Глава 34

Глава 34

К тому времени, когда я посвежевший и бодрый вышел из ванной в одном полотенце на бедрах, в квартире стояла пугающая тишина. Лишь из кухни доносился шелест кипящей для пельменей воды, и только. Игнорируя его я прошел в гостиную и замер, заметив лежащую на диване Настю. Она свернулась клубком и спала, обхватив колени руками. Черные волосы покрывалом лежали на спине и плече, и я подавил желание зарыться в них пальцами. Боялся потревожить хрупкий сон.

Вместо этого прошел в спальню, поднял с единственного предмета мебели там, матраса, одеяло и принес его в гостиную, медленно и аккуратно опуская на спящую девушку.

Настя не шелохнулась, и убедившись, что она продолжает спать, я развернулся и пошел в кухню. Но не дойдя до двери буквально метр остановился, окаменел, застыл, потому что услышал тихий всхлип.

Решил, что Настя все-таки проснулась, и повернулся, безошибочно выцепляя ее лицо в полумраке комнаты. И понял, что она спит. И плачет во сне.

Внутри до боли сжалось сердце, я стоял посреди гостиной и не знал, что делать. Разбудить ее и успокоить, или же просто проигнорировать ее дурной сон.

В кухне по-прежнему шелестела вода.

Я вернулся к дивану и опустился рядом с ним на корточки. Протянул руку и легонько стер со щеки Насти слезу. Но на месте этой появилась новая. Она плакала и не прекращала. И я был бессилен помочь ей успокоиться, без риска разбудить. Она измучена. Наверняка не спала сутками, переживала за ребенка, и сейчас будить ее нельзя. Иначе она просто вспорхнет и убежит в свое укрытие, чтобы там опять поддаваться горю. А еще хуже, решит разыскать интернат, где держат ее сына и наломает дров. И я до конца не мог поверить, в то, что собираюсь сделать, но был абсолютно уверен в правильности этого.

Я не дам ей выйти из этой квартиры.

Она останется здесь, пока дело не будет закрыто. И потом и только потом я отпущу ее, убедившись, что больше ей ничего не угрожает.

А пока, ей надо поспать и отдохнуть.

Поднялся и прошел на кухню к холодильнику. Достал пачку пельменей и засыпал в кастрюлю, погруженный в свои мысли.

Всю неделю мы допрашивали Жданова вдоль и поперек. Но он отказывался отвечать, выкручивался, юлил.

Но если я вызову его тет-а-тет. Без свидетелей, прослушки и камер, ответит ли он на мои вопросы? И пойдет ли навстречу ради женщины, которая родила ему сына?

Ответов на эти вопросы я не знал, но собирался это выяснить.

Поел, Настя все еще спала, и я неслышно оделся, взял со стола мобилу и забрал оба комплекта ключей от квартиры.

Выключил везде свет, и тихо щелкнул дверью, закрывая ту снаружи.

Теперь она никуда не денется. А я гребаный маньяк. Да. Это уголовка. Но когда ты знаешь, что для твоего любимого человека делаешь лучше, становится плевать.

Из подъезда вышел, и торопливо зашагал к машине. Завел не прогревая и рванул с места, едва не проехав по какому-то мужику с камерой. Заебали, серьезно.

К управлению приехал быстро, пробки рассосались, и я спокойно припарковался и вошел в здание, минуя кпп.

Материалы дела лежали в моем кабинете, и я открыл сейф и достал одну единственную папку, нашарил в ней то, что искал и покинул кабинет, выключая везде свет.

Жданова держали в той же гостинице под стражей, от управления в нее рукой подать, и я снова вернулся в машину, пытаясь вспомнить кто сегодня в патруле по Глебу.

Приехал в гостиницу, взял ключи, поднялся на нужный этаж и выйдя из лифта заметил около нужной двери одного майора.

– Где сменщик? – подошел, неслышно. Тот заметив меня вскочил, убирая мобилу, в которую играл в карман. Человеку тридцать один, а ведет себя как ребенок.

– Он по нужде, товарищ полковник.

– Иди прогуляйся.

Тот замешкался на секунду, мол «не велено пост отставлять», но мой прямой немигающий взгляд убедил его подчиниться.

Дождавшись, когда подчиненный покинет этаж и скроется в лифте, я вставил ключ в замок и щелкнул, входя в темную комнату. Свет загорелся автоматически, и я отметил, что Жданов лежит на кровати с открытыми глазами. При моем появлении он повернул голову и на секунду завис, не ожидая меня увидеть здесь в такое время.

Надо отдать ему должное, выебываться, что не будет разговаривать без адвоката, он не стал. Молча сел на постели и не отрываясь проследил за мной взглядом. Я прошел к столу, выдвинул стул и опустился на него, лицом к кровати.

– Чем обязан? – он наконец заговорил, а я прокручивал в голове мысли, думая, с чего начать. И решив, что лучше зайти с козырей, достал из кармана фотку его сына и протянул ему. Глеб напрягся. Взял фото. Желваки на его скулах заходили, он стиснул челюсть, но выражать эмоции иначе не стал. – Шантажировать меня пришел?

– Нет, уговаривать.

Его взгляд отклеился от фотки сына, которую он бережно опустил на покрывало рядом с собой и впился в меня, молчаливо поощряя продолжать.

– Где он сейчас?

– Важнее спросить, куда попадет, если дело слишком затянется.

Взгляд Жданова утонул в пространстве.

– Ты можешь и дальше козырять блатными адвокатами и сорить бабками, пытаясь дать взятки. Можешь молча гнуть свою линию невиновности, но рано или поздно мы выиграем суд. Мы будем жать. И мы будем держать тебя столько сколько понадобится. И твой сын будет кочевать из одного заведения для детей сирот в другое при живой матери.

Жданов так резко впился в меня взглядом, что впору было отшатнуться, но я лишь подавил улыбку, понимая, что раскрыл его карты.

– Она сказала? – спросил хрипло, намекая на то, что Настя рассказала о их сыне.

Я мотнул головой, отрицая.

– Они похожи. Любой дурак догадается, если увидит их рядом. В нем нет ничего твоего.

– Характер мой. Упертый. Вредный. – Произнес это с долей отцовской гордости, и я ощутил внутри что-то на вроде зависти. Может и я когда-то так буду говорить о своих детях. – Чего ты хочешь?

– Хочу, чтобы ты подписал признание. Я в свою очередь даю слово, что продержу тебя в тюряге всего год. А ты сам знаешь, тебя сейчас на гораздо больший срок натягивают, и натянут. Потому что ты перешел дорогу очень серьезному человеку, и он закусил удила.

– Это не решит проблем Ильюхи. Он так и так попадет в интернат.

– Он останется с матерью. Это еще одно слово, которое я дам взамен признания.

Жданов ублюдок. Я начитался про него достаточно. И достаточно слышал, видел. У него нет ни жалости, ни порядочности, ни принципов. Такой как он должен был отмахнуться от моего предложения, рассмеяться мне в лицо и швырнуть фотографию сына обратно. И я ждал этого. В какой-то степени даже надеялся на это, потому что мне в глубине души было бы проще его ненавидеть. Проще работать дальше, ведь я понимал бы тогда, что сажу виновника. Реального виновника.

Но он опроверг всю инфу, которую я о нем усвоил, одним лишь кивком.

Я моргнул, понимая, что это и был его ответ.

Подавил желание податься вперед и переспросить. Реально?

– Можно фото себе оставить?

Я ощутил непреодолимое желание закурить. Вот прям здесь, в комнате для содержания подследственных. Достать сигареты и затянуться, насколько хватит легких.

– Я сделаю так, что тебе будут положены свиданки каждую субботу. Настя будет приводить сына.

Он вновь уткнулся в пространство, его взгляд наполнился чем-то, что я не сразу смог распознать. А когда дошло, дышать стало еще труднее.

– Она не будет. Я бы не стал на ее месте.

– Когда ты понял, что любишь ее? – спросил, и тут же мысленно выругался, понимая, что стою на очень тонком льду. И не мое это дело. И в то же время хотелось выяснить всё. Ведь дело касается её.

– А ты? – Жданов уложил меня на лопатки моей же картой, и я понял, у кого Настя училась этим бескомпромиссным вопросам.

– Ты ведь мог все иначе повернуть. Жениться на ней, ребенка заделать в любви. Сделать счастливой её. – Мои слова прозвучали как упрек. И я осознал, что да, где-то в глубине души завидую Жданову. Ведь когда-то Настя была влюблена в него. Я все отдал бы за ее взаимность теперь. Но мне даже не дали шанса.

– Что имеем не храним, а потерявши плачем… – Глеб произнес негромко и горько улыбнулся, будто насмехаясь над собственным проебом. – Когда я понял, что облажался, она уже на больничной койке была без сознания. Я чуть ее нахуй не убил в той аварии. Тогда и понял. Понял, что не по той дорожке шел, но когда привык так жить не замечаешь, как катишься вниз. Пока не скатишься. И мне тогда жить не хотелось, она-то пострадала гораздо сильнее, чем я. В нас справа въебалась тачка, Настя на себя удар приняла. Чудом выжила просто. А потом врач сказал, что ребенок не пострадал, и меня переклинило.

Я сглотнул, боясь даже представить, что Настя пережила по вине этого мудака. И в то же время где-то в глубине души уже его таковым не считал.

– Ребенок. Ребенок, блядь! Мне когда сказали, я не поверил. Настя не знает. Она думает, что залетела на парковке, когда я… – замолчал. После вздоха продолжил. – Мы вроде предохранялись, но видимо, не достаточно. Она уже беременна была, когда застукала нас с секретаршей. И я ей не говорил. Мы вообще перестали общаться. И я ее не винил. Даже понимал. Но если ты любишь и готов ради этого убить и убиться, ты найдешь способ держать любимую рядом. Даже если для этого тебе придется привязать ее ребенком.

– У тебя было восемь лет, чтобы ее вернуть.

– Я чуть ее не убил. А перед этим изнасиловал. Она никогда не простит это мне. Как и я сам.

Замолчали. Но теперь уже каждый о своем.

– Ответь на последний вопрос.

Жданов вновь на меня посмотрел, но теперь без скрытой враждебности, как это было в начале, когда я только вошел в комнату.

– Кому ты так насолил?

Он снова ухмыльнулся, повел подбородком вправо, а потом взглянул на меня.

– Когда большая система работает не на благо народа, а на благо горстки людей, которые кормятся с нее, всегда найдется тот, кто пойдет против этой системы. И кто не побоится напрямую об этом заявить.

– Его и уберут первым. Так, чтобы не привлекать внимания, но уж точно наверняка.

Он кивнул моему замечанию и продолжил.

– После срока меня никто замом не поставит, а тем более губером мне не светит. Вообще в политику путь заказан. Вот и убрали аккуратно, но наверняка.

– Год, – я кивнул, теперь понимая, почему Гринёв был так категоричен в сроках и давил. – Я постараюсь скостить еще, но не обещаю. По старым связям слишком наглеть не дадут, иначе внимание привлечем.

– За меня не беспокойся. Главное слово сдержи.

Я кивнул и поднялся, понимая, что этой ночью точно не смогу уснуть. Слишком много в голове противоречивых мыслей.

И когда я уже подходил к двери и взялся за ручку, мне в спину полетело еще одно признание, которого я так старательно добивался все это время.

– Я правда его убил. Он не сказал, что болен. А когда откачать не смогли, я понял, что совершил. А бабло, которое его вдове перевожу – это не взятка, а попытка заслужить прощение.

Я кивнул и вышел из комнаты, оставляя Жданова одного.

Теперь я понимал, о каком прощении он говорит. Существует тюрьма, пострашнее любых исправительных колоний. Эта тюрьма в наших собственных головах. И добиться прощения от судьи там, редко кому удавалось. Жданов так и не смог.