Глава 50

Я буквально сбегаю в лабораторию. Тишина в ней не помогает. Кажется, наоборот, обостряет послевкусие того, что сейчас было. Отличная перевязка вышла, однако! Но я не испытываю ни малейшего угрызения совести.

Похоже, мой здравый смысл меня окончательно покинул, оставив мне только эмоции. Причем такие, каких я не испытывала ни разу за всю свою жизнь. Подружки влюблялись, теряли голову, а я… У меня была учеба, работа, дела. Мне казалось, мой отчим сделал мне отличную прививку от того, чтобы привязываться к кому-то, любить.

И вот она я… Ловлю себя на том, что касаюсь пальцами губ, потому что на них все еще ощущение поцелуя Кайана. И пульс все еще грохочет в ушах.

Я знаю одно отличное лекарство: «работа» называется. Я отставляю в сторону корзину со снятыми повязками, которую зачем-то притащила сюда, и открываю журналы отца и матери Элис.

Когда я их пролистывала, я заметила, что некоторые рецепты отличаются и по составу, и по концентрациям, но у меня не было достаточно времени, чтобы сравнить. Вот сейчас я этим свой мозг и займу. Полезным.

Мне нужно добиться не только определенного эффекта, но и сделать составы достаточно устойчивыми, чтобы они не теряли свойства через неделю и не портились от дуновения ветерка. И тогда за это действительно будут готовы платить, плевать у Беззеля или еще где. Если с ним не получится договориться — буду искать другого человека, который согласится работать на меня.

Начинаю с простого варианта мази из ледяного шипа. Рецепты отличаются от того, что готовила я. И теперь мне нужно будет сравнить все три варианта и выбрать лучший.

Взвешиваю одинаковые кусочки листьев, а потом следую трем разным рецептам, тщательно записывая каждое действие в таблицу. Главное, ничего не перепутать, поэтому ввожу систему обозначений.

Тщательно растираю мякоть листьев в ступке, так что даже рука устает. Перекладываю пестик в другую и продолжаю.

Первый образец смешиваю с основой сразу, второй предварительно прогреваю на водяной бане, а из третьего отжимаю сок и добавляю его уже после того, как основа немного остывает.

Я честно пытаюсь сосредоточиться на работе, но то и дело бросаю взгляд сквозь арку в кабинет. Кайан приходит туда где-то через полчаса после меня, а следом за ним появляется и Рейнар.

Замедляю движения пестика, но разобрать разговор всё равно не получается. Арканы прекрасно знают, что я сижу рядом и могу с легкостью подслушать, поэтому переходят на обмен фраз даже тише, чем шепот. До меня доходят только какие-то обрывки. Что-то про маячки, про грот и то, что момент максимального отлива уже упущен. Еще бы я понимала, о чем это.

Мне кажется, что арканы о чем-то начинают спорить. Голос Рейнара становится жестче, Кайан отвечает еще тише, а затем по полу резко скребут ножки кресла. За де Вольфом закрывается дверь. Наступает окончательная тишина. Кайан откидывается на спинку кресла и прикрывает глаза.

Я заканчиваю все три рецепта, перекладываю результаты в три отдельные заранее подписанные баночки и отставляю их в сторону. Составам нужно остыть и стабилизироваться, прежде чем я смогу нормально сравнить их консистенцию.

Сама же выхожу в кабинет. Шадхар, услышав мои шаги, открывает глаза и смотрит на меня.

— Что-то случилось? — спрашивает он.

— Я у тебя хотела спросить, — отвечаю я, присаживаясь на кресло перед столом. — Рейнар, кажется, ушел не в настроении. Да и ты…

— Он просто задал вопрос, на который и так знает ответ. Но ему нужно было услышать это от меня.

— И ты, конечно, не доставил ему этого удовольствия?

Кайан качает головой.

— Не люблю, когда меня припирают к стенке.

— Как твоя голова? — спрашиваю я.

— Все так же тихо, — отвечает Кайан спустя пару мгновений. — Даже непривычно.

— Эфир пробовал использовать?

Он хмурится, глядя на свои руки, и сжимает кулаки.

— Нет, — честно отвечает он. — Рейнар отказался вернуть мне маяки.

— Так попробуй? Хоть огоньки зажги, — предлагаю я. — Но если что-то не то почувствуешь — прекращай сразу.

Лицо Кайана расслабляется, а над ним загораются один за одним пять световых шариков. Ни дрожи, ни бледности, ни знакомой складки между бровями.

— Голова не кружится? Тошноты, слабости или звона в ушах нет?

Кайан прислушивается к себе и качает головой.

— Ничего, — внезапно отвечает он. — И это… приятно?

— Наверное, это хороший знак, — я пожимаю плечами. — Только давай без подвигов. Гаси все и постарайся пока что дать телу восстановиться. Но по крайней мере мы знаем, что лекарство работает примерно так, как мы предполагали.

Его ладони наконец-то расслабляются на столе, и я несколько секунд борюсь с искушением накрыть его пальцы своими, почувствовать тепло, убедиться, что он рядом. Мы пересекаемся взглядами, и в его глазах я вижу ту же борьбу, что происходит внутри меня.

Встаю.

— Запишу попозже в журнал, — обещаю я. — Но если…

— Если что-то, я тебе сразу же все скажу, — заканчивает за меня Кайан.

Я ухожу в лабораторию, мою посуду, расставляю все на сушилке, проверяю запасы спирта. Надо бы подумать, где еще можно добыть сырье для него, потому что бочки в подвале тоже не бездонные.

Возвращаюсь к приготовленным образцам мази. Первый образец начинает расслаиваться почти сразу. Влага собирается на дне, а все остальное остается сверху, сколько бы я ни перемешивала. Во втором смесь получается гладкой и плотной, однако запах ледяного шипа почти исчезает, нужно проверять действие. Третий выглядит лучше остальных: светлый, однородный, без воды у стенок сосуда.

Я наношу понемногу каждого состава на внутреннюю сторону предплечья, записываю время и ощущения. В результате выходит так, что первые два и по консистенции и по действию проигрывают третьему. Но и он мне не очень нравится, потому что плохо впитывается.

Решаю приготовить еще одну небольшую порцию, немного уменьшая количество основы и снова раскладываю по трем баночкам, чтобы теперь проверить устойчивость во времени. Сомнительное ощущение контроля, конечно. Но я хотя бы понимаю, что и для чего я делаю. А не просто тыкаю в надежде, что сработает.

От долгой работы с пестиком руки устали и чуть подрагивают. Поэтому горшок с ледяным шипом кажется тяжелее, чем был, когда я брала его из оранжереи. Прижимаю горшок к груди и несу через кабинет под пристальным взглядом шадхара, пытаясь сделать вид, что у меня все хорошо.

Он с помощью эфира открывает мне дверь в оранжерею. Я через плечо смотрю на него, надеясь по лицу понять, насколько ему легко дается это действие. Не получается.

В оранжерее свежее, чем в лаборатории, и прохладнее. День уже давно перевалил через свою половину, и скоро Блан-на-Кар накроют зимние серые сумерки.

Я ставлю горшок с растением на нижнюю полку и осматриваюсь. Можно попробовать поставить его повыше, на второй ярус. Но для этого мне приходится залезть на небольшой каменный бортик, потому что с пола я не достаю.

Балансируя, я встаю на цыпочки и вытягиваюсь, как могу, чтобы задвинуть растение подальше. Кончиками пальцев толкаю горшок, но именно это нарушает мое равновесие. Подошва скользит по мокрому камню.

Я успеваю только вскрикнуть и зажмуриться от ожидания удара. Но мир дергается, а я оказываюсь в сильных руках. Снова. Мне кажется, что мир послал мне Кайана только потому, что без него я бы уже себе где-то шею сломала.

Дыхание шадхара касается моего виска. Он ставит меня на пол, но не отпускает сразу.

— Давай без иронии относительно того, насколько уверенно я стою на этой земле, — произношу я.

— И не собирался, — отвечает он.

Кайан отступает, я я опускаю взгляд на его рубашку, чтобы убедиться, что я не ошиблась утром, и раны уже не должны открыться снова.

— Все хорошо, — произносит шадхар, угадывая мои мысли. — Тебе нужна помощь?

— Нужна. Но я буду командовать, — предупреждаю я.

— Здесь ты генерал, — шутит он.

Работать оказывается неожиданно легко. Кайан не спорит, просто выполняет то, о чем я его прошу. Он закатав рукава рубашки, переносит тяжелые кадки, подвязывает длинные побеги у растений, которые стоят выше.

Я невольно слежу за его движениями. Утром он морщился, даже когда отодвигал для меня стул, сейчас же его действия не скованные, дыхание не сбивается. Как будто он и сам забыл про то, что был ранен.

У сонной лозы несколько побегов обвились вокруг соседнего горшка. Я осторожно распутываю их и закрепляю на деревянной решетке. Кайан убирает срезанные плети, не дожидаясь просьбы. Когда я поднимаюсь на носки, чтобы дотянуться до верхнего крепления, его ладонь ложится мне на талию, придерживая.

В какой-то момент, в очередной раз смеясь от его шутки, я понимаю, насколько легко мне с шадхаром. Не только работать и разговаривать — просто находиться рядом. И неважно, помогает он мне, или находится в кабинете, пока я работаю в лаборатории.

Как будто мы нормальные, обычные. Не шадхар и подозреваемая, нас не ждут козни и интриги. Как будто мы просто обычная семья.

Сама пугаюсь от этой мысли. Но понимаю, что могла бы привыкнуть и быть счастлива от того, чтобы каждый день слышать шаги Кайана через открытую арку. Время от времени отрывать его от дел ради осмотра, выращивать растения, заботиться о Блан-на-Кар.

И от этого больнее, когда я осознаю, что этот момент затишья может оборваться в любой момент.

— Элис, — Кайан кладет ладонь мне на щеку. — Все в порядке?

Я понимаю, что замерла с лейкой в руке посреди комнаты.

— Лучше, чем могло бы быть, — честно отвечаю я.

Мне безумно не хочется, чтобы день заканчивался. Но неизбежно наступает темнота. Мы собираемся в столовой и делаем вид, что над нами не сгущаются тучи, не сверкают молнии и не собирается шторм.

Бродяга пытается утащить у шадхара кусок отбивной, а Марта даже согласилась сесть с нами. Нет только Бенджи. Я его вообще за последние пару дней не видела почти.

Рейнар шутит, Кайан отвечает характерной ему иронией. Под столом его колено касается моего. Я жду, что шадхар отодвинется, но он продолжает слушать Рейнара, словно ничего не произошло. Только на миг бросает на меня взгляд, я усмехаюсь, но ногу не убираю. Это становится нашей маленькой немного хулиганской тайной.

Закончив ужин, мы медлим расходиться, как будто стоит кому-то из нас выйти из-за стола, и иллюзия спокойствия исчезнет, лопнет, как мыльный пузырь. И от этого страшно.

Но я больше не хочу ждать, когда страх исчезнет. Он не исчезнет. А тратить свою жизнь на то, чтобы ждать — самое бесполезное, что может быть.

Я забираю из лаборатории корзину, наполняю ее на всякий случай новыми лентами ткани для перевязки, но знаю, что они вряд ли понадобятся. Кайан стоит у темного окна, уже без рубашки. В стеклах отражается мерцание свечей, а в камине чуть слышно потрескивает огонь.

Кайану он не нужен. Значит, Кайан зажег его для меня?

— Капли я уже выпил, — отчитывается шадхар. — Можешь начинать отсчет наблюдения за моим состоянием.

— Присядешь? — спрашиваю я, когда он подходит ближе.

— Чтобы тебе опять пришлось вставать передо мной на колени? — поднимает он бровь.

— Только не говори, что тебе не понравилось? — возражаю я.

Ставлю корзину и начинаю снимать повязки. В этот раз они остались полностью сухими, а раны стали просто розовыми следами, а кожа под пальцами кажется нежной и гладкой. Даже на боку через несколько дней здесь останется только широкий неровный шрам.

— Больше перевязывать не нужно, — говорю я и складываю использованное полотно.

В корзину же складываю оставшийся на столе пузырек от настойки цетрарии и старой мази из ледяного шипа. Все. Теперь на столике у Кайана останется только настойка золотолиста. Можно будет потом давать ему чуть более серьезную эфирную нагрузку, смотреть на реакцию и уже думать, сколько ему еще принимать капли.

— Элис, — шадхар делает шаг ближе, обдавая меня жаром своего тела.

Я поднимаю голову. Кайан не касается меня, хотя стоит так близко, что край его руки задевает мое платье.

Мне бы отойти, да только ноги словно приросли к месту. Отвожу взгляд, тянусь к ручке корзины, чтобы забрать ее.

— У тебя дрожат руки, — произносит Кайан, накрывая мои пальцы своей ладонью.

— Это просто усталость.

Он качает головой и подносит мою руку к губам, едва касаясь их.

— И потому что боюсь, — признаюсь я наконец.

Кайан замирает, прищуривает глаза.

— Меня? — хрипло спрашивает он.

Я вскидываю голову.

— Завтрашнего дня. Того, что все это закончится. Что в Блан-на-Кар придут люди, которые пытались тебя убить, что лекарство перестанет действовать или я снова сделаю что-нибудь не так, — признание выходит слишком быстрым, как будто спешу все объяснить, пока не нашла в себе смелость.

Шадхар проводит кончиками пальцев по моей щеке, заправляет выбившуюся прядку за ухо.

— Я тоже боюсь, Алиса, — произносит он. — Впервые за долгое время я боюсь смерти больше, чем чего-либо. Потому что тогда не смогу защитить тебя.

В его глазах сверкает золото. Я вижу, что ему нелегко дались эти слова, но он произнес их. Ради меня. Я касаюсь пальцами шрама на его груди. Кайан замирает, однако не перехватывает мою руку.

Скольжу пальцами выше, по бьющейся на шее жилке, по скуле. Касаюсь серебряной пряди у его виска. Пропускаю ее между пальцами, провожу ладонью по щеке. Он закрывает глаза — всего на мгновение, но я вижу, как вздрагивают его ресницы, как он на секунду прижимается лицом к моей руке, прежде чем повернуть голову и коснуться губами центра ладони. Сердце ударяется о ребра сильнее, чем от утреннего поцелуя.

— Я не хочу уходить, — говорю я.

— Если ты останешься еще хоть на мгновение, я тебя не отпущу, — предупреждает он. — Потому что все остальные «правильно» для меня уже не имеют значение.

Поднимаюсь на носки, закапываюсь пальцами в волосы Кайана и целую.

Он медлит. Я чуть прикусываю его нижнюю губу, и тогда его рука ложится на мой затылок, лишая возможности отстраниться или перевести дыхание, а язык врывается в мой рот, окончательно обезоруживая.

Я прижимаюсь к нему всем телом, пытаясь впитать его жар. Кайан целует так, словно он ждал этого всю жизнь.

Шадхар подхватывает меня за талию и одним движением сажает на край стола. Все, что стояло там, падает на пол. Слабо мелькает мысль, целы ли пузырьки, но я не могу на ней сосредоточиться.

— Все целое, — шепчет мне в губы Кайан, отстраняясь и обхватывая мое лицо ладонями.

— Если ты сейчас скажешь, что мы снова не в себе, или кто-то пьян, или еще какую-то ерунду…

Мои ладони скользят по его шее, груди, животу. Ниже, к пряжке на штанах.

— Не дождешься, — рвано выдыхает Кайан.

Он перехватывает мои руки и прижимает их к столу по обе стороны от меня. Золото в его глазах горит так ярко, что, кажется, может ослепить. Ладонь Кайана скользит по моей ноге, собирая юбку. Горячие пальцы касаются кожи над чулком и поднимаются выше.

Я невольно развожу колени, позволяя ему встать между ними, и чувствую, как он напрягается от этого движения. Сквозь одежду его возбуждение прижимается туда, где уже пульсирует желание.

Дыхание сбивается окончательно. Я хочу чувствовать его, я хочу касаться каждого миллиметра его тела, я хочу его прикосновений, хочу видеть, как он теряет самообладание.

Мои пальцы все же добираются до пряжки и справляются с хитрой застежкой. Из груди Кайана вырывается рык, от которого по телу пробегают мурашки, а низ живота наполняет жар.

Всего лишь мгновение, словно последняя попытка удержаться над пропастью, — и Кайан резко поднимает меня со стола. Я обхватываю его бедра ногами. Два шага. Два вздоха, не размыкая губ. Кайан опускает меня на кровать и оказывается сверху.

Мои ладони ложатся на обнаженную грудь. Под пальцами перекатываются напряженные мышцы, бьется сердце. Я тянусь руками вниз, пытаюсь стащить с него брюки, которые ни черта не поддаются.

Кайан коротко смеется, однако смех обрывается, когда я прикусываю кожу у него на шее. В ответ получаю укус уже от него. Его клыки легко царапают нежную кожу, которую он тут же зализывает влажным прикосновением языка.

Шадхар одним рывком стягивает брюки с бедер и, не дожидаясь, пока они упадут, принимается за мое платье. Пуговицы легко сдаются под пальцами Кайана, а каждый открывающийся кусочек моего тела тут же оказывается покрыт поцелуем.

Когда губы шадхара обхватывают вершинку груди прямо через ткань, я выгибаюсь, не сдержав стона. Кайан тут же повторяет это, но с другой грудью, уже настойчивее, будто хочет снова услышать этот звук. Платье оказывается где-то внизу следом за брюками.

Кайан отстраняется ровно настолько, чтобы посмотреть на меня. В его взгляде нет ни прежнего терпения, ни желания скрыть, что он обо мне думает. Он откровенно следит за тем, как напрягается вершина груди под влажной тканью, проводит по ней большим пальцем.

От сорочки шадхар избавляется еще быстрее. Смущение во мне успевает вспыхнуть, но гаснет под его золотым взглядом. На скулах Кайана проступают тонкие лазурные чешуйки. Я вижу, как он борется сам с собой, удерживая зверя в узде.

— Тебе страшно? — хрипло спрашивает он.

— Это очень красиво, — честно отвечаю я, касаюсь чешуи на его скуле, провожу большим пальцем по краю нижней губы.

Что-то в его взгляде меняется.

Кайан обхватывает меня за бедра и рывком притягивает к себе. Я вскрикиваю, когда его рот снова накрывает мою грудь. Теперь в его ласках почти не остается осторожности. Он сжимает меня ладонью, дразнит языком, прикусывает, заставляя выгнуться от удовольствия, граничащего с болью.

Его рука опускается по моему животу, пальцы скользят между ног поверх белья. Я замираю от первого прикосновения, но Кайан не останавливается. Проводит по влажной ткани снизу вверх, надавливает именно там, где желание пульсирует сильнее всего, и у меня вырывается еще один стон.

Панталоны и чулки улетают ко всей остальной одежде так, что я почти не замечаю этого момента, и я ощущаю пальцы Кайана уже без преграды. Кажется, с моих губ слетает что-то неприличное. Шадхар смеется и повторяет движение.

Я сжимаю ноги вокруг его бедер, но легче не становится. Кайан накрывает мой рот жадным поцелуем, а его пальцы начинают двигаться в одном ритме с языком. Это почти сводит с ума. Черт! Если я до этого думала, что знала мужские ласки в прошлой жизни — я ошибалась.

Удовольствие стягивается внутри тугим узлом, заставляя меня двигаться навстречу каждому движению. Есть я, его руки, его губы и безумное желание принадлежать Кайану.

Я опускаю ладонь между нами и наконец касаюсь его. Шадхар резко втягивает воздух. Мне нравится, что он так реагирует. Нравится понимать: не только он способен заставить меня забыть обо всем. Кайан с глухим ругательством перехватывает мою руку, потом вторую и прижимает обе к подушке над моей головой.

— Пожалуйста, — шепчу я, глядя в горящие золотом глаза.

Кайан качается вперед, заполняя меня там, где я больше всего хотела его почувствовать. Я резко вдыхаю, закусываю губу и зажмуриваюсь. Он замирает, ощущая, как напряглось мое тело.

— Дыши, — тихо шепчет Кайан, едва касаясь губами моей щеки. — Я здесь. Я с тобой.

И я дышу, прижавшись лбом к его плечу. Неприятное жжение постепенно слабеет, сменяясь приятной наполненностью. Обхватываю его ногами и притягиваю к себе, заставляя войти до конца.

Кайан рычит мне в шею. Он движется глубоко, тяжело, и с каждым разом тело принимает его легче.

Впиваюсь губами в его шею, царапаю спину. Он приподнимается, смотрит на меня сверху. Серебряные волосы растрепаны, чешуя покрывает скулы, но Кайан все же держит себя и зверя в руках.

— Не сдерживайся, — шепчу я, касаясь пальцами скулы.

Этого оказывается достаточно. Движения Кайана становятся быстрее, сильнее, я цепляюсь за него, прижимаюсь всем телом, кусаю плечо, когда ощущения начинают быть слишком острыми. Его рука проскальзывает между нашими телами, пальцы находят ставшее болезненно чувствительным место.

Теперь он движется без прежней размеренности, почти грубо, но мое тело уже не сопротивляется. Теперь ощущения похожи на неотвратимую волну, поднимающуюся медленно, чтобы затем всей своей силой обрушиться на меня.

Мир вспыхивает золотом, на несколько мгновений пропадает дыхание. Тело выгибается под ним, мышцы сжимаются, и Кайан накрывает мой рот поцелуем, заглушая стон. Он делает еще несколько резких толчков и следует за мной.

Некоторое время мы не двигаемся. Он утыкается носом в мою шею, я пальцами ощущаю тяжелое биение его сердца и пытаюсь отдышаться.

Потом Кайан осторожно переносит вес на локоть, перекатывается на спину и притягивает к себе, устраивая меня на своей груди.

— Запомни, пожалуйста, — говорит он, перебирая пальцами пряди моих волос, — что бы ни произошло. Я рядом. Теперь навсегда рядом.

И я верю.

Я просыпаюсь в своей комнате, на своей кровати, под своим одеялом. Как и предыдущим утром. Только Бродяги в ногах нет.

Зато есть Кайан, сидящий в кресле у камина. Лучи солнца падают на него, словно чтобы специально подчеркнуть контраст в его волосах. Он без мундира, в простой белой рубашке, как будто просто накинул ее сверху, чтобы это было прилично.

— Кайан? — зову его я.

Он тут же оборачивается и встает с кресла, пересаживаясь ко мне на кровать.

— Снова решил сделать вид, что ничего не было? — сухо спрашиваю я.

Кайан отводит прядь от моего лица и наклоняется, касаясь губ. Я не отвечаю. Сначала хочу правду.

— Ни за что. И в этом тоже есть проблема, — говорит он.

Только Кайан не улыбается, а в глубине его ледяных глаз мелькает какая-то тень, которая пугает даже больше, чем угроза Крауга.

— Не забывай, что лекарство или яд — это зависит от дозы, — произношу я.

— Я буду внизу.

Он снова целует меня и выходит. В груди поселяется противное зудящее чувство тревоги, которое невозможно оттуда выколупать. С каждой минутой, которую я трачу на одевание, оно разрастается все больше и больше. До такой степени, что меня начинает подташнивать.

Потому я спешу. Пару раз расческа выпадает из дрожащих пальцев, и в итоге я просто так переплетаю косу. Самое простое платье, первые попавшиеся чулки, туфли.

Я практически выбегаю из комнаты, спускаюсь по лестнице, привычно перешагиваю скрипучую ступеньку. И в самом низу замираю.

В холле, у входных дверей, стоят трое в военной форме. Один с длинным свитком, один с рукой на рукояти меча и один чуть поодаль с мрачным выражением лица и золотым взглядом.

Кайан стоит перед ними, сложив руки за спиной и расправив плечи, выслушивая, что зачитывает тот, что со свитком.

— … По решению Совета главный шадхар Кайан Рад’Исент отстраняется от ведения дела обвиняемой неары Торн вследствие вступления с ней в компрометирующую его независимое отношение связь, — произносит он. — Вы будете оспаривать это, ноар Рад’Исент?

У меня перехватывает дыхание. Пальцы впиваются в перила. Во рту пересыхает.

«Кайан! Откажись! Прошу тебя!» — мысленно кричу я и молю, чтобы он обернулся, чтобы я могла подать ему знак, чтобы он соврал.

— Не буду, — отзывается Кайан.

В груди все обрывается. Это конец.

— Тогда с этого момента решение вступает в силу. На место шадхара, расследующего дело неары Торн, назначается ноар МакХоллс. Ноар Рад’Исент, покиньте поместье немедленно.