Глава 2

Некоторое время Михаил Яковлевич молчал, мысленно возвращаясь в прошлое почти десятилетней давности. Перед его глазами появились страшные виденья с тянувшимися над Москвой столбами дыма, и ноздри защекотал смрад, наводивший цепенящий ужас. Наконец, собравшись с мыслями, он заговорил:

— С того времени, как наша императрица Екатерина приняла «Устав о пограничных и портовых карантинах», мы почти позабыли о страшных болезнях, — он задумчиво нахмурился и вздохнул. — Но тут пришла беда, откуда не ждали. Тогда шла война с османами в Молдавии, контроль карантинных кордонов ослаб, и вместе с ранеными и ценными грузами оттуда и привезли к нам страшную хворь. Словно степной пожар, чума покатилась по русским землям и вскоре докатилась до Москвы.

— И никак нельзя было от неё защититься? — спросила Даша.

— Наверное, можно было, — отец пожал плечами, — но извечная ленца чиновников и боязнь лишний раз потревожить начальство сыграли свою роль. Обнаружив первые случаи болезни, доктора забили тревогу, но их осмеяли, а затем уже поздно было. Чума вспыхнула на Большом суконном дворе, что у Каменного моста, на Софийке, но никого не изолировали, и мастеровые в ужасе хлынули по домам, разнося болезнь, заражая семьи и соседей. Смерть словно косой прошлась по городу. Затрещали костры. Ударили московские «Сорок Сороков». Люди надеялись, что звон отгонит болезнь и смерть. Да не тут-то было.

Поначалу генерал-губернатор Салтыков приказал осуждённым на каторгу колодникам, беглым и прочим душегубам, содержащимся в тюрьмах, поработать мортусами[1].* Обряженные в жуткие, пропитанные дёгтем балахоны с прорезями на месте глаз, просто вышибали двери, они железными крюками волокли трупы в «мертвецкие дроги», грузили их и вывозили на кладбища. Там же безо всякого соблюдения православного обряда зарывали тела в неглубокие могилы. Никто ведь их не проверял, трусливые чиновники не смели там показаться, а в Москве с каждым днём становилось всё хуже, — Михаил Яковлевич сокрушённо покачал головой. — Нашу семью тоже не пощадило. Мы с тобой одни и остались на этом свете. Сначала заболел мой отец, затем мать и младшая сестра с мужем. В чумном угаре сгорели и твои два старших брата. А затем и Марьюшку, матушку твою, мор забрал. Ты тоже захворала, я уж думал, и тебя потеряю, тебе всего-то два годика было. Самому жить не хотелось. — он украдкой смахнул скупую слезу и улыбнулся. — Ан нет, сжалился надо мной Господь оставил тебе жизнь.

Отец замолчал, и дочь осторожно напомнила о себе

— А что дальше? Лиходеи-то как твой шкаф помяли?

— А? — Золотарёв словно очнулся от скорби и усмехнулся. — Лиходеи-то?

В конце концов, губернатор и вовсе уехал в своё имение Марфино. За ним сбежали и тогдашний полицмейстер, и градоначальник, и командующий, и прочее губернское начальство. Тут началось самое ужасное. Кроме мортусов, не гнушавшихся поживиться чужим добром, в Москву потянулись шайки разбойников. Обнаглели настолько, что нападали не только ночью, но и среди белого дня. То и дело вспыхивали драки, раздавались крики и выстрелы. Грабежи стали обыденностью. Вот и к нам те молодчики пожаловали. Всё, что не было спрятано в наш железный шкаф, всё вынесли. А вот его открыть не смогли. Хотя и очень старались.

— А как живыми-то нас оставили? — устремив на отца испуганные глаза, спросила девочка. — Могли же и убить! Раз ты его открыть отказался, — она кивнула на железного исполина у стены.

— Так они нас не нашли, — Михаил Яковлевич лукаво прищурился.

— Не нашли? И где же мы спрятались?

— За ним и спрятались, — ответил отец и, поднявшись из-за стола, поманил девочку за собой. — Ты уже и правда большая, пора тебе раскрыть семейную тайну. Смотри. — Он подошёл к шкафу и одновременно нажал на четыре выпирающие заклёпки на левой стенке. Внутри железяки раздался громкий щелчок, и шкаф, издавая протяжный скрежет, словно дверь повернулся, открывая тёмный проём. — Вот здесь мы и прятались.

Дарёна подошла к провалу и с опаской заглянула в темноту, дохнувшую на неё холодом и сыростью.

— А что там? — она указала на спускающиеся вниз каменные ступени.

— Тайный ход. Его ещё твой прапрадед делал.

— А зачем?

— Это уже другая история, — усмехнулся отец. — В следующий раз о том расскажу.

— Выходит, мы убежали по этому ходу?

— Нет, не бежали. Здесь за шкафом находились. Матушка твоя ещё жива была, но сильно плоха. Я не мог вас двоих на себе унести.

— И как же мы там прятались?

— Давай покажу, — Михаил Яковлевич снял с крюка лампу и зашёл внутрь тёмного проёма. — Иди сюда, не бойся.

Дарёна следом за отцом шагнула в тайный ход. Золотарёв повернул торчащий из стены рычаг, и шкаф с тем же скрежетом встал на место, преграждая путь в дом.

— Вот видишь, всё просто.

Девочка засмеялась, но, затем опасливо взглянув в темноту подземного хода, озабоченно нахмурила бровки.

— А обратно теперь как выбраться?

— Просто поверни вот этот рычаг в другую сторону, — ответил отец.

Послушав совет, девочка потянула рычаг. Он пусть и с трудом, но поддался, вновь открывая путь в мастерскую.

— Фух, здесь всё же лучше, — выдохнула она, жмурясь от хлынувшего в глаза света.

Золотарёв согласно кивнул и вернулся на рабочее место. Вновь пристроившись рядом с отцом, Дарёна спросила.

— Тятенька, так что было дальше? Как мор победили-то? И что стало с теми лихоимцами, что людей грабили?

— Что дальше было? — отец вздохнул. — А дальше и вовсе бунт начался.

— Бунт?! — глаза девочки ещё больше округлились.

— Да. Грабежи и ходившая рядом смерть довели народ до отчаянья, и прослышав, что у Варварских ворот есть чудотворная икона Боголюбской Богоматери, исцеляющей от всех болезней, люди хлынули туда. Архиепископ Амвросий, понимая, что, лобызая икону, люди только больше будут заражать друг друга, велел запереть её в храме, и люди взбунтовались. Понеслись призывы: «Бей! Бей!», и тут началось побоище. Немногих полицейских смяли и обратили в бегство. Самые лютые бунтари ринулись в Кремль, выломали ворота монастыря и дочиста его разграбили. Добрались и до винных погребов. Что тут началось! Драки при дележе добычи, поножовщина, — Золотарёв покачал головой.

— Ах, — только и выдохнула Дарёна. — И что же дальше?

— Тогда единственно не сбежавший из города генерал-поручик Пётр Еропкин, собрав «с бору по сосенке» около роты солдат и офицеров, отдал приказ стрелять по толпе на поражение из всего имевшегося вооружения. Над площадью завизжала картечь, затрещали ружейные залпы. Толпы обезумевших мятежников, устилая Красную площадь телами, обратились в бегство.

— Он победил? — спросила девочка, словно слушала не реальную историю, а приключенческий роман.

— Не так скоро, Дарёнушка. — ответил отец. — К тому времени от болезни успело погибнуть уже более ста тысяч москвичей, и, узнав о том государыня, отправила в Москву графа Орлова. Недаром он слыл человеком отчаянной отваги и решительности. Прибыв в Москву, граф в доме генерала Еропкина устроил штаб-квартиру и организовал людей на борьбу с чумой. Были открыты карантины, найдены подходящие здания для лечебниц. Грабителей, застигнутых за злодействами, гвардейцы прикалывали штыками, пытающихся бежать расстреливали из мушкетов. На улицах тогда пахло порохом, горелой полынью и уксусом. Чумные дома забивали досками с красным крестом, окуривали изнутри жжёной серой. За тайные похороны чумных, снятие с трупов и продажу платья и обуви ссылали в вечную каторгу в Сибирь, а при особой тяжести преступления клеймили лоб и щёки, вырывали ноздри.

— И победили болезнь?

— Да. Чума в Москве была повержена, хотя и беспокоила ещё года два-три.

— И все стали жить долго и счастливо?

— К сожалению, не совсем так. Чума разорила город. Даже нам пришлось несладко. Хотя многое и осталось в нашем железном шкафу, но ради пропитания почти всё пришлось отдать за бесценок, да и за лекарства для тебя.

— Тятенька, я так тебя люблю! — воскликнула дочь и, подскочив с места, обхватила его руками.

— Я тоже тебя, Дарёнушка. Дар ты мой Божий…

— А когда расскажешь про то, как прапрадед подземный ход копал? — спросила она.

— В следующий раз. На сегодня достаточно страшных историй, — отец погладил девочку по голове. — Мне работать надо, а ты иди Лизоньке помоги.

[1] Мо́ртус (от лат. mortuus) — служитель при больных карантинными заболеваниями, особенно чумой. В обязанности мортуса входила и уборка трупов.