Глава 22

Винни

Нельзя поддерживать связь со злыми и мирскими людьми

Я пыталась не накручивать себя, пока шла к своему дому. На улице было ветрено, лето подходило к концу, а это означало, что у меня появилась еще одна причина появиться дома. Хотя бы для того, чтобы забрать свои теплые вещи. Листья давно потеряли свой зеленый цвет и желто-красной листвой стелились под ногами. Проходя по этой улице, я могу с уверенностью сказать, что помню, какими были маленькими деревья, и насколько они выросли. Природа жила своей жизнью, несмотря на любые погодные условия, кроны с радостью тянулись к солнцу. Молодые деревья не сломить, не выкорчевать, они будут гнуться в разные стороны, уклоняться от порывов шквалистого ветра, но останутся верными принципам.

Мне хотелось быть такой – не сломленной, и упрямо идущей к цели. Период пубертата прошел, теперь я была целостной личностью, столкнувшейся с непониманием и решениями, которые принимались за меня. На неокрепшую детскую психику со всеми этими запретами повлиять несложно. Проходя мимо маленькой кондитерской, я, наконец, решила остановиться, в кармане звенели монеты, и я залипла около витрины с шоколадным маффином. Сглотнув слюни, толкаю двери и прохожу в помещение.

– Могу я вам предложить что-то? – уважительно спрашивает меня девушка, судя по внешности, немного старше меня.

– Да, спасибо. Можно мне черничный маффин, политый шоколадом, – осипшим голосом произношу я.

Девушка с улыбкой достает мне один из красивых пирожных и подает в мягкой обертке лакомство. Отдаю всю мелочь ради минутной слабости.

– Приятного аппетита, – говорит девушка, и я с наслаждением откусываю маффин.

Не могу передать словами, как он тает во рту, с удовольствием мурлычу себе под нос. Раньше я никогда бы не смогла себе позволить даже смотреть на них. А теперь, когда я стала самостоятельной, мне хотелось наслаждаться жизнью. Ведь она дает нам так много интересного. Шагая по улице, я, с высоко поднятой головой, без оглядки на адептов, которые делали вид, что не знакомы со мной, жадно поглощала сладости. Мимо проходит пара, которую я прекрасно знаю, на руках у них малыш, глаза которого наполняются то и дело слезами, как когда-то у меня, при виде «дьявольских соблазнов». Чего только не придумают люди с промытым мозгом.

Именно в такие моменты, когда меня переполняют эмоции – в голове слова непроизвольно складываются в целую историю, что захватывает полностью. Вся боль, надежда, радость, любовь переплетаются, даря душе некоторое успокоение, и выливаются в драгоценное стихотворение.

А мне неважно, что скажут люди.

Ведь каждый по себе всех судит.

И каждый все за всех решает,

Как будто все ответы знает.

Да, мне неважно, ведь жизнь в полоску:

Чернее чёрного и чёрный броский.

Пожухли яркие все краски.

И в зеркало гляжу с опаской.

Всё важное – дышать и выжить.

Для многих стала я бесстыжей:

Воровкой, лгуньей, проституткой.

Так мать считает, это не шутка.

Она ж святая в своей же вере.

Все остальные грехи лишь сеют.

Я не смогла, ушла из дома,

Мне улица родней порога.

Сбежала в страхе, боясь открыться.

И гневно смотрят, что в вере лица.

Да что ж за вера, где убивают

Доводят, травят, молитвой права.

И мне не важно, что все тут скажут.

Я верю в бога, что вновь спасает:

От безрассудства, голодной смерти,

Своим теплом меня воскресит.

Тебя люблю, и мне неважно,

Про наш союз, что люди скажут.

Я останавливаюсь напротив очередной витрины, и по телевизору внутри помещения, направленного на улицу, показывают очередные последние новости, как не странно, из России. Молодой парень расстрелял учеников и учителей своего колледжа. Диктор муссирует тему секты, в которой состояла его мать. Сколько еще жертв нужно людям, чтобы понять что есть «ЗЛО». Свидетели Иегова, это не просто приятные старушки с мягким голосом, мужчины, с наигранной мягкой улыбкой, только для того, чтобы привести вас в церковь, рассказать глупости, пока вы будете вносить свои деньги на благо веры, поклоняться лживым людям, вас зомбируют, и потом будущее поколение станет потенциальными убийцами, теми, что ходят рядом с вами.

С ужасом я всматривалась в картинку, где лицо мальчишки было закрыто кубиками, и как он расстреливал своих одногодок и женщин, годящихся ему в матери. Людям с улицы будет сложно понять, почему он так поступил. А мне все и так ясно, после такого давления, которому он подвергался с детства, у него просто не было выбора. Нет там света в конце тоннеля, нет ласки, добра. Ты марионетка, которой управляют все. И чтобы ты не сделал, от тебя отвернутся. «Свидетели» не дают своим детям дышать свободно, полностью ограничивают их.

Я шла к дому и накручивала себя, чтобы, наконец, поговорить с мамой. Без страха посмотреть ей в глаза и напомнить, как однажды мы поехали на конгресс «свидетелей». Начинался он без малого в четыре часа утра. Естественно, я даже не успела позавтракать, не то чтобы выпить стакан воды. На мероприятии собравшиеся встали для песнопения, затем началась долгая молитва, с бесконечными вопросами и возгласами из толпы, с одним из ответов из тоненьких книжечек учений. Во время молитвы мне стало плохо, я почувствовала дурноту, желудок болезненно сжался, и я села на твердую скамью. Тогда мама посмотрела на меня, как на врага, отвернулась и продолжила лепетать молитвы. Я поняла, насколько серьезно она относилась к этому учению. Для моей мамы служение секте было важнее интересов ее ребенка. Даже если бы я упала в обморок, сомневаюсь, что хоть кто-то помог бы мне.

Меня постоянно ограничивали в деньгах, нельзя было есть сладкое, покупать красивые вещи, так как мама работала очень мало, а учение не позволяет быть занятым на полный рабочий день. Она жила на копейки и в основном шаталась по домам, проповедуя. Тот минимум, что она получала, уходил на куриное мясо в очень маленьком количестве, предметы первой необходимости и обязательно самые дешевые. Так как она должна была вносить, как адепт, деньги на строительство Зала Царства.

В руках от пирожного осталась пустая бумага, я обтерла чистыми краями уголки рта и выкинула в ближайшую урну. Навстречу шли ученики школ, неся за своей спиной тяжелые рюкзаки, радостно щебеча между собой, как маленькие птички. Я улыбаюсь, наблюдая за ними. У меня не было друзей, в основном всем казалось, что я странная. Не от мира сего, пока все толпились, мне внушали, что надо дружить с детьми из церкви. Они не могли научить меня плохому, да и не приходилось объяснять таким же, как я, почему фотография – зло, или почему я остаюсь в классе, пока все поздравляют одного из моих одноклассников с днем рождения, а мне нельзя даже сладкий леденец взять с общего стола.

Я не была первой и единственной, кто понимал, что это не верно. Те, что постарше, часто пытались покинуть организацию. Подростки часто покидают организацию, независимо от выбора родителей. Сложнее всего втянуть в секту именно подростка, у которого процветает бунтарский дух, уже есть некая осведомленность о жизни, смена понятий. А вот ребенка легко привязать к секте. На этих проповедях именно детям навязывается такая мысль: все друзья извне – плохие, а вот на наших встречах все хорошие. Свидетели твердили, что мои школьные друзья умрут, потому что не верят, а я буду жить вечно…

Усмехаюсь и перехожу дорогу, ведущую к моему дому. Я бы хотела родиться в другой семье, где детей учат кататься на велосипеде, плавать, чтобы была возможность сбегать в жаркий день на речку и окунуться. Но пока все ныряли и наслаждались освежающими купаниями, я сидела дома и учила Библию, слова которой теперь стерты из памяти. Что для ребенка пятнадцать минут игры на улице в собственном дворе без игрушек и развлечений? Я была связана по рукам и ногам, а за непослушание на дверях висел кожаный шланг от старой стиральной машины. Даже в семнадцать лет я ощущала на себе его ребристую поверхность. Именно поэтому дом Уиллоу стал моим пристанищем, каждая ночь в их семье была моим спасением, оттягиванием времени до судного дня, когда я, наконец, нашла в себе силы сбежать, огрызнуться, показать зубы собственной матери.

Однажды Уиллоу спросила меня, почему я не расскажу все полиции, не покажу все свои ушибы и синяки. Но не один ребенок, бунтующий против свидетелей, не пожелает идти в приемную семью. Только потому, что брали таких детей все те же свидетели. А попасть из одной ямы в другую было страшно. Поэтому я ждала своего совершеннолетия, свободы ото всех.

Останавливаюсь напротив покосившихся ворот моего дома, краска давно облезла, дождь не пощадил ветхий дом. Мне всегда хотелось закидать его камнями, как в «Форест Гамп», разбить все окна и сжечь его дотла. Сравнять все с землей и превратить это место в парк для отдыха, чтобы скрасить жизнь всем тем, кто не мог себе этого позволить.

Открываю скрипящую дверцу и прохожу вдоль буйной поросли травы. За двором никто не следит, когда это делать, если ты постоянно пылишься в церкви. По сути, свидетели – это принципиальные тунеядцы, живущие в неухоженном жилье на копейки. Отличная причина жить по заветам. Когда старейшина уже отстроил себе огромный коттедж на деньги прихожан, они все заглядывают ему в рот, при этом делая все за него.

Ступени кажутся рыхлыми, скрип от моего маленького веса слишком громкий, поэтому смещаюсь к правой стороне, не хватало застрять между хлипкими лестницами и сломать себе ноги. Облупленная дверь, по которой я стучу, издает глухой звук пустого полотна. Шторка на окнах дергается, и я вижу ее лицо. Легкие мгновенно наполняются чем-то густым, словно я вдохнула густой дым горящего леса. В горле начинает першить, и я делаю глубокие вдохи.

Двери открываются после нескольких щелчков замка, худое лицо моей мамы запачкано мукой, она смотрит на меня тяжелым взглядом, затем открывает дверь шире. Я пытаюсь придумать, как выкрутиться и зайти в дом, чтобы в укромном месте забрать блокнот со списком.

– Все-таки вернулась. – Она выжидающе смотрит на меня, я опускаю покорно голову, заправляю локон за ухо и киваю головой. – Мне сказали, что ты вернешься.

– Могу я войти? – не поднимая глаза, говорю тихо, голос от страха дрожит.

Она раскрывает полностью дверь и начинает заходить внутрь, иду следом за ней, закрываю за собой, а чертов автоматический замок защелкивается, пугая меня этим звуком. В доме пахнет сыростью и выпечкой, этот сладковато глинистый запах меня постоянно преследует во снах. Бросаю взгляд на деревянный пол со сколом, мне надо отвлечь мать, забрать то, зачем пришла, и спокойно уйти.

Браслет на моей руке начинает раздражать, хочется нажать на кнопку и бежать отсюда, но я не делаю этого. Прохожу за ней на кухню и усаживаюсь на стул. Она наливает мне стакан воды и громко ставит его передо мной. На столе лежат скользкие куски размороженной куриной грудки, доска для нарезки, огромный тесак, насколько я помню, ужасно тупой, и скалка. Мама поворачивается ко мне спиной, в ее руках появляется круглый кусок теста, который она кладет на стол. Сбоку висит курица на крюке, я даже не представляю, где еще можно увидеть подобное приспособление для избавления крови из тушки. Острым ножом разрезает тесто на две половины и накрывает полотенцем. В руках появляется металлический тесак, она разрубает курицу пополам, едва содрав ее с крюка, и начинает разделывать тушку.

– Ты связалась с этими бестолковыми братьями Кинг, упокой Господь душу их матери. Она наверняка сейчас жарится в адском костре вместе с чертями. – Вода застревает в горле, и я начинаю кашлять. – Ты пыталась с ними говорить о церкви?

Я насильно заставляю себя пить воду, проталкиваю ее в желудок.

– Я так и думала, что ты не станешь. Но ты должна была, разве не этому тебя учили? – Она со всей силы бьет по тушке курицы, и один кусок вместе со шкурой падает на пол со шлепком. – Да что же такое.

– Ты плохо выглядишь, – наконец произношу я. – Тебе надо показаться врачу.

Она сипло усмехается, обходит стол с другой стороны, берет тесто и перекладывает его на грязную часть доски. Скалкой начинает раскатывать тонкий блин.

– С каких пор ты стала такой заботливой? – Она прикрывает глаза, будто у нее болит голова, я в это время оглядываюсь на прихожую. – Пока ты таскалась, я успела о многом подумать. Старейшина предлагает тебя крестить. Хотела тебя найти, да начались проблемы в церкви. Ты что-то знаешь об этом?

– Нет, – слишком быстро произношу я. – Я имею в виду, что пыталась жить, нашла работу, и мне было некогда наблюдать за происходящим.

Она подозрительно смотрит на меня, продолжает раскатывать медленно тесто.

– Крещение будет в четверг, это последняя твоя возможность приобщиться к церкви. Тебе надо очиститься, стать покорной и верить, как все мы. Не знаю, что ты успела сделать за это время, но мы тебе поможем. – Ее мобильный старой модели звонит, она нажимает руками, вымазанными мукой и жиром курицы, на кнопку.

Я встаю, шепотом спрашиваю ее, могу ли пройти в уборную, мама кивает и продолжает разговаривать. Выхожу в коридор, не доходя до туалета, останавливаюсь около деревянного оскола. Прислушиваюсь к ее разговору, она ходит по кухне и наверняка сейчас привычно пялится в окно. Нажимаю пальцами на дерево, и оно поддается, быстро достаю блокнот и прячу его под свою футболку, зажимаю резинкой брюк и поправляю верхнюю кофту, которую специально надела. Но все слишком очевидно, я не смогу вернуться к ней с блокнотом, выпирающим из моего живота. Мое тело вспотело, от страха пытаюсь унять дрожь в руках и смотрю на двери. Сейчас я могу сбежать, мама прекращает разговаривать и наступает странная тишина.

– Виннифред, иди сюда. – Мое сердце отбивает дикий ритм, ускоряется, стоит мне услышать ее голос. – У меня есть новость.

Вытаскиваю блокнот и быстро прячу его под резиновый коврик на пороге, если придется бежать, я успею его схватить. Сейчас она сразу заметит то, что я прячу. Выпрямляюсь, щелкаю светом в туалете и делаю вид, что закрываю двери. Снова захожу на кухню и сажусь на свой стул.

– Звонил один из старейшин, они очень рады твоему возвращению. – Скалка замирает в ее руке, и она останавливается на месте. – Совсем забыла. – Она движется к коридору, и мое тело коченеет, я превращаюсь в живого трупа, пока ее тихие шаги по скрипучему полу замедляются. Боясь обернуться или даже встать, я испытываю дикий страх, как только она вбирает в легкие шумно воздух.

– Где она? – орет моя мать. – Куда ты ее дела, сволочь?

Соскакиваю с места и становлюсь напротив стола, закрывающего меня от нее. Мама появляется на пороге кухни, ее глаза наливаются кровью, а худое лицо заостряется, как у ведьмы. Быстро передвигается в моем направлении и старается обойти стол, я двигаюсь от нее, пытаясь увильнуть от удара.

– Я убью тебя, Виннифред. Клянусь, ты сгоришь в аду за свои проступки, – громко кричит она и замахивается через стол скалкой, я уклоняюсь от удара и делаю рывок к двери.

– Я пришла просто поговорить. Ничего не трогала, – рявкаю ей в ответ, она перекрывает мне движение, со всей дури захлопнув дверь.

– Ну и куда ты теперь побежишь, дура? Значит, ты решила помочь тому копу? Идиотка, они все будут против тебя. Тебе мало того, что все отвернулись? Хочешь разрушить свою жизнь и мою? – Она подпирает двери стулом, я же оглядываюсь на маленькое окно, с трудом вспоминая, что оно открывается только наполовину из-за сломанного механизма.

– Я не трогала ничего, отпусти меня, – снова говорю я, старясь выглядеть спокойней, мама делает рывок, я следом, но моя просторная кофта цепляется за уголок стула, позволяя ей схватить меня за волосы. Первый удар по ключице деревянной скалкой вызывает во мне адскую боль, я слышу хруст. Ноги подгибаются, выдергиваю ткань кофты из металла и рвусь в сторону двери. Цепкие, тощие руки не отпускают мои волосы, больно впивается в кожу головы когтями. Я никогда не давала сдачи, не отбивалась от ее болезненных ударов. Сейчас хватаюсь руками за ее руку, тщетно пытаясь отцепить ее от себя. Она снова бьет меня несколько раз по спине, и я кричу во все горло от боли. Пригибаюсь, но глухой удар по голове меня практически оглушает, хватаюсь за голову и отползаю в сторону, прижавшись к угловому шкафу, повернувшись лицом к моей матери.

– Ты зло, Виннифред. И я убью тебя. – Она замахивается скалкой над моим лицом, подходит максимально близко, в голове что-то переключается, липкая жидкость на пальцах, стекающая с моего затылка, гул в голове и тошнота. Я знаю, что сейчас она ударит меня по лицу, как делала это не раз шнуром. Но больше она этого не сделает. Я не позволю. Со всей дури пинаю ее в живот ногами, отталкивая от себя. Скалка вылетает из ее руки и громко бьется об пол, тело матери наклоняется назад, она наступает на скользкий кусок мяса, до сих пор валяющийся на полу, и падает, практически насадив себя боком на крючок, который несколько секунд назад служил ей средством для избавления от крови из мертвой тушки птицы. Она кричит от боли, я хватаюсь за свой браслет и нажимаю кнопку, как учил меня Нокс. Я делаю это с остервенением, пока в глазах не темнеет.

Приподнимаюсь с пола, звезды или белые мухи, летающие перед глазами, мешают нормально видеть. Мама пытается встать, но не может, ее рука прижата к боку, рядом с ней появляется алая кровь. Моя голова адски болит, в глазах снова темнеет, и я становлюсь на колени и ползу, как маленький ребенок, к двери, освобождаю ее от стула и открываю.

– Гори в аду, Виннифред Галлахер. Вместе со своим отцом, – орет моя мать не своим голосом, из меня вырывается всхлип, как только я из последних сил пробираюсь в коридор. Входные двери открываются толчком и последнее, что я вижу – это дуло пистолета в руках Нокса, направленное на меня.