Глава 28

Серое, холодное московское утро не способствовало раннему пробуждению Пушнова-младшего, особенно после выпитого сонного снадобья. Наконец разлепив веки, он не спешил покидать тёплую постель, а, с трудом восстанавливая в памяти путаные события прошлого вечера, безучастно разглядывал складки бархатного балдахина.

«Так было что-то между нами или не было? — терзался он в догадках, вызывая в воображении образ графини Лещинской в своей опочивальне. — Чёрт, никаких пикантных подробностей в голове не всплывает...»

Перед глазами вдруг возник облик разъярённого ревнивца, и Пушнов самодовольно ухмыльнулся, правда, резкая боль в затылке заставила его тут же скривиться. «Хм... Наверное, всё же было, раз этот солдафон Крашевский нажрался до чёртиков и посмел с оружием в руках ввалиться в мой особняк! Ну что ж, господин подполковник, я снова вас обошёл, — мысленно хихикнул ловелас. — Только... чёрт побери... Почему я совершенно не помню, какова же эта чертовка в постели?! Да ладно. Коли первый рубеж взят, второе свидание пройдёт гораздо проще. И на сей раз я буду куда осмотрительнее со спиртным».

Он потёр гудящие виски и, хрипло подозвав слугу, велел немедля принести чего-нибудь от похмелья. После принятого рассола выпивохе стало несколько легче, но он продолжал лениво валяться под одеялом. Внезапно по особняку разнёсся грохот сапог, и вбежавший в спальню лакей виновато развёл руками:

— Барин, тут это... — бледнея от страха, воскликнул он. — Они постучали. Ну, я и приоткрыл дверь... А они как ломанутся!

— Чего ты там лопочешь, олух? — недовольно фыркнул Пушнов, приподнимаясь на локтях. — Говори яснее! Кто — они?

— Дык вот... — лакей поспешно отшагнул в сторону, и на пороге спальни грозной фигурой вырос Крашевский.

Сегодня форменный мундир подполковника, застёгнутый на все пуговицы, сидел на нём как влитой, взгляд офицера оставался ледяным, а вид исключительно представительным и суровым. Следом за начальником в покои вошли пятеро вооружённых солдат сыскной части.

— Сударь! Вы что, опять пьяны?! — Пушнов аж подскочил на кровати, задыхаясь от подобной наглости. — Какого дьявола вы вновь вламываетесь в дом дворянина?! Да ещё в опочивальню с утра пораньше?! Крашевский, вы окончательно сошли с ума?! Если так жаждете дуэли, то извольте поступать по правилам! Присылайте секундантов!

— Секунданты приходят к человеку чести, Сергей Алексеевич, — невозмутимо ответил Фёдор, и в его глазах промелькнуло презрение. — А к государственным преступникам и фальшивомонетчикам наведываются приставы Тайной экспедиции.

— Что вы несёте?! — пробормотал побледневший Пушнов, но тут же перешёл в наступление: — Вы ответите перед генерал-губернатором за сии оскорбления!

— Хм. Это вряд ли. Отвечать придётся вам, сударь, — не моргнув глазом, парировал Крашевский и, повернув голову к коридору, звучно кликнул: — Семёнов! Нашёл?

— А как же, ваше высокоблагородие! — раздался довольный бас, и в спальню вошёл крепкий усатый унтер-офицер, бережно удерживая в руках массивный деревянный сундучок, окованный потемневшим металлом. — Всё здесь, в целости, как вы и указывали!

Пушнов, не мигая, уставился на руки полицейского, удерживающие тот самый ларец, который накануне принёс в дом граф Стромин. «Чёрт! Из-за этой чертовки Лещинской я совсем потерял голову. Как я мог позабыть о нём! — в панике соображал он. — Надо было спрятать штампы в подпол! А я… Вот дурак!»

— Это... Это чудовищная ошибка! Это не моё! — решив до последнего отрицать очевидное, истошно закричал Пушнов, лихорадочно ища глазами путь к спасению. — Я лишь вёз сувениры из Вены! О! Это всё происки моих врагов!

— Господин Пушнов, глупо отпираться, когда доказательства у нас в руках, — ледяным тоном оборвал его Крашевский.

— Нет! Я здесь совершенно ни при чём! Это всё Стромин! Старик вчера притащил мне этот окаянный ящик! Да! И у меня есть тому свидетели! Графиня Лещинская! Она подтвердит каждое моё слово!

— Как низко приплетать к преступному делу имя дамы и пытаться опорочить её репутацию, — недобро прищурившись, процедил подполковник.

— Порочить?! Ха! Да вы же сами вчера среди ночи застали её в моих покоях!

— Хватит! — гаркнул Крашевский. — Лучше одевайтесь! Или вы хотите, чтобы конный конвой вёз вас через всю Москву в одном исподнем?!

— Признайтесь, это ваша месть за то, что прекрасная графиня предпочла меня вам?! — захлёбываясь злобой, воскликнул Пушнов, всё же торопливо натягивая панталоны и рубаху. — Крашевский, до чего же вы жалки! Над вами будет потешаться вся первопрестольная! Мой брат это дело так не оставит! Я дойду с жалобой до самого генерал-губернатора! Вы ещё горько пожалеете! За каждую секунду моего унижения вы ответите головой!

— Жалеть придётся исключительно вам, — раздался чистый, мелодичный голос, и в проёме дверей возник женский силуэт.

Одетая в строгое тёмное платье, Дарёна неспешно вошла в опочивальню и воззрилась на застывшего от изумления Пушнова так, словно перед ней ползало мерзкое насекомое.

— И отвечать за содеянное придётся тоже вам, Сергей Алексеевич. За каждое гнусное преступление, что вы успели натворить в своей никчёмной жизни.

— Вы-ы-ы?! — задыхаясь, прохрипел Пушнов, и его губы перекосились в кривой улыбке. — О чём вы толкуете, графиня? Помилуйте... Вы же сами вчера были со мной! Мы пригубили вина... Презабавно провели время… играли в карты... Всё происходило по взаимному согласию! Вы добровольно пошли со мной в спал...

— Молчать! — рявкнул Крашевский, рванув из ножен шпагу, и сталь зловеще звякнула в утренней тишине.

— Ах да, простите великодушно, — насмешливо покосившись на подполковника, процедил Пушнов, тщетно пытаясь вернуть себе былую вальяжность. Он вновь повернулся к Дарёне: — Графиня, неужели вы так обиделись за мой вчерашний выигрыш? Право, это всего лишь превратности судьбы.

— Судьба, сударь, всегда возвращает долги, — глядя ему прямо в глаза, произнесла Даша. — Особенно кровавые долги, пахнущие гарью.

Ловелас на секунду нахмурился, явно не понимая подтекста её слов.

— Ну что вы, сударыня... Поверьте, при следующей встрече я с превеликим удовольствием дам вам отыграться!

— Право, не стоит, — усмехнулась она. — Вчера я просто позволила вам выиграть.

— Позволили?! — глядя на совершенно чужую, незнакомую ему женщину, Пушнов окончательно растерялся. В её глазах более не осталось ни капли прежнего кокетства, ни светского жеманства, они казались бездонными и холодными, как сама смерть. По спине повесы пробежала липкая дрожь. — Я... Я не понимаю... — он лихорадочно перевёл взор на Крашевского, затем снова на Дашу, и вдруг его лицо побелело: страшная догадка пронзила его затуманенный разум. — Графиня... Так вы — агент Тайной экспедиции?! Ищейка сыскной части в благородных шелках?! — воскликнул он, судорожно хватая ртом воздух.

Дарёна подошла к нему почти вплотную и с вызовом взглянула в его побелевшее лицо:

— Я та, кто выжила в огне, который вы без жалости разожгли шесть лет тому назад, — Даша подняла руку, демонстрируя перстень. — Посмотрите на этот камень, Сергей Алексеевич. Мой отец сделал его для меня. Но вы решили, будто чужая жизнь стоит дешевле вашего карточного долга.

Губы Пушнова дрогнули, а в его глазах, наконец, появился первобытный страх.

— О чём вы... — сипло пролепетал он.

— О доме ювелира Золотарёва...

— Золотарёва?! Но при чём тут я?!

— При чём? — она одарила его столь желчной улыбкой, что колени кавалера сделались ватными. — Да, Сергей Алексеевич, пожар унёс жизнь моего отца, но он не стёр мою память. Вы думали, будто играете в кошки-мышки с богатенькой вдовушкой? Нет. Вы играли с сиротой, чьё имя поленились узнать в тот вечер, когда поджигали мой дом.

— Так вы... та самая дочь ювелира?! — выдохнул он и, с трудом сглотнув вставший в горле ком, растерянно замолчал.

— Да. Та самая, — она усмехнулась. — Отец научил меня ценить подлинное, а выживание на Трубной площади научило меня видеть фальшь. И ты, Пушнов, оказался самой дешёвой фальшивкой, которую я когда-либо встречала в своей жизни.

— Выходит... всё это время мои «свидания», «выигрыши» и встречи были лишь частью вашей изощрённой мести? — неожиданно осознал он и, в полнейшем изумлении глядя на Дарёну, безвольно осел на край измятой кровати.

— Частью вашей казни! — отчеканила она.

Весь мир Сергея Пушнова в одно мгновение обрушился. Неожиданно он понял, что проиграл не всесильной полиции, не законам государства, а той самой маленькой девочке, которую когда-то лишил всего.

— Уведите его! — громом прозвучал приказ Крашевского, и, подхватив под мышки безвольное тело арестованного, солдаты поволокли его к выходу.

Когда конвоиры грубо затолкнули Пушнова в закрытую арестантскую кибитку, Фёдор подошёл к Дарёне и, взглянув на её бледное лицо, тихо спросил:

— Ваше сиятельство... Даша. С вами всё в порядке? Вы победили. Всё наконец-то кончено. Пушнов в кандалах, его высокопоставленный брат в сию же минуту взят под стражу в коллегии. Теперь вы со спокойной душой можете выдохнуть.

— Да, Фёдор Сергеевич, всё так... — она грустно усмехнулась, провожая взглядом удаляющийся по мостовой конвой. — Но на сердце почему-то всё равно невыносимо тяжело.

Крашевский понимающе вздохнул и без лишних слов набросил свой плащ на её плечи:

— А давайте уедем прочь из Москвы? — неожиданно предложил он. — Прокатимся вдоль реки, прогуляемся по осенним Воробьёвым горам. Там сейчас тихо и пахнет свежестью.

С безграничной благодарностью взглянув на своего Цербера, Даша молча кивнула. Фёдор бережно помог ей подняться по ступенькам, и их экипаж тронулся в путь.

Вскоре карета остановилась на крутой возвышенности, откуда Москва просматривалась как на ладони. Окутанная нежно-розовым утренним туманом, поблёскивая золотыми маковками бесчисленных церквей, древняя столица навевала умиротворение.

Глядя на раскинувшийся внизу город, Дарёна перестала напряжённо хмуриться и устало выдохнула.

— Дарья Михайловна... Вы... Вы так долго молчите, — осторожно взглянув на неё, нарушил тишину Фёдор. — О чём вы думаете теперь, когда цель достигнута, а палач вашего отца раздавлен?

— Я столько лет жила этим утром, Фёдор Сергеевич... Я видела этот миг каждую ночь в своих сиротских снах. А теперь... Теперь внутри остался лишь пепел, — она горько улыбнулась, не отрывая взора от горизонта. — Знаете, что страшнее всего? Он ведь даже не вспомнил моего тятеньку! Он попросту забыл... Загубил невинных людей, лишил меня дома и близких и напрочь вычеркнул это из памяти! Как вообще подобное возможно в человеческом сердце?

— Но вы сумели заставить его горько пожалеть о содеянном, — напомнил Крашевский.

— Пожалеть? Вряд ли, — девушка покачала головой. — Думаю, этот подлец пожалел лишь о том, что шесть лет назад проявил оплошность и не сумел сжечь в том пламени и меня.

— Тот страшный огонь давно погас, Даша, но вы… Вы остались, — сделав шаг ближе, Фёдор бережно накрыл её озябшую ладонь своей.

— Да. И теперь, когда он отправится на каторгу в железных кандалах, я чувствую... Нет, вовсе не радость, — она повернулась к подполковнику. — Только звенящую тишину. Словно я наконец-то полностью смыла с себя ту удушливую сажу Кузнецкого моста. Я больше не уличная воровка и не фальшивая графиня Лещинская. Сегодня я просто женщина, которая заставила карающий огонь вернуться к тому, кто его когда-то разжёг.

— Дарья Михайловна, раз уж вы сами заговорили об этом... — Крашевский смущённо кашлянул, превозмогая волнение. — Прошу вас, умоляю, пообещайте мне... Теперь, когда Пушнов арестован, вы навсегда перестанете быть «агентом Лещинской». Забудьте про сыскные дела, умоляю.

— Ну... Этого я вам обещать не могу, — наконец оттаяв, она лукаво приподняла соболиную бровь и подарила своему Церберу самую чарующую улыбку.

— В таком случае... В таком случае мне просто придётся на вас жениться, — пожав плечами, произнёс Крашевский.

— Жениться?! — от неожиданности Дарёна растерянно заморгала, едва не выронив ридикюль.

— Да. Дабы иметь законное право за вами присматривать, — серьёзно пояснил подполковник. — Или, быть может, мне предварительно необходимо выхлопотать себе графский титул?

— О нет! — она испуганно затрясла головой.

— Нет? Вы отказываете мне? — Фёдор настороженно нахмурился.

— «Нет» означает, что не надобно мне никакого графа! — поспешно возразила она.

— Это уже радует, — губы офицера тронула тёплая улыбка.

— Фёдор Сергеевич... Но ведь я... Вы же знаете, кто я на самом деле, — Даша внезапно посерьёзнела, и в её голос закралась былая горечь. — Вы знаете, что никакая я не графиня... И вовсе не дворянка.

— Да, ведаю, — Крашевский бережно взял её за плечи и развернул к себе лицом, пытливо заглядывая в потемневшие зелёные глаза. — Но ведь и вы знаете мою тайну. Я — незаконнорождённый сын своего высокопоставленного отца, который при всём желании не волен официально признать меня. Моя родная мать боится даже упоминать моё имя в свете... И что с того? Какое это имеет значение теперь? Когда я без памяти влюбился в женщину, которая обыграла дьявола в пикет и штосс, и ни одно дворянское свидетельство в мире не сделает вас в моих глазах ценнее, чем вы есть.

На некоторое время над Воробьёвыми горами повисло оглушительное молчание. Лишь суматошный стук сердец в их груди казался громче порыва осеннего ветра.

— Пожалуй, в этом есть свой резон... — вспомнив его же давние колкие слова, Даша лукаво хихикнула. — Воровка с Трубной площади и байстрюк вполне себе подходящая партия.

— Думаю, просто отличная! — выдохнул Фёдор, притягивая её к себе, но тут же отстранившись, строго взглянул в её глаза. — Но с одним условием, Дарья Михайловна: в карты мы с вами дома играть не будем. Никогда!

— Я согласна, — прошептала Дарёна, и в ту же секунду губы их, наконец, сомкнулись в долгом, исцеляющем поцелуе.

Тем временем в своём рабочем кабинете Егор Захарович Арсеньев, аккуратно разложив на сукне конфискованные стальные клише, неторопливо скрипел гусиным пером, составляя срочную депешу в Петербург на имя генерал-прокурора Сената:

«...Ваше Высокопревосходительство! Имею честь всеподданнейше донести, что преступный умысел братьев Пушновых пресечён в самом его зародыше. Попытка наводнить Первопрестольную фальшивым печатным соблазном полностью провалилась.

Особо почитаю долгом отметить усердие и беспримерное мужество секретного агента, действовавшего под именем „графини Лещинской“. Коей, благодаря острому уму, удалось войти в полное доверие к главному злоумышленнику и изъять штемпеля государственной измены прямо из его логова...»

Закончив писать, матёрый чиновник довольно улыбнулся своим мыслям, аккуратно свернул листы в плотный пакет и припечатал его тяжёлой сургучной печатью Тайной экспедиции.