Глава 22

Когда карета замерла возле знакомого особняка, Дарёна, прежде чем её покинуть, выбрала все краплёные карты из ридикюля, оставив в нём лишь выигрыш. Спрятав колоду обратно за пояс, она с помощью лакея вышла из экипажа и, запрокинув голову, осмотрела дом. В трёх окнах на втором этаже теплился мягкий свет, верный знак того, что Арсеньев не спит, а работает в кабинете.

Стоило ей постучать, как парадная дверь распахнулась и гостью без лишних предисловий проводили к хозяину дома. Шагнув через порог кабинета, Дарёна с наслаждением вдохнула знакомый запах кофе, смешанный с запахом чернил и ещё чего-то, неуловимо домашнего. При виде дамы Егор Захарович тут же поднялся из-за стола:

— Заставили же вы нас поволноваться, Дарья Михайловна! — воскликнул он, на что девушка улыбнулась и, покосившись на застывшего у окна Крашевского, ответила.

— В таких делах излишняя спешка лишь вредит.

Медленно повернувшись к ней, Фёдор вместо приветствия кивнул.

— Особенно, когда дама не хрупкая женщина, а чёрт в юбке, — проворчал он и, заметив её едва уловимую дрожь в пальцах, снова демонстративно отвернулся к окну.

В свете свечи его профиль казался особенно резким, и, глядя на его суровый вид, Дарёна вздохнула. Ей до боли захотелось подойти к нему, прижаться к сильному плечу и навсегда смыть с себя запах карточного притона, но вместо этого она шагнула к столу и выложила на него свой выигрыш.

— Как видите, сегодня мне улыбнулась удача.

Окинув взглядом гору ассигнаций, Арсеньев приподнял крышку шкатулки и медленно провёл пальцем по золотым украшениям.

— Надо признать, необычайное везение, графиня, — заметил он, подозрительно прищурившись. — За одну-единственную ночь в пух и прах разорить столь искушённого игрока, как Пушнов...

— О нет, поверьте, до полного разорения дело пока не дошло, — фыркнув, отмахнулась Дарёна.

Крашевский, наконец оторвавшись от окна, неспешно подошёл к столу и, оценив взглядом выигрыш, сухо усмехнулся.

— Около десяти тысяч ассигнациями и золотой лом, — он небрежно отодвинул ридикюль в сторону, словно перед ним лежала кучка мусора, а не целое состояние. — Вы чертовски везучи, Дарья Михайловна. Или у господина Пушнова внезапно помутился рассудок?

— Подозреваю, скоро в Москве начнут поговаривать, будто у вас в роду водились великие алхимики, — Арсеньев покачал головой.

— Или очень искусные фокусники... — усмехнулся Крашевский, — родом с Трубной площади...

Не моргнув глазом, Дарёна выдержала колкие реплики мужчин и ослепительно улыбнулась.

— Фортуна слепа, господа. К тому же господин Пушнов был слишком увлечён созерцанием моих... хм... «поместий», — она выразительно провела ладонями вдоль своей фигуры, начиная от глубокого декольте. — Оттого, видимо, крайне невнимательно следил за картами.

Испепеляя её ревнивым взглядом, Фёдор сурово сдвинул брови:

— Вы вновь вели себя непозволительно легкомысленно!

— Не более, чем полагается скучающей и богатой вдове, — пожав плечами, парировала она. — Что поделать, если Пушнов излишне самонадеян? Он свято верит, будто совсем скоро с лихвой перекроет карточный убыток другими... бумагами, — последние два слова Даша выделила особой, интригующей интонацией.

— Вам удалось выведать нечто более весомое, чем содержание нелегального притона? — мгновенно оживился Арсеньев.

— М-мм... — промычала она с наслаждением, точно распробовав вкуснейшее лакомство. — Настоящий заговор, ваше высокоблагородие. Государственная измена против казны её величества.

— Так что ж вы молчали? — встрепенулся Егор Захарович, и его благодушная маска старого чиновника окончательно слетела. — Рассказывайте!

— Затем я и нанесла вам столь поздний визит, — ответила Дарёна и без лишних предисловий выложила всё, что ей удалось подслушать за стеллажами.

— Н-да. Дело принимает серьёзный оборот, — сосредоточенно сдвинув брови, проговорил Арсеньев, когда она закончила.

— Но, насколько я понимаю, пока идёт лишь подготовка, нам во всеоружии являться в дом Пушнова бессмысленно, — произнёс Крашевский.

— Да, преждевременный визит их спугнёт, и заговорщики затаятся, — согласился патрон.

— Или придумают другие обходные пути, — предположил Фёдор.

— Согласен. Нам следует действовать осторожно и бить наверняка. Пушнов-старший всё же обладает немалым влиянием.

— Но и не стоит его переоценивать. Когда мы предъявим неоспоримые доказательства, он вмиг потеряет любое заступничество при императорском дворе.

Пока мужчины вели своё служебное обсуждение, Дарёна, расположившись в глубоком кресле, всё больше хмурилась: «Ну вот, опять они разрабатывают свои стратегии, забыв сказать мне элементарное спасибо! — обиженно размышляла она. — Если бы не я, они вообще ничего бы не узнали. А впрочем... Я сама себе обеспечила достойную награду».

Даша решительно поднялась и уверенным жестом сложила свои трофеи обратно в ридикюль.

— Дарья Михайловна, постойте. Этот выигрыш получен нечестным путем, и сыскная часть обязана изъять его до суда, — тоном законника заявил Крашевский.

— Изъять?! Только попробуйте! — вмиг став похожей на разъярённую дикую кошку, прошипела она. — Где доказательства, что куш взят шулерством? А? Их нет! А потому это мои законные деньги! Пушнов в своё время лишил меня дома, а сегодня лишь вернул старый долг. — Она гневно сверкнула глазами, и мужчины, ошеломлённые столь гневной вспышкой, не посмели более спорить.

— Кхм… Я так понимаю, что за смерть своего отца вы желаете получить голову Пушнова? — осторожно произнёс Крашевский.

— Верно понимаете, — фыркнула она, продолжая хмуриться. — Иначе я ни за что не ввязалась бы в такую передрягу. А это, — Дарёна выразительно кивнула на ридикюль, — лишь малая доля того, что этот мерзавец мне задолжал.

— Егор Захарович, ну хоть вы ей скажите! — в отчаянии воскликнул Фёдор.

Дарёна в ответ едва спину не выгнула, ещё больше напоминая готовую к прыжку хищницу. Глядя на её воинственный вид, Арсеньев лишь пожал плечами.

— Ну что ж, до тех пор, пока вы, сударыня, приносите мне головы государственных преступников, я готов верить в ваше феноменальное «везение», — он миролюбиво улыбнулся. — Дарья Михайловна, душа моя, извольте ехать отдыхать. У вас вид человека, который только что прошёл по самому краю пропасти. А завтра уже на свежую голову мы запишем ваши показания и детально распланируем дальнейшие шаги.

— Доброй ночи, Егор Захарович, — кивнула Дарёна и, отстояв свои трофеи, поспешила к выходу.

Но стоило дверям за ней закрыться, как Крашевский возмущённо воскликнул:

— Отец! Как ты мог позволить ей унести эти нечестные деньги?!

— Не спорь, Фёдор, — оборвал его Арсеньев. — Вижу, ты хочешь выглядеть святее папы римского? О чём тут толковать... — он тяжело вздохнул. — Я видел, как ловко наша графиня тасует колоду, когда принимал её на службу. Именно эти её умения и позволяют нам пробираться в самое логово титулованных преступников.

— Ты ценишь результат выше закона и морали! — в сердцах бросил Крашевский. — Для тебя она всего лишь лучший клинок в твоём тайном арсенале! — он резко указал рукой на дверь, за которой только что скрылась гостья.

— А для тебя? — прищурившись, спросил Арсеньев. — Кто она для тебя?

Не в силах выдать свою главную тайну, сын растерянно замолчал, но Егор Захарович не стал допытываться истины, а лишь примирительно махнул рукой:

— Ступай, Фёдор. Лучше проводи даму до дома. Время позднее, а у неё в руках целое состояние.

Уговаривать молодого человека не пришлось, он пулей выскочил из кабинета и бросился следом за Дарёной, нагнав её уже возле экипажа:

— Дарья Михайловна, подождите!

Девушка задержалась у открытой дверцы, и, поспешив к ней, Крашевский бережно набросил на её обнажённые плечи свой плотный форменный плащ.

— Ночью похолодало, — смущённо кашлянув, проговорил он, помогая даме подняться на подножку. — Я вас провожу. Одной ехать в такое время небезопасно.

Недовольно сложив губки, Даша хмыкнула и, восприняв это как согласие, Фёдор опустился на сиденье напротив неё. Карета тронулась. Темнота окутала экипаж, но присутствие спутника каждый ощущал кожей. Оба хранили молчание, не решаясь нарушить звенящую тишину.

— Вы опять играли с огнём, сударыня, — наконец глухо произнёс Крашевский. — Вы не просто обыграли Пушнова... Вы его подчистую выпотрошили.

Не торопясь отвечать, Дарёна медленно стянула с руки шёлковую перчатку. В тусклом луче уличного фонаря на её пальце блеснул багровый родонит, и, глядя на камень, девушка проговорила:

— О, нет... Не подчистую. Ещё не подчистую... — она горько усмехнулась. — Но, Фёдор Сергеевич, Пушнов это заслужил. Каждую утраченную копейку. Каждое мгновение своего публичного позора.

Перехватив её направленный на кольцо взгляд, Крашевский пересел на сиденье рядом с дамой, нарушая светскую дистанцию.

— Этот перстень... — пальцы Фёдора на мгновение коснулись её руки там, где под кожей бился лихорадочный пульс. — Он что-то значит для вас?

— Его сделал мой отец. И теперь я вернула своё.

— Вы уверены, что он — ваш? Вы ведь тогда были совсем маленькой девочкой.

— Не такой уж и маленькой, — Даша задумчиво прищурилась. — Знаете ли, на такие вещицы у ювелиров очень долгая память. И у их дочерей тоже...

— Вы рискуете собой куда больше, чем того требует долг, — произнёс Крашевский.

— Долг, сударь, понятие весьма растяжимое, — она натянуто улыбнулась, отчаянно скрывая за маской иронии безумное желание прижаться к его сильному плечу. — А вот месть — нет.

— Дарья Михайловна, мой отец видит в вас идеальное орудие, — глухо проговорил Фёдор. — Но я... Я же вижу, как эта слепая ненависть выжигает вас изнутри! После каждой встречи с Пушновым вы возвращаетесь другой. Расчётливой. Злой. Жестокой.

— А какой я, по-вашему, должна быть? — резко обернулась к нему Дарёна. — Тихой вдовой с пяльцами в руках, без конца льющей слёзы о своей безутешной доле?!

— Я совершенно не о том...

— А о чём?! — она вскинула голову, и в её глазах сверкнул опасный блеск той самой девчонки с Трубной площади, готовой в любой миг укусить протянутую руку. — У меня нет прошлого, Фёдор Сергеевич. Его сожгли! И меня сожгли! Живьём! Вы понимаете?! И вы хотите, чтобы я проявила христианское милосердие и простила Пушнова? О нет, — она протестующе затрясла головой. — Я не святая. Далеко не святая! Не могу я простить человека, который ни на миг не раскаялся в содеянном и как ни в чём не бывало живёт с улыбкой на губах. Я отправлю его на самое дно преисподней!

— Но это может стоить вам жизни! — в отчаянии воскликнул Фёдор. — Вы ведь прекрасно знаете, на что способен этот негодяй!

— Знаю. Но он не знает, на что способна я, — заявила Даша, упрямо вскинув подбородок. — И пусть я буду в ваших глазах чёртом в юбке, как вы любите повторять, но я не успокоюсь, пока этот прохвост не получит по заслугам за каждое своё злодеяние.

— Чёрт в юбке... — грустно усмехнувшись, прошептал Фёдор и осторожно перехватил руку девушки, ту самую, что совсем недавно ловко подменяла колоды, а в прошлом безжалостно резала кошельки богатых ротозеев. — Я боюсь за вас… — он приложил её ладошку к своим губам, а затем, прикрыв глаза, прижал и к своей щеке. — Я безумно боюсь за вас...

Ощутив тепло сквозь колючую щетину и то, как бешено колотится его сердце, Дарёна неожиданно всхлипнула.

— Думаете, мне не хочется быть просто женщиной? — с горечью спросила она, и слёзы покатились по её щекам. — Радоваться жизни, не заботясь о том, где раздобыть денег, дабы прожить ещё один день? Просто веселиться на балах и кружить головы глупым поклонникам... А я... Я ведь даже ни разу в жизни не целовалась! Хотя вся Москва считает меня искушённой вдовой, — Дарёна вдруг окончательно разревелась.

Фёдор замер: её надрывные всхлипы отзывались в его груди ударами молота. Осторожно обняв девушку за плечи, он почувствовал, как под тонким шёлком платья дрожит её хрупкое, беззащитное тело.

— Тише, Даша... тише, — прошептал он ей в макушку, вдыхая тонкий аромат фиалок.

Она подняла мокрое лицо, и в полумраке экипажа её глаза казались бездонными колодцами отчаяния.

— Вы смотрите на меня так, будто я... Будто я — отпетая воровка и мошенница, — выдохнула она, пытаясь отстраниться, но Фёдор удержал её в своих крепких объятиях. — Вы всегда презирали меня!

— Вы глубоко ошибаетесь, — возразил Крашевский, не в силах совладать с внезапно осипшим голосом.

Медленно, не позволяя ей себя оттолкнуть, подполковник коснулся пальцами щеки девушки, бережно стирая солёную дорожку. Дарёна затаила дыхание. В этот миг Москва за окном с её светскими интригами, фальшивыми деньгами и жестоким Пушновым попросту перестала существовать. Остался лишь мерный скрип колёс, и они двое в кожаном нутре кареты.

Расстояние между их лицами сократилось, и Крашевский, повинуясь внезапному порыву, склонился к губам девушки. Дарёна вздрогнула. Его поцелуй ничуть не походил на те жеманные любезности, о которых она когда-то читала в сентиментальных романах. Он был нежным, почти извиняющимся, но в нём ощущалась такая сокрушительная сила искренности, что сердце девушки испуганно затрепетало, а рассудок вмиг помутился. Непроизвольно вцепившись пальцами в сукно лацканов его мундира, Даша ответила Фёдору с той же отчаянной страстью, с какой обычно шла на самый смертельный риск. Этот поцелуй кружил голову обоим, и они напрочь забыли обо всём: о выигранном золоте, о кровной мести, о фальшивомонетчиках и прошлых ядовитых колкостях. Лишь неистовый, пьянящий восторг без остатка захлестнул дыхание двух безумцев.

Мерный стук копыт внезапно смолк. Карета остановилась, и громкий, приглушённый стёклами возглас кучера заставил их прийти в себя:

— Приехали, ваше благородие!

Рывком отстранившись, Дарёна смущённо поправила растрепавшуюся куафюру.

— Я вовсе не для этого вам открылась, — пробормотала она, торопливо прикоснувшись ладошками к пылающему лицу.

— Простите, Дарья Михайловна, — виновато опустив голову, проговорил Крашевский, запоздало осознавая, что натворил. — Я… Я не знаю… Не знаю, что на меня нашло. Просто… Простите, — он осёкся и, рывком поднявшись с места, открыл дверь. — Прошу вас, — Фёдор подал руку, помогая даме выбраться из кареты на прохладный ночной воздух. — А вот и ваши трофеи, — подхватив с сиденья ридикюль и тяжёлую шкатулку, он проводил её до самых дверей дома, но, прежде чем девушка переступила порог, снова заговорил: — Я хотел сказать… Берегите себя. Если... Если с вами что-то случится. Я не знаю… Я не смогу…

— Так не знаете или не сможете? — она лукаво прищурилась, вновь вернув себе привычное оружие защиты — язвительную иронию.

— Я боюсь за вас… — признался Крашевский, но так и не сумев подобрать нужные слова, щёлкнув каблуками, поклонился. — Спокойной ночи, графиня, — и в следующий момент скрылся в экипаже, словно пытаясь спрятаться от самого себя.

Карета тронулась с места, и, провожая её глазами, Дарёна вздохнула.

— Эх, Фёдор Сергеевич, Фёдор Сергеевич… — прошептала она и, вспоминая его поцелуй, дотронулась пальчиками до губ.

Экипаж между тем катился по гулкой мостовой, и, откинувшись на кожаное сиденье, Крашевский прикрыл глаза. Сердце в груди стучало как сумасшедшее, и, тщетно пытаясь укротить его бешеный ритм, Фёдор старался навести порядок в собственных мыслях: «Да что же это такое?! Словно глупый мальчишка! Что эта бестия со мной вытворяет? — негодовал подполковник и, не желая признавать очевидного, сердито хмурился. — Нет, мне просто по-человечески стало её жаль, — пытался он растолковать свой безрассудный порыв, но, представив образ Даши, обречённо вздохнул: — Да, жаль. Жаль этого отчаянного чертёнка в юбке».