глава одинадцатая

Пустота в шхерах и колокола Москвы

Стук колес императорского поезда по пути в Москву казался Георгию метрономом, отсчитывающим последние часы его старой жизни. За окном проносились серые леса и заснеженные поля, но его мысли были заняты докладом, который час назад представил ему Зубатов в закрытом купе.

Зубатов стоял перед ним, и впервые за всё время знакомства Георгий видел на лице этого человека тень растерянности.

«Ничего, Государь. Абсолютная, стерильная пустота, — голос Зубатова был сух, как треск старого пергамента. — Мои люди просеяли берега Финляндии через мелкое сито. Мы допросили каждого рыбака в радиусе двадцати верст, вскрыли переписку охраны, проверили аптеки и даже поставщиков снаряжения. Результат — ноль. Байдарка была исправна. Погода действительно испортилась внезапно. Охрана была на посту, но Ники... покойный Государь настоял на одиночной прогулке. Если это и было убийство, то его совершил либо гений, не оставивший ни единой зацепки, либо сама судьба».

Георгий смотрел в окно на мелькающие телеграфные столбы.

«Судьба... — скептически подумал он. — В моем мире Николай дожил до Ипатьевского дома. Здесь он тонет в шхерах именно тогда, когда я начинаю ломать систему. Ротшильд знал об этом слишком быстро. Мог ли мировой капитал организовать "идеальное несчастный случай"? Технически — да. Могла ли это сделать Аликс, чтобы стать регентом? Маловероятно, она слишком любила его. Но отсутствие улик пугает больше, чем их наличие. Это значит, что я воюю с призраком, который умеет не оставлять следов. И этот призрак сейчас едет со мной в одном поезде, прячась в тенях вагонных коридоров».

— Оставьте это, Сергей Васильевич, — Георгий жестом отпустил Зубатова. — Если улик нет, значит, мы будем считать это волей Божьей. До тех пор, пока кто-то не совершит ошибку. А сейчас — Москва. Нам нужно, чтобы город принял нас без оглядки на траур.

Москва встречала императорский поезд оглушительным, захлебывающимся звоном колоколов. Первопрестольная всегда была более консервативной, более «домашней» и одновременно более опасной, чем чопорный Петербург. Здесь, в сердце России, за толстыми стенами монастырей и купеческих особняков, решалось, признает ли народ нового царя своим или останется верен «священному фантому» покойного Ники.

Когда поезд замедлил ход у перрона вокзала, Георгий увидел море черных шинелей и золотых мундиров. Москва замерла.

«Они смотрят на меня как на заморское диво, — Георгий поправил мундир, ощущая непривычную тяжесть ордена Андрея Первозванного. — Для них я — Цесаревич, который привез из Америки "железных червей" и хочет засадить дворян за станки. Они боятся перемен. Они хотят, чтобы я плакал над гробом брата и обещал им, что всё останется по-старому. Но я приехал не оплакивать прошлое. Я приехал короновать будущее».

Виктория подошла к нему, одетая в тяжелое траурное платье, но с ослепительно белым кружевным воротником — единственный светлый штрих в её образе. Она видела его напряжение.

— Ты думаешь о докладе Зубатова? — тихо спросила она, кладя руку на его рукав.

— Я думаю о том, Тория, что в этом городе каждый камень помнит Смуту, — ответил Георгий. — Зубатов ничего не нашел, и это делает нас уязвимыми. Если я не смогу доказать свою силу на коронации, Москва почувствует слабость. А Москва не прощает тех, кто не умеет держать скипетр.

— Ты — не Николай, — Виктория посмотрела ему прямо в глаза с той верой, которая заменяла ему сейчас все батальоны охраны. — Ты привез в эту страну новую кровь. Посмотри на них. Они не ждут слез. Они ждут хозяина. Дай им его.

Георгий накрыл её руку своей. «Она права. Моя главная защита — не жандармы Зубатова, а та уверенность, которую я принес из своего времени. Я знаю, как падают империи. И я знаю, как их строить. Пусть Ротшильды плетут сети, пусть Аликс молится своим мистикам. Завтра я надену корону империи, которая занимает шестую часть мира. И я заставлю этот мир вращаться по моим правилам».

Процессия двинулась к Кремлю. Георгий ехал верхом на вороном жеребце, подаренном когда-то кавказскими горцами. Он специально отказался от закрытой кареты. Он хотел, чтобы Москва видела его лицо — спокойное, жесткое, лишенное той растерянности, которая часто читалась в глазах его брата.

Когда они въехали в Спасские ворота, Георгий почувствовал, как древние стены Кремля буквально давят на него своим многовековым грузом.

«Здесь венчали на царство Иванов и Петров, Александров.....— думал он, глядя на золотые купола соборов. — Здесь решалась судьба страны в самые черные годы. Теперь моя очередь. Завтра я возьму в руки скипетр и державу. Но в моем понимании "держава" — это не золотой шар с крестом. Это электростанции, заводы, железные дороги и сытый народ. И я клянусь, что эти камни увидят то, чего не видели со времен Петра: Россию, которая не догоняет мир, а ведет его за собой».

Вечером, сидя в покоях Кремлевского дворца, Георгий слушал, как бьют куранты на Спасской башне.

— Никаких улик, — прошептал он в пустоту комнаты. — Что ж. Значит, я буду судить историю не по уликам, а по результатам.