глава двадцать четвертая

Возвращение в Эдем: Баритон и балалайка

Спустя три насыщенных дня «Штандарт» вновь бросил якорь в Ялтинской бухте. Поездка в Батум оставила после себя шлейф из запаха сырой нефти, чертежей трубопроводов и серьезных договоренностей с Нобелем, но едва корпус яхты коснулся знакомых вод Крыма, государственные дела вновь уступили место семейному уюту.

Солнце медленно клонилось к закату, окрашивая Ливадийские склоны в медовые тона. После позднего обеда на корме, где всё еще витал аромат кавказских специй и крепкого чая, наступило время, которое на «Штандарте» любили все — от кочегара до государя.

Команда яхты всегда славилась своими талантами, но ансамбль балалаечников был особой гордостью экипажа. Пятеро матросов в идеально отутюженных белых фланелевках вышли на палубу, держа свои трехструнные инструменты с той же осторожностью, с какой артиллеристы держат снаряды.

Зазвучали первые аккорды «Светит месяц». Сначала робко, а затем всё быстрее, рассыпаясь мелкой дробью и заставляя палубу буквально вибрировать от задорного ритма.

Маленькая Ольга, сидевшая на коленях у Марии Федоровны, замерла, широко открыв глаза и в такт музыке покачивая головой. Даже суровая «Минни» не смогла сдержать улыбки, легонько притоптывая туфелькой по тиковому дереву.

Но настоящий фурор произвел не ансамбль, а четвероногий любимец семьи. Водяной, дремавший до этого у ног Георгия, при первых звуках знакомой мелодии вскинул голову. Его уши смешно задвигались, а нос начал нервно подергиваться.

Когда балалайки перешли на особенно высокую, «заливчатую» ноту, пес не выдержал. Он сел, задрал морду к небу и выдал длинный, мелодичный и пугающе ритмичный вой: — У-у-у-у-у-а-аф!

— Ой, смотрите! Водяной поет! — залилась звонким смехом Ольга, хлопая в ладоши. — Дядя Жорж, он тоже хочет в оркестр!

Пес, подбадриваемый детским смехом, вошел в кураж. Он старался попадать в такт, иногда срываясь на басовитое потявкивание, что в сочетании с виртуозной игрой матросов создавало совершенно невообразимую, но безумно веселую какофонию.

— Боже мой, Георгий, это же форменное безобразие! — смеясь сквозь слезы, воскликнула Мария Федоровна. — У него же совершенно нет слуха, но какая страсть!

— У него душа истинного меломана, мама, — Георгий потрепал пса за ухом, отчего тот выдал особенно прочувствованную руладу. — Он просто считает, что этой классике не хватает немного... драматизма.

Виктория, наблюдавшая за этой сценой, прислонилась к плечу мужа. Она смотрела на хохочущую племянницу, на расслабленную свекровь и на своего Императора, который сейчас выглядел абсолютно счастливым.

— Ты только посмотри на них, — тихо шепнула она Георгию. — Ради таких минут стоит воевать с Нобелями и строить заводы. Это и есть та Россия, которую мы защищаем.

Георгий накрыл её руку своей. — Именно, Тория. Если бы все наши совещания в Адмиралтействе заканчивались так же весело, как этот концерт, мир был бы куда лучше.

Когда матросы, поклонившись, ушли под аплодисменты семьи, а Водяной, чувствуя себя триумфатором, растянулся на палубе, требуя заслуженной награды в виде почесывания спины, Георгий снова посмотрел на берег.

В Батуме остались его эмиссары, считающие будущие прибыли.В Маньчжурии солдаты Линевича укрепляли границы.В Петербурге Витте ломал голову над его новыми запросами.

Но здесь, на «Штандарте», под звуки затихающей балалайки, он позволил себе еще на один вечер забыть о том, что он — единственный человек, знающий, какая буря ждет этот мир впереди.

— Пойдем, Оля, — Георгий подхватил племянницу на руки. — Пора кормить нашего «певца» и готовиться к возвращению во дворец. Завтра нам снова нужно быть серьезными. А сегодня... сегодня пусть светит месяц.

Кабинет был залит мягким светом настольной лампы под зеленым абажуром, который превращал пространство в оазис среди ночных теней дворца. На массивном столе высились стопки конвертов: гербовые печати Петербурга, сургучные оттиски военного ведомства, синие штампы Министерства финансов.

Георгий вскрывал их один за другим.

Витте докладывал о первых успехах в переговорах по золотому стандарту.Линевич из Китая сообщал о передвижении союзных войск к Пекину — там пахло большой кровью.Зубатов представил недельный отчет.

Шорох бумаги и скрип пера были единственными звуками, пока дверь тихо не отворилась.

Виктория стояла на пороге, окутанная облаком легкого кружева пеньюара. Свет лампы ложился на её волосы, создавая ореол. Она не стала подходить к столу, просто прислонилась к косяку, наблюдая за мужем.

— Идем же спать, Жорж. Ты устал, — её голос прозвучал мягко, но в нем чувствовалась та непреклонность, которой обладали только любящие женщины. — Посмотри на свои пальцы — они все в чернилах. Оставь империю до завтра. Она не развалится за восемь часов твоего сна.

Георгий замер, глядя на неоконченную резолюцию на полях рапорта. Он медленно отложил перо и потер переносицу.

— Конечно, — выдохнул он, вставая из-за стола. — Ты права. Империя — дама капризная, но даже ей нужно время от времени отдыхать от моего внимания.

Он подошел к ней, обнял за талию и поцеловал в висок. В этот момент весь груз маньчжурских проблем и нефтяных концессий показался ему бесконечно далеким.

Они вышли на балкон, прежде чем окончательно потушить свет. Ночной Крым дышал теплом, морем и ароматом созревающего винограда. Тишина была абсолютной — такой, какая бывает только на вершине мира, когда всё вокруг замерло в ожидании.

— Мне кажется, мы будем вспоминать эти недели с ностальгией, — тихо сказала Виктория, прижимаясь к его плечу. — Здесь всё так... правильно. Мы были просто семьей. Шашлыки, песни, Водяной, маленькая Ольга... Боюсь, в Петербурге нас снова затянет этот огромный механизм.

Георгий промолчал, лишь крепче прижал её к себе. Он, как никто другой, понимал цену этой ностальгии. Он знал, что двадцатый век, едва начавшись, уже заносит свой тяжелый кованый сапог над этой идиллией.

— Мы сохраним это в себе, Тория, — наконец произнес он. — Петербург будет холодным, но у нас есть этот южный огонь внутри. Я обещаю тебе: мы не дадим «механизму» нас сожрать. Мы сами станем его инженерами.

Он обернулся и бросил последний взгляд на рабочий стол, где в неверном свете догорающей свечи белели конверты.

Завтра — погрузка на поезд.Послезавтра — Харьков и Москва.Через три дня — холодный вокзал Петербурга, где его уже будут ждать министры с лицами, застывшими, как посмертные маски.

«Пусть пишут, — подумал Георгий. — Я возвращаюсь другим. Не просто наследником, случайно севшим на трон, а человеком, который почувствовал вкус жизни и точно знает, за что именно он сражается».

Конец пятой книги