомнить, что вы все еще под следствием, — с легкой хрипотцой произносит Кайан. — Подозреваемая.

Игра слов. Но даже если в первый момент в его голосе я слышала угрозу, то теперь вижу, что все это больше напускное. Настороженность, выработанная годами, и недоверие, оставленное какой-то раной предательства — он как-то об этом упоминал.

Кайан не верит, что я причастна к контрабанде, даже если сам хочет себя в этом убедить.

Если бы у него была цель от меня избавиться — он бы не спасал меня как минимум три раза, а если бы хотел посадить — воспользовался бы найденными эфиролитами. Но вот она я, все еще живая и все еще в относительной свободе.

И теперь была моя очередь помочь шадхару.

Я достаю из кармана журнал матери Элис и поднимаю его так, что он оказывается между мной и Кайаном. Как щит. Как преграда, которая хоть немного отвлекает от ощущений, возникающих, когда этот невыносимый шадхар оказывается слишком близко.

— Я… я нашла кое-что, — произношу я. — В журнале матери.

— Надеюсь, там действительно что-то важное и оправдывающее вас.

Кайан смотрит на меня долгим, тяжёлым взглядом. Я не опускаю глаз.

— В журнале матери есть записи об исчезновении наперстянки, — говорю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Несколько раз. Она списывала на свою забывчивость и рассеянность. Марта говорила, что не брала.

Пауза. Он все понимает, его глаза сужаются, ткань кителя натягивается на плечах.

— Наперстянка, — произносит Кайан, и в его голосе нет вопроса.

— Да. — Я кладу ладонь на журнал. — Симптомы больного сердца. Молодая, работоспособная женщина, которая сама себя лечила — и вдруг умирает. Мама списывала это на наследственность.

Шадхар качает головой и забирает у меня из рук журнал. Открывает, быстро пролистывает страницы. Молчит.

— Дата последней записи, — говорю я, — почти накануне смерти.

— Крауг… — цедит сквозь зубы Кайан.

Киваю.

— Практически невозможно доказать, — продолжает он.

— Я знаю, — соглашаюсь я, потому что спорить сейчас бессмысленно, а главное — бесполезно. — Поэтому я и смотрела расписки Крауга. Если бы я нашла…

— Крупный проигрыш накануне, — продолжает за меня шадхар.

Мы смотрим друг другу в глаза, как будто разговариваем без слов. Он понимает меня, я понимаю его. Мне это даже нравится.

Кайан кладет журнал на стол и берет часть стопки расписок. Я тоже тянусь к ней. Шадхар выгибает бровь. Я не отвожу взгляда.

— Садитесь уже, — произносит он без выражения. — Раз взялись.

Едва сдерживаю улыбку, которая сама собой появляется на лице. Наконец-то это не просто «сидите смирно и не дергайтесь». Это принятие меня.

Я сажусь, придвигаю к себе стопку и начинаю работать. Некоторое время слышны только шорох бумаги и треск дров в камине.

И тут на столе появляется Бродяга. Прямо между двумя стопками расписок, с пирожком в лапах.

Шадхар ругается себе под нос.

— Я пришел помогать! — объявляет енот. — Где тут что надо найти?

— Совесть тебе нужно найти, — отвечаю я.

— Можно. А зачем? — откусив пирожок, спрашивает Бродяга.

— Чтоб воротником не стать, — подает голос Кайан.

— Молчу, работаю, — отвечает енот и деловито вытаскивает откуда-то снизу стопки бумагу и начинает ее нюхать.

Громко так, чуть пофыркивая. От испачканных маслом пальцев зверька на бумаге начинают расплываться жирные пятна.

— Что ты делаешь? — не выдерживаю я.

— Проверяю на яды, — объясняет енот.

Кайан смотрит на него с таким выражением лица, будто прикидывает, успеет ли выбросить енота в окно раньше, чем тот испортит еще один документ.

— Положи бумагу, — произносит шадхар тоном, которым, наверное, останавливают наступление противника.

— Уже? — обижается Бродяга. — Я только начал!

— И уже закончил, — твердо говорю я, выдергивая бумагу из лап енота.

Пауза. Зверек смотрит на бумагу. Потом на пирожок. Потом снова на бумагу с масляными пятнами.

— Марта послала напомнить, что скоро обед, — наконец, переходит к делу Бродяга. — Сделал дело — гуляй смело.

И исчезает. Поговорки везде одинаковые. Впрочем, как и еноты, умеющие навести беспорядок. В глазах шадхара мелькает что-то, что у другого человека я бы назвала искрой веселья. Неужели веселиться он тоже умеет?

Я рассматриваю бумагу. Необычная: слишком белая, но как будто неаккуратно оторванная. На оставшейся где-то части должен был быть какой-то вензель — здесь остался лишь небольшой завиток.

— Что это? — спрашивает шадхар, протягивая руку к документу.

— Список продуктов: морковь, лук, пшено… специи. Ничего особенного, — говорю я, передавая бумагу Кайану.

— Ничего. Кроме того, на чем этот список написан, — усмехается шадхар.

И именно в эту секунду из оранжереи доносится такой грохот, будто туда обрушилась половина крыши.

А за ним — треск. Звон стекла. Тишина.