Глава 2

Дарёна подошла к кабинету и через приоткрытую дверь услышала голос Крашевского. Сердце её вздрогнуло, а рука так и не решилась постучать.

— Так что, Егор Захарович, розыск наш по ассигнациям в мёртвый тупик зашёл, — говорил Фёдор Сергеевич. — Голландец-то наш теперь на дне, а потому рассказать ничего не может. Кстати, что слышно в Москве? Никаких утопленников не выловили? — в его голосе послышалась озабоченность.

— Нет, Фёдор, пока всё тихо, — отозвался Арсеньев. Дарёна замерла у косяка, стараясь не звякнуть посудой на подносе. — Скоро лёд на реке встанет, и наш Дирк, глядишь, только по весне объявится, когда его до самой Коломны донесёт. Хоть за это волноваться не приходится, — он вздохнул.

— Пожалуй, надо в церковь сходить, свечку за упокой поставить, — глухо проговорил Фёдор. — Хоть и иноверец, а всё ж душа божия...

— Нашёл о ком кручиниться! — Арсеньев, судя по звуку, ударил ладонью по столу. — Ты, считай, две жизни спас: свою да Михаила. Адриан Дирк, известный в европах бретёр[1]*, оттого и в Россию подался, что там ему уже петля светила. Будь он хоть на малую долю трезвее, то тебя в два счёта на шпагу нанизал, а потом и возницу твоего как свидетеля прикончил. Вот так-то! А по мне, пусть лучше по нему в реке рыбы поминки справляют, чем мне о твоей душе в церкви воздыхать. Так что собаке — собачья смерть. Жаль только, что розыск с фальшивками теперь в глухой тупик зашёл.

Понимая, что дальше прятаться непристойно, Дарёна, наконец, решилась постучать.

— Вот, откушайте, — перешагнув порог, она аккуратно поставила поднос на край стола, стараясь не мешать господам.

Крашевский поблагодарил её коротким кивком и, не обращая внимания на угощения, проговорил:

— Не совсем в тупик, Егор Захарович. Наша Графиня принесла нам зацепку. Думаю, нам стоит проверить Пушнова с двойным пристрастием.

— Обязательно проверим, — отрезал Арсеньев, — только без тебя, Фёдор. А тебе же в скором времени придётся выехать в Могилёв. — Да как же так! — попытался возразить крестник, но Арсеньев перебил его властным жестом.

— Так надо. В Могилёве сейчас вакантно место обер-полицмейстера, а такая должность на дороге не валяется.

— Так это же на три года! — воскликнул Крашевский. Его досада была столь явной, что Дарёна невольно сжалась, чувствуя, как печаль Фёдора передаётся и ей.

— Зато этот чин гарантирует тебе дорогу в Петербург, — парировал Арсеньев, но видя, как крестник поник, уже мягче добавил: — Время летит быстро. Тем более поедешь ты не завтра. Я давно о том хлопочу, и раз уж к ходатайству подключилась одна влиятельная дама… Фрейлина её величества... — при последних словах, он выразительно взглянул на Крашевского, — то, считай, место тебе обеспечено.

Упоминание о таинственной даме кольнуло Дарёну странным беспокойством, но, взглянув на «скисшую» физиономию Фёдора, она немного успокоилась, поняв, что ему милость придворной фрейлины вовсе не в радость.

— Егор Захарович, мне будут ещё какие поручения? — негромко спросила девочка.

Оба мужчины, удивлённо вскинув брови, замолчали. За своим важным спором они, казалось, вовсе позабыли о её существовании.

— Хм, это хорошо, что ты здесь, — Арсеньев окинул Дарёну взглядом. — После обеда мне бы хотелось прогуляться по твоему подземному ходу. Покажешь? Не побоишься вернуться?

— Если господин Крашевский с нами пойдёт, то мне ничего не страшно, — Дарёна искоса глянула на молодого человека. — С ним я хоть в самое пекло готова.

— Ну что, Фёдор Сергеевич, составишь нам компанию? — усмехнулся статский советник.

— Отчего же нет? — Крашевский пожал плечами, и в глазах его вспыхнул азарт. — Весьма любопытно поглядеть на тайные московские недра.

Как и договаривались, после обеда, загрузив в экипаж лопаты и фонари, они отправились к реке. Остановившись у крутого берега, странная компания, возглавляемая худосочной девицей в крестьянском зипуне и платке, спустилась вниз по обледенелому склону.

— Вон там, за кустами, видите? — Дарёна указала на чёрную расщелину, присыпанную снегом. — Это и есть выход. Или вход…

Рискуя соскользнуть в ледяную воду Неглинной, они подобрались к самому лазу, откуда потянуло запахом сырости. Мужчины зажгли фонари и протиснулись в еле заметный проём. Далее стало свободнее, и Фёдор, подняв фонарь выше, осветил старинный каменный свод.

— Похоже, устье со временем засыпало землёй да песком, —проговорил он. — А здесь всё ещё надёжно. Умели же в старину строить — на века!

Они шли по гулкому туннелю, пока справа не обнаружился неровный пролом.

— А вот здесь начинается лаз моего прадеда, — шёпотом пояснила Дарья.

В узком подкопе мужчинам пришлось несладко: и Арсеньев, и Крашевский шли, низко пригибая головы и задевая плечами сырые стены. Но путь оказался короче, чем помнила Дарья. Вскоре свет потайных фонарей[2]* выхватил из темноты каменные ступени.

— Надо же... а мне в ту ночь казалось, будто я брела по нему целую вечность, — проговорила она, зябко передёрнувшись всем телом.

Лестница оказалась завалена обломками битого кирпича, обгорелыми плахами и толстым слоем жирной золы. Тяжёлый, едкий дух пожарища всё ещё щекотал здесь ноздри, и Арсеньев, разглядывая завалы, не выдержал и громко чихнул.

— Н-да, — он усмехнулся, утирая нос платком. — Вот какая тайна в доме Золотарёва таилась, а лиходеи-то о ней и не ведали. Думали, всё в огне сгинуло.

Поставив фонарь на выступ, Крашевский взялся за лопату. Он работал яростно, разгребая мусор. Гулкие удары стали о камень и дерево разносились по туннелю, точно звон колокола. Но чем глубже вгрызалось лезвие в золу, тем очевиднее становилось: никакого железного шкафа на лестнице нет.

Фёдор с досадой отбросил лопату.

— Пусто, Егор Захарович! — тяжело дыша, проговорил он, отирая лоб грязной ладонью. — Здесь только битый кирпич да прах. Никакого железа. Если этот шкаф и существовал, то он либо испарился, либо вы его, Дарья Михайловна, в своих фантазиях выдумали, — он язвительно усмехнулся.

— Был он! Был! — Дарёна бросилась к расчищенным ступеням, не обращая внимания на летящую пыль. — Шкаф тяжёлый, в мой рост и даже выше. Его мой прадед ковал! Тятенька сказывал, в том шкафу такие секреты были встроены, что чужой человек и за неделю не разберётся.

Она лихорадочно принялась разгребать золу руками, пока Арсеньев её не остановил.

— Оставь, Даша. Фёдор прав: твой шкаф не иголка, в пыли не спрячется.

Глядя на пустые ступени, Дарёна замерла.

— Я не понимаю... — пробормотала она. — Ему больше некуда было деться!

— Но его нет, — Арсеньев задумчиво потёр подбородок, глядя на деревянный свод.

— Это очевидно, — фыркнул Крашевский, отряхивая манжеты.

— Может, кто-то его раньше нас вытащил? — с надеждой предположила Дарёна.

— Не похоже, — Фёдор раздражённо взглянул на неё. — Мы первые, кто этот завал расчистил. Ты посмотри: кирпичи как лежали, так и лежат. Может, всё-таки не было никакого шкафа, а?

— Был он! И драгоценные каменья в нём! — воскликнула Дарёна, и в её глазах блеснули слёзы обиды. — Когда за мной дверь захлопнулась, он на месте стоял, словно врос в пол. Тяжёлый, кованый...

— Загадка, — пробормотал Арсеньев. — На пепелище среди углей его не нашли, и здесь пусто.

Испуганно округлив глаза, Дарёна внезапно перекрестилась:

— Недоброе это место, Егор Захарович. Истинно говорю — заколдованное! — прошептала Дарёна, с опаской озираясь на дрожащие тени на стенах. —Здесь уже не один клад в землю уходит. Словно в бездну... — её голос дрогнул.

— Это как же? — Крашевский насмешливо вскинул брови. — Уж не черти ли у тебя дедовский сундук под мышкой унесли?

— А хоть бы и они! — огрызнулась Дарёна. — Вы думаете, мой предок этот ход от скуки рыл? Клад он польский искал, ещё со Смутных времен. — Она вкратце пересказала отцовскую легенду. — Всё тогда перерыли, как видите до самой реки докопались, а ларец словно сквозь землю провалился. А теперь и батюшкино добро исчезло. Явно тут без нечистого не обошлось.

— Хм. Даже не знаю, что и думать, — проговорил Крашевский уже серьёзнее. — Если бы не этот проклятый шкаф, я бы решил, что это бабушкины сказки.

— Нечистого тут рука или кого похитрее, а драгоценности пропали, — подвёл итог Арсеньев. — Ну что ж. Пошли к свету. Здесь мы правды не доищемся.

Всю дорогу до дома Дарёна просидела в карете молча, забившись в самый угол и лишь изредка прерывисто вздыхая. Когда они вошли в прихожую особняка, девочка подняла на сыщиков полные горечи глаза:

— Я так надеялась... Если бы мы нашли камни Юсупова, вы бы убедились, что я не юродивая и не сказки вам сказываю. А теперь? Кто мне теперь поверит?

— Это так, — Арсеньев устало потёр переносицу. — Ведь, кроме тебя, того шкафа никто не видел.

— А вот и видели! — воскликнула Дарёна. — Пушнов в оконце заглядывал ещё до пожара, он не мог его не заметить!

— Думаешь, он это в суде подтвердит? — Крашевский язвительно прищурился. — Наивная душа!

— И то верно… Что же он, дурак, сам на себя петлю накидывать? — девочка вздохнула и, безнадёжно опустив плечи, побрела в свою комнату.

Проводив её взглядом, Фёдор негромко спросил:

— Ты и правда собираешься оставить её у себя, Егор Захарович? После того как она нас по подземельям впустую протащила?

Арсеньев медленно снял треуголку и стряхнул с неё налипшую соринку.

— Оставлю. Именно потому, что шкаф исчез. Была бы она лгуньей, придумала бы что попроще, чем железную махину весом в десять пудов. Она говорит правду, в которую трудно поверить, а такие люди — самые ценные. Кроме того, она изворотлива, отважна и артистична. Такой талант грех не использовать. Да и жаль сироту, Фёдор. Тебе самому это должно быть понятно.

— Жаль, — без особого энтузиазма отозвался крестник. — Но я бы её лучше к экономке приставил. Не женское это дело — по притонам таскаться.

— Ты меня не понял, сынок, — Арсеньев усмехнулся, и в глазах его блеснул азарт старого охотника. — Мы из неё не лазутчика для трущоб подготовим. Мы из неё сделаем благородную даму.

— Благородную даму? — Крашевский скептически хмыкнул, вспомнив чумазое лицо и обкромсанные волосы Дарёны. — Ну-ну… И к чему сие?

— К чему? — Арсеньев удивлённо вскинул брови. — Я думал, ты и сам уже смекнул. Наши фальшивомонетчики — не воришки с Зарядья, они из семей благородных, родовитых. Как ты собрался их на чистую воду выводить? Нам нужен кто-то, кто будет вхож в их гостиные и бальные залы. Нас-то с тобой в Москве всякая собака знает, при нас они и слова лишнего не обронят. А хорошенькая барышня может разговорить любого кавалера. Тем более такая изворотливая, как наша Графиня.

— Хорошенькая — может, — нехотя согласился Фёдор. — Но прости, крёстный, это не про Дашку. Она же нескладный воробышек, ощипанный и колючий.

— Глупый ты у меня, оказывается, — Арсеньев по-доброму рассмеялся, хлопая крестника по плечу. — Погоди. Посмотрю я на тебя, что ты через пару-тройку годиков скажешь, когда этот «воробышек» в лебедя превратится.

Фёдор лишь плечами пожал, но спорить не стал. Ему казалось, что крёстный затеял невыполнимую и опасную игру.

[1] Бретёр (от фр. bretteur — забияка, шпажист) — это заядлый, «профессиональный» дуэлянт, который намеренно ищет или провоцирует поединки по самому ничтожному поводу.

[2] Потайной фонарь — специальное осветительное устройство, использовавшееся ночной стражей и сыщиками в XVIII–XIX вв. Был снабжён подвижной заслонкой (железной шторкой), которая позволяла мгновенно скрыть свет или направить его узким лучом, оставаясь при этом незамеченным в темноте.