Глава 24

Глава 24

Миха качнулся.

И скользнул в сторону, пропуская и коня, и всадника. Запахло сырой землей, и еще сладковато – перепревшими листьями.

Дикарь оскалился.

- Трус! – женский крик ударил по ушам, но оборачиваться Миха не стал. Взгляд его был прикован к тому человеку, которого все же придется убить.

Вот конь, повинуясь воле всадника, попытался остановиться. Повернуться. И опасно накренился, однако устоял, лишь захрипел, оскалился, явно задыхаясь от ярости.

Упало в разрытую землю копье.

Правильно. Оно не для этого боя. А воздух засвистел, рассекаемый сталью. И хрип коня перешел в визг. Человек же молчал. Теперь он не спешил.

И конь подходил боком, танцуя, явно готовый подняться на дыбы.

Крутанулся меч.

И Миха с легкостью ушел от удара, чтобы на него же ответить. Правда, бил не по всаднику. Острие клинка взрезало попону, и запахло свежей кровью. Конь захрипел.

Но это был хороший конь.

Опытный.

Он закружил, пытаясь дотянуться до мелкого злого человека. И с ним закружился Хальгрим. Они танцевали вдвоем, жеребец и всадник.

Оба – могучие.

Оба закованные в железо. Опытные.

И тоже желавшие дотянуться до Михи. Вот только не получалось. Миха тоже не стоял на месте. Так они и кружились.

- Сражайся, трус!

Вот ведь баба неугомонная… но, кажется, Хальгрим сообразил, что так может продолжаться вечность. А вечности у него не было.

И он остановил коня, чтобы поднять руку.

- Дашь доспех снять?

Миха склонил голову.

Нет, можно было бы и отказаться, вот только доспех хорош и так просто его не пробить.

К Хальгриму тотчас подскочили люди, поднесли лесенку, помогли спешиться. И коня забрали. Жеребец дрожал и лязгал зубами, явно желая ухватить хоть кого-нибудь.

- Господин желает воды? – рядом с Михой появилась девушка того на диво благообразного вида, который сразу внушил подозрения.

- Нет.

- Умыться? Пот отереть? – девушка глядела в землю.

Невысокая. Хрупкая. Светловолосая. Воплощенная невинность.

- Сгинь, - буркнул Миха. И девица исчезла. А ведь пить хотелось. Зверски хотелось. И с каждым мгновеньем жажда накатывала все сильнее. А с нею появилось стойкое желание кликнуть эту самую девицу.

С водой.

С такою холодной сладкою водой. Во рту пересохло. И Миха снял флягу с пояса. Вода в ней успела стать теплой, да и вкус её показался на диво омерзительным. А жажда не унялась.

Да что же это…

Хальгрим пьет. Жадно. Глотая и обливаясь. И вода течет по груди его, впитываясь в и без того промокшую от пота рубаху.

Конечно. Доспех, поддоспешник… как он вообще на ногах-то держится? А пить хочется. Пить… неспроста.

Миха огляделся.

Хмурится Винченцо. Шевелит пальцами и смотрит куда-то… на кого?

На человека, который стоит в стороне.

Что за он?

Серые одежды. Издали можно принять за слугу, вот только держится человек иначе, чем слуги. И тоже смотрит… с улыбкой?

Снисходительной?

Что-то здесь не то… очень не то…

Человек почувствовал взгляд. Повернулся к Михе и слегка прищурился. Вот он поднял руку, поднес к губам и дунул на ладонь. А в следующее мгновенье в лицо пахнуло горячим ветром. Настолько горячим, что, лизнув кожу, он зажег на ней пламя.

И то проникло глубже.

Что за…

Хальгрим отряхнулся. И оскалился. Кажется, именно этого он и ждал. Кожа закипала и… и шла темными пятнами. Все-таки отравили? Вот же ж… а главное, как?

Миха сглотнул.

Спокойно.

Паника еще никому не помогала. Надо думать. Думать и… пятна расползались и затягивались. Но, проклятье, это было больно. И рука сама метнулась к шее, хлопнула, разбивая сосуд с кровью.

Ничего не произошло.

Мгновенье… и Хальгрим выступает. Меч в его руке описывает ленивый полукруг. Теперь он уверен. И… и жарко. Жар пробирается глубже.

Жар плавит кости.

И кровь закипает. Боль такая, что приходится делать над собой усилие, чтобы просто удержаться на ногах. Чтобы не заорать.

Нет уж.

Миха не даст себя… чем его так приложили? И главное, что делать? Бежать? Признав поражение? Разумно. Он выживет и вернется… а он стоит. Смотрит на Хальгрима. Перед глазами плывет, то ли сосуды лопаются, то ли…

Вот гадство.

И рука снова летит к шее, ударяя со всею силой. Кажется, слышится хруст. И эта легкая боль стирается новой. Из носа течет. Изо рта.

Честный поединок?

Клятвы?

Местные клятвы ничего не стоят.

Но по телу растекается прохлада. Медленно. Как медленно.

- А я ведь предлагал, - Хальгрим укоризненно качает головой. Он больше не спешит. И не боится. Он подходит, чтобы добить. И все-то вокруг это понимают.

Но никто не выступит против. Наоборот. Они будут рады, если Миха сдохнет. Вот только хрен им! Всем!

Миха вытер лицо и посмотрел на руку.

Кровь.

И кровью пропиталась рубаха. Кажется, кровь сочится сквозь кожу. Люди отводят взгляд. Его люди. Те, что пришли с Михой. И потом, после, они скажут, что бой был честным.

- Дурак ты, - чужой меч коснулся плеча, рассекая плоть. А Миха даже не стал уходить.

Нет на это сил.

Пусть даже кровь не кипит, но сил… не осталось. Самоуверенный идиот… он, Миха. Но умирать не хочется. И Дикарь согласен.

Ему тоже больно.

А еще он помнит стук бубна в руках шамана. И ярость, которая оглушала. И рык заставляет человека отшатнуться, а когтистая лапа бьет по лицу, вспарывая кожу. Кожа у людей тонкая, куда тоньше шкуры пещерного льва.

Боль не уходит.

Скорее теперь она существует где-то на грани. И Миха держит её, потому как это – их единственный шанс. Он теперь остро чувствует изменения.

И злится.

Тот, прежний, Миха никогда-то не злился. Он был классным парнем. Жаль, что он умер. А нынешний просто смотрит.

Вот ярость искажает лицо Хальгрима, и клинок его летит, готовый увязнуть в мягкой плоти. Но Дикарь уходит от удара, чтобы ударить самому. И когти пробивают ткань и кожу. Они рвут мышцы, да и кости не пощадят, но кости глубоко. И человек достаточно опытен, чтобы отступить.

Он ругается.

И зажимает рану рукой. Он снова серьезен и собран. И клянет себя за то, что потратил время на игру. Кружит. И Миха кружит. Медленно. Но с каждым шагом дышать легче. Боль пульсирует в висках, и кровь еще течет из носа, но почти не мешает.

- Ублюдок, - рычит человек, пытаясь нанести удар.

Но Дикарь быстрее.

И злее.

Сталь скрежещет от сталь. Боль отдает в руку, но Миха уводит клинок. Он скалится, глядя в глаза человека, который явно растерян. Он ведь рассчитывал на иное. Он был уверен в победе.

А теперь уверенности не осталось. И когда клинок Михи добирается-таки до тела, нанося пусть неопасную, но явно болезненную рану, Хальгрим кривится.

Все идет не так.

И он это понимает. А потому пятится, не спуская взгляда с противника. Шаг. И еще. Заманивает? Миха попридержал Дикаря, хотя тот недоволен. Он хочет вцепиться в глотку и чтобы все закончилось.

Миха его понимает.

Но не время.

- Хватит! – крик Хальгрима перекрывает все прочие звуки. – Убей этого ублюдка! Я приказываю!

Он швыряет клинок и поворачивается спиной.

Это зря.

Рукоять кинжала Миары сама скользит в руку. Да и в полет клинок срывается легко, чтобы вонзится аккурат под левую лопатку. И главное, хорошо вошел.

По самую рукоять.

Хальгрим, кажется, и не понял, что произошло. Он покачнулся. Попытался обернуться и…

- Предательство! – громкий женский крик разорвал тишину. – Они убили его! Они… коварно и подло убили моего бедного мужа!

Только Михе почему-то в этом голосе послышалась радость.

Наверное, от боли.

Он хотел было ответить, пусть и понимал, что ответ его не очень-то нужен, когда воздух загудел. А потом лопнул с тонким протяжным звуком. И звук этот ударил по ушам.

Опрокинул.

Потянуло гарью.

Предчувствие мучило Винченцо уж который день кряду. И потому, оказавшись по-за стенами замка, он вздохнул с немалым облегчением. Что бы ни должно было случиться, произойдет оно в ближайшее время.

Никогда-то он не любил ждать.

И не умел.

- Береги себя, - сказала Миара напоследок. И произнесла это серьезно, так, что захотелось поверить.

- Постараюсь. Ты тоже.

- Мне снился сон, - она потерла переносицу. – Теон умер. Умер и просил защиты.

- У тебя?

- У тебя, Вин. Чтобы ты сберег его детей. Но это лишь сон. Сны порой совершенно безумны. И… ты, главное, береги себя.

- Обещаю.

- Все не так, - она кусает губы. – Мы ошиблись, Вин.

- В чем?

- В Хальгриме… он умнее, чем выглядел. Зелье это… ему оно не нужно было. Он не настолько нам верит, чтобы поручить такое. Даже с испытанием. А мы как дети, право слово… там что-то другое. Совсем другое. Он нас отвлек этим зельем, дал поверить, что мы можем его переиграть. А сам…

Права ли она?

Быть может. Хальгрим и вправду довольно опытен. А потому причин верить у него нет. Тогда что?

Дерьмо.

Если не они, то… кто? Тот маг, которого почуяла девчонка?

- Будь осторожен, - повторяет Миара, и в глазах её видится туман. Она словно не здесь. – Просто будь очень, очень осторожен…

- Конечно.

Слова ничего не стоят. И Миара отступила, теряясь среди тех, кто вышел провожать.

Ощущалась общая тревожность.

И страх.

Надежда. Вот только на что? Где-то в окне мелькнула маленькая фигурка в красном платье, и это вдруг показалось хорошей приметой. Хотя в приметы Винченцо никогда-то не верил.

Дальше было обычно.

Дорога.

Луг.

Редкий подлесок, который оставили именно в силу этой вот редкости. Близость лагеря. Шатры. Костры. Характерный запах человеческой стоянки. Скот.

Разговор.

Не то.

Беспокойство не исчезало, но лишь усиливалось. И Винченцо крутил головой, пытаясь уловить источник его. А потому пропустил начало поединка.

- Долго он будет так бегать? – проворчал кто-то из замковой стражи, сопроводив слова выразительным плевком. Победе Дикаря здесь не обрадуются.

Пускай.

Винченцо на людей плевать. Самому выжить бы.

- Заткнись, - отозвался другой. – Или думаешь, что и вправду с Хальгримом придут благословенные времена? Ему своих людей кормить надо.

- Он обещал…

- Мало ли, что и кому кто обещал.

Этот разговор отвлекал. И поединок тоже. Тот был каким-то… неправильным. Настолько неправильным, что не удивило ни проклятье, ни то, что Дикарь выжил.

Люди не способны на такое.

А вот он выжил.

Назло.

И это порадовало. Странно. Винченцо казалось, что он давно уже не способен испытывать радости за других. Но вот поединок прервался, и Винченцо впервые ощутил движение силы. А еще сила эта была до боли знакомой.

Жар.

И запах гари. Запах острый. Едкий до невозможности. Пустынный ветер касается лица. И руки сами взлетают, выставляя щит. Он не успевает.

Он, мать его, не успевает.

Он слишком вымотался. Он был мертв, а теперь вот ожил. И… и ему бы отступить. Уйти.

Сбежать.

А он выставляет щит перед собой и людьми. И слышит собственный голос, словно со стороны:

- Назад!

Стена горячего воздуха ударяется о преграду, и люди вздрагивают. Люди еще не понимают. Они растеряны и злы. Они крутят головами, а там, за стеной щита, ревет сотворенное пламя. Белоснежное. Ослепительно яркое. И первой в нем сгорает женщина. Алые одежды вспыхивают. Её боль долетает до Винченцо эхом, а крик тонет в реве огня. Как и визги лошадей.

Вопли.

- Что за… - замковый страж тянется к оружию.

- В замок. Быстро. Я его не удержу надолго. Скажи моей сестре, что Алеф здесь.

Говорить сложно.

Сила бьется. И отползает. Значит, Винченцо заметили.

- Ну же! Хочешь выжить? Вперед?!

И люди понимают. Винченцо не надо оборачиваться, чтобы видеть. Вот они разворачивают лошадей, и те летят. Их подгонять не надо. Страх лучше плети. Люди распластались по спинам, а откуда-то из-за стены огня со свирепым воем вылетают стрелы. Они рассекают воздух тяжелыми наконечниками, чтобы, задержавшись на долю мгновенья, рухнуть вниз.

Достанут?

Два щита Винченцо не удержать.

А огонь оседает.

Он оставил черные тела деревьев.

И людей. Тех, что стояли по ту сторону поляны. Кто-то еще жив. Кричит. Хрипит. Пепел кружится. Это красиво. На снег похоже.

Серый снег.

Красная кровь.

Винченцо отпускает щит. Странно, что он жив… странно, что… там, на красно-черно-сером поле, среди пепла и мертвецов стоит человек. Он держится на ногах, ошалело оглядываясь, сжимая в руке оплавленный меч.

Кожу его покрывает плотная чешуя.

Глаза желты.

Но он жив. Все еще.

Это хорошо. Винченцо делает шаг. И замирает от громкого хруста. Земля спеклась. И трава тоже стала пеплом. Почему-то от этого больно. Боль яркая. И свет тоже. Он морщится и пропускает миг, когда сила вновь приходит в движение. И эта земля под ногами, которую Винченцо еще недавно жалел, вздрагивает, чтобы распахнуться сухими обожженными губами.

- Беги! – его крик переходит в кашель, ибо пепел, поднятый силой, залепляет лицо и рот. – Беги, мать твою…

И человек вздрагивает.

Оборачивается.

Ну же, идиот… с магом не справиться. Не здесь. Не сейчас.

- Беги, он не убьет меня сразу…

Губы земли смыкаются, и знакомо громко хрустят кости. А следом в лицо пощечиной бьет ветер. На сей раз ледяной. И когти раздирают кожу.

Но Винченцо услышали.

И человек, отбросив ставший бесполезным клинок, срывается в бег. А Винченцо скалится. Несколько минут он протянет. А значит… значит у тех, кто в замке, будут хотя бы эти несколько минут.

Земля, послушная его силе, вскипает, вскидываясь мертвыми корнями, которые пронизывают и землю, и людей. Визжат лошади. Кричат люди. И снова пахнет кровью.

Винченцо вытер нос и оскалился.

С чем-чем, а с кровью он всегда умел ладить.

- Atero. Terrasimo, - слова древнего языка слетают с губ. И кровь каменеет, та, что пролита, и та, что еще жива в жилах людей.

Вот так.

- Повинуйтесь, - его голос звучит слишком громко даже для самого Винчецо, а зубы раздирают кожу на запястье. Собственная кровь привычно солона, но она летит к земле.

К земле, готовой принять и кровь.

И силу.