Глава 51

Перед глазами плывет. Несколько мгновений я продолжаю стоять, вцепившись в перила. Наверное, жду, что Кайан все-таки обернется, встретится со мной взглядом и даст понять, что его ответ означает совсем не то, что я услышала.

Он не оборачивается.

Из боковой двери выходит Бенджи, за ним — Марта. Конюх застывает как вкопанный при виде незваных гостей, а экономка останавливается у него за спиной и прижимает ладонь к груди.

— Ноар Рад’Исент, передайте шадхару МакХоллсу все материалы дела, — продолжает человек со свитком. — До особого распоряжения Совета вам запрещено вмешиваться в ход расследования.

Кайан ведет плечом, но больше ничем не выдает недовольства.

— Все в кабинете. Протоколы допросов лежат в верхнем ящике стола, заключения мастеров — в папке на полке.

МакХоллс, высокий и широкоплечий, с длинными седыми волосами, гладко убранными в хвост, подходит к нему. Несколько мгновений они смотрят друг на друга. МакХоллс будто ждет чего-то еще, словно одного решения Совета недостаточно, чтобы Кайан действительно отдал ему дело.

— Не думал, что когда-нибудь увижу, как вы добровольно расстаетесь с полномочиями.

— Не путайте добровольность со способностью понимать приказы, — холодно отвечает Кайан.

— Кажется, с этим навыком у вас есть определенные проблемы.

По выражению лица МакХоллса я понимаю: он знает о том, что произошло в деревне. Возможно, именно поэтому Совет выбрал его. Человека, который ни при каких обстоятельствах не усомнится в приказе.

— Зато вы всегда исполняете распоряжения с большим усердием, — произносит Кайан.

В его голосе появляется знакомая сталь, плечи напрягаются, но сам он не двигается с места. И, что хуже всего, не оборачивается, хотя я точно знаю: он слышит меня. Он всегда меня слышит.

МакХоллс лишь качает головой.

— Надеюсь, ваши доказательства не опираются исключительно на интуицию?

— Надеюсь, вам хватит кругозора и логики, чтобы понять, что именно они доказывают.

Человек со свитком кашляет, напоминая, что Совет требует не обмена любезностями, а выдворения главного шадхара.

— Ноар Рад’Исент, вам надлежит немедленно покинуть Блан-на-Кар, — говорит он.

— Я слышал, — кивает Кайан. — Мне будет нужно несколько минут, чтобы собрать вещи.

Они снова смотрят друг на друга, и я почти чувствую, как между ними искрит воздух. Наконец МакХоллс делает едва заметный знак одному из сопровождающих.

— У вас четверть часа, ноар Рад’Исент.

Кайан наконец оборачивается. Его взгляд встречается с моим, и у меня вышибает воздух из легких: в нем нет ни сожаления, ни раскаяния. Будто все происходящее правильно. Будто именно так и должно быть.

Чтобы подняться по лестнице, ему приходится пройти рядом со мной. Кайан лишь отступает на полшага, чтобы не задеть меня плечом, и продолжает подниматься.

— Кайан, — тихо зову я, оборачиваясь ему вслед.

Он даже не останавливается. Проходит дальше и скрывается в коридоре второго этажа.

Я срываюсь с места следом. Как минимум объяснений я достойна, раз уж он не попытался защитить ни меня, ни себя, ни нас, в конце концов!

— Неара Торн, останьтесь в холле, — летит мне вслед приказ МакХоллса. — Я запрещаю вам разговаривать с ноаром Рад’Исентом.

Останавливаюсь и оборачиваюсь.

— Вряд ли за пятнадцать минут мы успеем сказать друг другу что-то, чего не успели до этого. У нас же связь, компрометирующая беспристрастность шадхара, — бросаю я.

— Вы находитесь под следствием, — жестче произносит МакХоллс. — Вам придется подчиняться моим распоряжениям.

Не знаю, чего в его лице больше: природной надменности или уверенности в моей виновности. Во всяком случае, сомнений там нет.

— Вот как прочитаете хотя бы что-то из материалов ноара Рад’Исента, тогда и будете распоряжаться, — отвечаю я и иду дальше вверх по лестнице.

Дверь комнаты Кайана открыта почти настежь. Я вхожу и на мгновение останавливаюсь на пороге.

Здесь до сих пор пахнет нашей ночью, но кровать уже идеально заправлена, а Кайан уверенными движениями укладывает свои немногочисленные вещи в дорожную сумку. Рубашка. Свернутые брюки. Ремень с оружием. Он складывает вещи так, словно отправляется по делам и собирается вернуться через несколько дней.

— Тебе действительно нечего мне сказать?

Колючий ком в горле мешает говорить, но Кайан, кажется, этого не замечает.

— Все необходимое сказали представители Совета, — его голос звучит ровно. Холодно.

Так он говорил со мной в экипаже, пока мы ехали в Блан-на-Кар. Когда подозревал и не доверял ни одному моему слову.

— Я спрашиваю не о Совете. Я спрашиваю, что можешь сказать мне ты, — подхожу ближе, ожидая, что наедине он прекратит разыгрывать этот спектакль. — Посмотри на меня.

Его пальцы на мгновение замирают на застежке сумки. Потом Кайан выпрямляется. Радужку заливает золото, зрачки сужены в вертикальные щели, но лицо остается непроницаемым.

— Почему ты не сказал, что ничего не было? — спрашиваю я. — Почему не соврал? Они бы не смогли ничего доказать.

По его скулам проходят желваки. Кайан бросает взгляд за мое плечо, а потом снова смотрит на меня.

— Я не собираюсь усугублять дело ложью.

Кайан опускается на колено возле сундука, достает сменные сапоги и ставит рядом с сумкой. Спорить с его спиной оказывается еще унизительнее, чем смотреть в это чужое лицо.

— Ты просто так сдаешься? После всего, что говорил мне ночью? — вырывается у меня.

Он не отвечает сразу. Подходит к столику, берет пузырек с каплями золотолиста и проверяет пробку, прежде чем убрать лекарство в боковой карман сумки.

Легкие сжимает в тугой узел так сильно, что я не могу вдохнуть. Я пытаюсь справиться со всеми чувствами, которые накатывают на меня, как цунами, но никак не могу.

— А еще я просил тебя довериться мне, — произносит он очень тихо, проходя мимо меня.

Я хватаю лежащие на краю кровати перчатки и швыряю в него. Он успевает обернуться и ловит их возле самого лица.

— Ты их забыл, — шиплю я. — Возможно, как и свои обещания.

— Благодарю.

Хочется ударить его. Не перчатками и не словами — по-настоящему, чтобы хотя бы на миг разрушить это ледяное спокойствие. Вместо этого я застываю, как окаменевшая статуя, и смотрю на то, как Кайан выходит из комнаты.

В дверном проеме я успеваю заметить МакХоллса, поэтому мгновенно оказываюсь у двери и захлопываю ее перед его носом. Несколько мгновений снаружи ничего не слышно. Затем половицы скрипят под удаляющимися шагами.

Прислоняюсь спиной к дереву и медленно сползаю по ней на пол. Стискиваю зубы, зажимаю рот ладонью, но всхлипы все равно прорываются, раздирая грудь.

— Мне догнать его и укусить? — рядом возникает пушистая тушка Бродяги.

Я смаргиваю выступившие слезы и притягиваю енота к себе, прижимая к груди.

— Очень сильно, — шепчу я.

* * *

Бродяга возмущенно сопит мне в шею, но потом кладет лапу на щеку.

— Могу укусить два раза. Чтобы наверняка.

Я чувствую горячие следы от слез на щеках и не могу вымолвить ни слова. Только стараюсь дышать, чтобы успокоиться.

— Где Рейнар? — сипло спрашиваю я, хотя уже предполагаю ответ.

— Уехал еще до рассвета, — отвечает Бродяга. — Тогда же, когда шадхар перенес тебя.

Все с ними ясно. В дверь раздается отрывистый стук.

— Неара Торн, вы должны вернуться в свою комнату, — произносит МакХоллс. — Я обязан обыскать эту комнату.

Мысль о том, что новый шадхар будет осматривать комнату, в которой мы всего несколько часов назад занимались любовью с Кайаном, бесит меня настолько, что я, выпустив из рук Бродягу, вскакиваю на ноги. Стерев со щек ладонями слезы, я распахиваю дверь.

— Шадхар Рад’Исент забрал все свои вещи с собой, — жестко говорю я. — Если вы хотите его в чем-то обвинить, настоятельно советую догнать его и обыскать.

— Я теперь веду ваше дело и обязан удостовериться…

— Обыскивать личные покои Главного шадхара — значит, усомниться в его верности Совету, поставить под вопрос решение Совета сделать ноара Рад’Исента Главным шадхаром, — продолжаю я.

— Поверьте, он прекрасно сам с этим справился, — на лице МакХоллса впервые появляется какая-то эмоция. Усмешка.

— Да, но между вами и Главным шадхаром весьма натянутые отношения. Поэтому сначала найдите хотя бы одного человека, который своими глазами увидит и подтвердит, что именно вы здесь обнаружили.

Усмешка исчезает.

— В доме достаточно свидетелей, — говорит шадхар.

— Моя экономка, мой конюх и мой енот? — я киваю на Бродягу. — Очень независимые люди. Особенно енот.

— Енот? — переспрашивает новый шадхар, переводя взгляд на зверька.

— Если не боишься, что укушу, — невинно продемонстрировав зубы, замечает тот.

— Занятно, — поднимает бровь МакХоллс.

— Занятно, что вы распоряжаетесь, не познакомившись с делом, — я делаю три шага вперед, оттесняя шадхара.

— Я ознакомился в городе, — возражает он.

— Это значит, что вы не знаете совсем ничего, — я закрываю за собой дверь. — Если вы сюда зайдете, я заявлю, что вы пытались сфальсифицировать улики.

— Учитывая ваши отношения с ноаром Рад’Исентом и внимание к делу… Вряд ли мои слова просто так оставят без внимания, даже если не поверят, — говорю я. — А пятно на репутации… Вам нужно?

Лицо МакХоллса застывает. Он смотрит на меня долго и тяжело.

— Идите в свою комнату. Я запрещаю вам выходить из нее, — распоряжается он. — Еду вам будет приносить экономка. До появления независимых свидетелей в покои шадхара Рад’Исента никто не войдет. Включая вас.

Он ставит на дверь запирающее плетение. Я с демонстративно прямой спиной захожу в соседнюю комнату.

Кровать не заправлена. Догорает камин. На полу — полосы света из окна. Все, как было утром. И совсем не так.

Я отрезана от своей отдушины, в которой могла зарыться и успокоить нервы. Мое дело ведет тот, кто всем видом показывает, что намерен быстрее доказать мою вину. Но хуже всего — тот, кому я доверяла больше, чем себе, просто ушел, ничего не объяснив. И именно это я никак не могу выбросить из головы.

Несколько мгновений я стою посреди комнаты, прислушиваясь к удаляющимся шагам. Затем подхожу к двери и дергаю ручку, хотя прекрасно знаю, что она не откроется.

Кайан сказал, что всегда будет рядом.

Я отхожу от двери и обхватываю себя руками. Звучит… очень неправдиво, учитывая, что он уехал из поместья. Чувствую себя героиней дешевой мелодрамы. Бред. Мне надо собраться.

Чтобы занять руки, начинаю переставлять мебель. Стол — ближе к камину, стул и кресло — рядом. Тумбу у кровати перенести на другую сторону. Сдвину ли я туалетный столик? Я уже начинаю придумывать, как мне его поднять, когда нахожу на нем сложенный листок бумаги.

Кайан?

Но нет. Это оказывается почерк Рейнара.

«Я знаю, что Коготь может быть упрямым придурком. В такие моменты даже я не могу его переспорить. — Я читаю, а в голове звучит голос де Вольфа. — Если он сделает тебе больно, просто знай: арканы любят только раз в жизни».

И что я должна с этим знанием делать? Особенно сейчас, когда Кайана рядом нет.

За окном плещется Стальное море, огромное облако медленно наплывает на солнце, и сразу становится по-зимнему сумрачно. Прямо как на душе сейчас.

Я начинаю ходить туда-сюда, пытаясь сообразить, что же мне теперь делать. Не могу сидеть сложа руки — так совсем изведусь и умом тронусь. Только вот план не придумывается, и это начинает откровенно бесить.

Распахиваю створку и высовываюсь наружу, придерживая волосы, которые ветер тут же бросает в лицо. Сбегать этим путем — идиотизм чистой воды. Под окном — отвесная стена, уходящая к воде, и белая пена далеко внизу. Самое вероятное, что может произойти — это я, распластанная на камнях.

— Элис! Да что же вы⁈ — раздается внезапный возглас от двери.

Я вздрагиваю и, покачнувшись, хватаюсь за подоконник.

— Что?

— Вы же не решили?.. — Марта взволнованно смотрит на меня, а ее пальцы так сжимают ручки подноса, что костяшки белеют.

Качаю головой и закрываю створки. Хватит, и так в комнате холодно стало. Да и в мыслях, кажется, чуть проветрилось.

— Нет, конечно, — я забираю у нее поднос и ставлю на столик у кресла. — У меня и так уже вторая жизнь. Я не уверена, что мне дадут третий шанс.

Марта с облегчением выдыхает и присаживается на стул, который я ей пододвигаю.

— Как же все не вовремя, — Марта расправляет складки на фартуке. — Но, может, не стоит сразу думать о ноаре Рад’Исенте самое плохое?

Я отворачиваюсь к столику и снимаю крышку с тарелки. От каши поднимается пар, рядом лежат хлеб, сыр и два вареных яйца. Заставляю себя взять ложку.

— Он уехал и ничего не объяснил, — отвечаю я. — Я не думаю о нем плохо, просто не могу. Но это как минимум несправедливо.

— Но он же не мог пойти против Совета? — Она смотрит на меня так, словно ответ очевиден. — Его бы тогда сразу арестовали. Неужели это было бы лучше?

— Я имею право знать, что происходит в этом доме, с моей жизнью, — поднимаю глаза и пристально смотрю на Марту.

— А когда он должен был это сказать? Наедине в комнате, за дверью которой стоял другой аркан? Вы сами говорили, что ноар Рад’Исент слышит почти все, что происходит в доме. Почему МакХоллс должен слышать хуже?

Я поджимаю губы. Понимаю, что мне сейчас просто больно, и мозг просто отказывается принимать какие-то поравдания. Марта подается ко мне и накрывает мою руку ладонью.

— Я не знаю, почему он так поступил. Но я видела его рядом с вами, Элис. Видела, как он смотрел, когда вы отворачивались, как едва не погиб, защищая вас, и как позволил вам лечить себя, хотя никого прежде к себе не подпускал. Не верю, что все это исчезло за одну ночь.

Арканы любят только раз в жизни. Прекрасно. Только почему от этой единственной любви сейчас так больно?

— Иногда человек причиняет боль именно потому, что уверен: так будет лучше, — продолжаю Марта. — Это не делает его правым. Но и не значит, что ему все равно.

Я осторожно высвобождаю руку.

— Марта, мне нужно знать, что происходит в доме.

По лицу Марты видно, что она хочет сказать еще что-то о Кайане, но решает не спорить со мной.

— МакХоллс дал мне ключ только на время, чтобы я принесла вам завтрак. Велел после завтрака снова закрыть и сразу вернуть ключ ему.

Она достает из кармана фартука большой железный ключ и кладет на стол рядом с подносом.

— Кто и где сейчас?

— Я стараюсь оставаться на кухне. Бенджи хотел поработать в оранжерее, но МакХоллс отослал его и запретил приближаться туда, поэтому теперь он переживает рядом со мной. Бродяга… там, где ему хочется быть. Этому новый шадхар пытался что-то приказать, да только какой с енота спрос?

Я невольно улыбаюсь. Хоть у кого-то не меняются привычки со сменой шадхара.

— А люди, которые приехали вместе с МакХоллсом?

— Уехали. Тот господин со свитком и остальные покинули поместье почти сразу после ноара Рад’Исента. А больше никого в поместье и нет. Только МакХоллс сидит с бумагами в кабинете.

Я забываю о завтраке. МакХоллс приехал по жалобе Крауга, отстранил Кайана, изолировал меня и запретил заходить в оранжерею. Много совпадений. Слишком.

Мой взгляд падает на ключ. В голове одна за другой начинают соединяться разрозненные мысли: пустое поместье, МакХоллс в кабинете, тоннель под оранжереей, дверь у горячих источников, винный подвал, который запирается снаружи и Бродяга, который умеет перемещаться по поместью так, что не поймаешь.

— Сколько времени он дал вам на завтрак? — спрашиваю я.

— Около получаса. А что?

Я придвигаю к себе тарелку.

— У меня есть план.

* * *

К вечеру я успеваю устать от навязчивых мыслей о Кайане, которые отказываются покидать мою голову, от переживаний о том, когда сегодня будет вечерний отлив, и успеем ли мы все сделать до него. Успеваю извести себя бессильной злостью на МакХоллса, который не потрудился разобраться в деле, прежде чем закрыть меня в спальне. Причем явно же из-за личных счетов с Кайаном.

Мне не помогают отвлечься ни книги, ни старый журнал матери Элис, который остался у меня. Еда кажется безвкусной, а день неприлично длинным.

Благодаря Бродяге я знаю, что МакХоллс действительно провел весь день за изучением документов, оранжереи и подпола. А еще в бесполезных попытках поймать за шкирку говорящего енота.

Но никого, кроме него, из охраны в доме нет, поэтому я все больше убеждаюсь, что все выглядит так, словно он намеренно оставляет Краугу и его людям свободный доступ к поместью. А, значит, он точно не на моей стороне.

Марта приходит ко мне еще два раза — чтобы подать обед и ужин, каждый раз возвращая ключ МакХоллсу, чтобы усыпить его бдительность. А в остальное время собирает в котомку к хлеб, сыр, теплые вещи и все деньги, которые хранятся в доме.

Вряд ли нам действительно потребуется еда, но если что-то пойдет не по плану — лучше иметь запасы. Мы собираемся выйти через тоннель к горячим источникам, добраться до дороги и попытаться найти Рейнара раньше, чем нас начнут искать.

Главное, что нас ограничивает — это время. Успеть все найти и сбежать.

Марта намеренно не зажигает нигде свечи, ссылаясь на стесненные условия нашей семьи (и шадхару совсем необязательно знать, что Рейнар, ворча, что у нас темно, как в одном месте, снабдил нас свечами года на два). Поэтому после заката дом быстро погружается в темноту.

Я сижу возле остывающего камина и смотрю на дверь. Время тянется так медленно, что начинает казаться: что-то пошло не так. МакХоллс заметил подготовку, запер Марту и Бенджи или поймал Бродягу прежде, чем тот успел добраться до ключа.

Но в один прекрасный момент снизу доносится грохот и раздраженный голос шадхара. Я приникаю ухом к двери. Слышно плохо, но енот старательно делает шум громче.

— На опыты сдам! — грозит МакХоллс.

— Один на воротник обещал сдать — не вышло!

— Отдай печать! — кажется, я слышу быстрые шаги.

Ну, Бродяга… Поиздеваться над шадхаром решил?

— Отбери!

Кажется, снова слышится грохот и взвизг енота.

— Отобрал! — в голосе МакХоллса слышится торжество.

— Гад белобрысый! — кричит енот.

Я уже пугаюсь, что ему за эти слова достанется, но тут раздается возглас Бенжди:

— Ноар МакХоллс! Там! Там!

Я даже красочно представляю, как Бенджи машет руками и делает вид, что не может подобрать слов и нормально объяснить.

— Не мельтеши! Говори четко! — злится аркан.

— Там в винном погребе! В одной из бочек!

— Что там?

— Камни!

Бенджи все делает так, как мы договорились с Мартой. Выигрывает нам время.

Наступает тишина. Теперь главное, чтобы МакХоллс повелся, и не испортил наш план.

Моей юбки что-то касается, и я даже вздрагиваю, потом понимаю, что это Бродяга. Прижимаю руку к груди, пытаясь отдышаться, и присаживаюсь на корточки.

— Не мог без шума? — усмехаюсь я.

— Надо было его отвлечь. Он печать-то забрал, а ключик… — енот протянул мне лапку и разжал пальчики. — Ключик-то вот он.

Прикрываю ладошкой рот, чтобы не рассмеяться вслух.

— Ну ты и хитрюга, — говорю ему.

— А ты думала, легко у Марты что-то из кухни вкусненькое стащить?

— Вот значит, как ты натренировался, — я качаю головой. — Хорошо, это останется между нами. А сейчас давай к Марте, ждите меня в холле, я сейчас спущусь.

Я почти бесшумно отпираю дверь, выскальзываю в коридор с мыслью, что первая часть плана прошла легко и без задоринки. А потом понимаю, что обрадовалась рано.

Меня со всех сторон резко обступает темнота. Да, откуда-то снизу доносятся шаги, но тут, в темноте я абсолютно одна. Пальцы сжимаются на дверной ручке. Я знаю, что до лестницы всего несколько шагов, что передо мной — знакомый до сантиметра коридор.

Но в темноте невозможно понять, где заканчивается пол и начинаются стены. Сердце ударяет так сильно, что боль отдается под ребрами, дыхание перехватывает, а ноги отказываются двигаться.

Я вжимаюсь спиной в стену, шаря ладонями и пытаясь найти опору. Я тону в ужасе. Снова. Пытаюсь закричать, но из горла не могу выдавить и писка.

«Никто не услышит. Никто не придет», — отстукивает бешеное биение сердца.

Только теперь вместе с этим биением в ушах звучит другое.

«Я здесь. Я рядом. Дыши»

И я словно чувствую, как горло отпускает.

«Ты не одна. И я не позволю тебе умереть».

Меня словно окутывает теплым одеялом, и темнота отступает. Даже несмотря на то, что Кайана рядом нет. От этой мысли по-прежнему больно, но сквозь боль я все равно слышу его голос.

Я в этом мире не одна. У меня есть Марта, есть Бродяга. И Кайан — даже если сейчас я совсем не понимаю, почему он ушел. Я почти чувствую его ладонь на своей спине и знаю: он не позволил бы темноте снова запереть меня в комнате.

Первый шаг дается с таким трудом, словно пол удерживает ноги. На втором я веду по стене ладонью, вспоминая прикосновения Кайана, и двигаюсь дальше. Просто держусь за ощущение его тепла и за уверенность, с которой он прижимал меня к себе.

Так я добираюсь до холла, где, прикрывая рукой пламя свечи, уже ждет Марта.

— Бенджи умудрился оглушить МакХоллса и завалил вход в погреб, — говорит она.

Нога соскальзывает с последней ступеньки от такой новости, и я едва успеваю поймать равновесие.

— Это же нападение на шадхара, — ахаю я.

— Если у нас ничего не получится, это уже не будет иметь значения, — вздыхает Марта. — Бенджи будет ждать нас в оранжерее с Бродягой. Идемте, кабинет открыт.

МакХоллс ушел в спешке, оставив бумаги разложенными перед креслом. Схема оранжереи, нарисованная Кайаном, придавлена чернильницей, рядом лежат описание лебедки, расчеты времени отлива и перечень ящиков, в которых можно перевезти эфиролиты.

Марта останавливается возле стола.

— Значит, вы были правы.

Мы быстро находим сшитые показания свидетелей, записи Кайана о противоречиях в словах Крауга, последние данные о поездке в Гримспорт — и когда только успел? — и запечатанные пакеты с вещественными доказательствами. Собираем все, что указывает на отчима и может быть уничтожено.

— Все, Марта, давай быстрее, пока МакХолс не пришел в себя, — я затягиваю завязки котомки и закидываю ее на плечо.

Экономка, прикрывая пламя свечи идет в оранжерею, где Бенджи уже открыл подвал. Проходя мимо арки в лабораторию, я невольно задерживаюсь. Возвращаюсь к свече на столе и забираю ее, чтобы зайти в арку.

На ближайшем стеллаже стоит небольшая бутыль со спиртом. Интуитивно засовываю ее в карман.

— Элис? — зовет Марта из оранжереи.

— Иду!

Я осматриваюсь еще раз в лаборатории, чувствуя, как от тоски сжимается сердце. Когда я захожу в оранжерею, Марта уже исчезает в подполе. Следом за ней спускается Бенджи.

Я ускоряю шаг, но по ногам неожиданно тянет холодом. Створки оранжереи дрожат, листья ближайших растений шевелятся от ворвавшегося с улицы ветра.

Наружная дверь оранжереи медленно открывается. На пороге появляется мужская фигура с фонарем в руке. Свет выхватывает знакомое лицо, дорогой дорожный плащ и тщательно начищенные сапоги.

Крауг.

Он замечает меня, и на его лице появляется язвительная улыбка. Я срываюсь с места, чтобы успеть к люку.