Двенадцатая глава

Я так и не понял, у кого я шёл на поводу, у себя или у неё. Я мучительно размышлял над этим вопросом все то время, что мы сидели в кафе, выбранном мной за то, что уж в нем я бы точно не встретил никого из знакомых. А получилось так, что не встретил вообще никого.

Цедил свой виски, смотрел на Мышь, которая чувствовала себя явно не в своей тарелке и все же мучила и себя, и меня, удерживая нас друг возле друга. Я смотрел и думал, ну что в ней есть такого, что заставляет меня возвращаться мыслями к ней? Риторический вопрос, ответа на него за двадцать лет так и не найдено. А когда она положила свою ладонь на мою руку, терпение лопнуло. Слишком горячо, слишком по нервам.

— Руслан! — догнал меня её голос.

Вроде и негромкий, а заставил остановиться. Заставил провести этот вечер возле неё. Пытаясь не замечать её провокаций, словно случайных касаний, а по мере опьянения даже откровенных и смешливых выпадов. Она смеялась столько, что должна была заплакать рано или поздно, хотя бы для соблюдения баланса. А она все смеялась, танцевала и тянула меня за собой.

Я злился. Но не на неё, на себя. За то, что не могу сказать нет, взять и просто уйти. Я представлял, что если уйду сейчас, то все эти мужчины, которые, как мне казалось, пялились на Мышку все до единого, без исключения, даже стриптизер со сцены, бросятся к ней и…и что? Будут вести себя так, как никогда не вел я? Говорить с ней, смеяться с ней, касаться её. А потом один из них, самый везучий, посадит её в автомобиль и увезет. Нет, этого я допустить не мог, хотя, по сути, какое мне дело до её личной жизни. Но я все торчал рядом с ней, как приклеенный.

— Мышка, — сказал я, когда увидел, что она устала настолько, что уже готова сдаться и прервать свой бессмысленный марафон, — пошли домой.

— Домой? — переспросила она. — Пошли.

Нашла толстовку, про которую я уже забыл, накинула на плечи, и мы вышли из душного клуба в прохладную ночь. Остановилась у машины, ожидая, когда я открою. Я только сейчас понял, насколько она пьяна, её даже покачивало чуть.

— Если твои привычки за последние десять лет не изменились, предупреждаю — не блевать в моей машине.

— А если чуточку? — она уселась и даже ремнем щелкнула. — Вот столечко?

И показала сколько, вытянув пальцы щепотью. И сама же, не дожидаясь моего ответа откинулась на сиденье, закрыла глаза. Я тронулся, жалея о том, что алкоголя в моей крови так мало. Катастрофически мало для того, чтобы получать удовольствие от этого сумасшедшего дня. Я подъехал к дому Мышки, притормозил.

— Эй, — позвал я. — Мы приехали.

Она молчала. Я коснулся её щеки, удивляясь, что могу так запросто это сделать, а она даже глазищами своими серыми на меня не зыркнула. Спит. Неудивительно, если бы я столько пил и танцевал, уснул бы прямо там же, на танцполе. Я поднял голову и посмотрел на их окна. Я находил их безошибочно, в этой квартире прошло моё детство. Они были темными, Татьяна Сергеевна наверняка уже спала. Представил, как сейчас вломлюсь, разбужу её с нетрезвой и спящей Мышью на руках, вздохнул и поехал прочь.

А у себя положил её на диван, которым сам даже не пользовался, накрыл одеялом. Хмыкнул, удивляясь собственной заботливости, прямо не дяденька, мечтающий девицу убить и трахнуть, причём непонятно, в каком даже порядке и чего больше хочется, а фея-крестная. Ворочался в своей постели и думал о том, что в соседней комнате спит Мышка. И что между нами в кои-то веки странное перемирие.

Свадьба ли ему виной или просто прожитые годы, но я словно чувствовал, что устал её ненавидеть. Нет прежнего запала, видимо, и правда старею…

Тикали часы, купленные ещё Анькой, я все хотел их выбросить и постоянно об этом забывал, вспоминая только в бессонными ночи, когда бесконечный и ритмичный звук буквально сводил с ума. Часы были высокими, напольными и нелепыми, такие могла купить только Анька, и от их постоянного тиканья не спасало даже то, что я уволок их в другую комнату. А сейчас ещё и Мышь…

Уснул я внезапно. А затем открыл глаза и понял, что утро уже. И первым делом подумал о том, что Мышь в соседней комнате. Если, конечно, не ушла. Эта мысль подстегнула, я отбросил одеяло, в один шаг добрался до двери, открыл, вздохнул с облегчением — тут. Никуда моя Мышь не делась, спит. Принял душ, выгулял собаку, спит. В глубине души я был даже рад этому. Отпускать её не хотелось, но молчащей она определённо нравилась мне куда больше. Я учился, привыкал к тому, что она так близко и что не нужно беспрестанно быть начеку, стараясь сделать больно ей и не дать сделать того же самого с собой. Ушёл на работу, к привычным бумагам, к гостеприимному, но такому ненужному Ленкиному бюсту, к скуке и повседневной рутине. Ушёл и забрал ключи с собой. Так по-мальчишески глупо. И ерзал, боясь того, что сумасшедшая Мышь может отчебучить. Взорвёт мою дверь? Вылезет в окно по простыням? Вызовет МЧС? Словом, сделает что угодно, только бы не находиться в моей квартире.

— Лен, я ушёл, — кивнул я в приёмной.

— Рабочий день час как начался, — справедливо заметила секретарша.

— Прикрой, пожалуйста, — я постарался повторить трюк с глазами рыжего кота из популярного мультфильма, но, боюсь, на моей физиономии это выражение смотрелось диковато. — А я тебе доп. премию выпишу.

— Ладно, — милостиво кивнула она.

Я летел домой, нарушая все мыслимые правила, чему юркий и маневренный мотоцикл только способствовал. У дома очнулся, поняв, что если Мышь на месте, то мне ее и покормить будет нечем, и зашел в супермаркет. Бросил мотоцикл, взлетел по лестнице, отпер дверь, к счастью, целую и вошёл. И вздохнул с облегчением. С таким, что едва сумел согнать с лица идиотскую улыбку. Мышка была тут. Её влажные после душа волосы были растрепаны, в руках чашка, моя чашка, да и фиг бы с ней. Мышь в моей футболке, и судя по тому, как судорожно тянет её вниз, под ней ничего нет. Сразу полезли в голову её вчерашние выходки. Закрался вопрос. Интересно, это Мышка откровенно хотела близости со мной или алкоголь в ней? Хотя не все ли равно, если сейчас я смогу точно определённо узнать ответ на этот вопрос?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Бессмысленный разговор, короткий, ничего не значащий. Сейчас она уйдёт, точно уйдёт, определённо. А я чувствую себя краснеющим подростком и бешусь от этого. Если бы эта была какая угодно девушка, не Мышка, мне было куда как легче. Но проблема в том, что никакой другой не хотелось.

— Свет, — вдруг сказал я, удивившись тому, как легко слетело её имя с моих губ. — Может, останешься?

В её глазах миллионы вопросов. Они широко распахнуты и смотрят, кажется, в самую душу. Мокрые ресницы стрелками, едва заметная морщинка на переносице. Я понял, что не стоит давать ей думать. Мало ли, что она надумает… Поэтому я просто её поцеловал. Положил руку на её полуголое бедро, пьянея от этого незамысловатого касания и собственной смелости. Чувствовал буквально зуд в ладонях — Мышку хотелось охватить всю разом. Каждый миллиметр.

Губы под моими раскрылись навстречу сразу же, словно именно этого она и ждала. Когда я её поцелую. От осознания, что она хочет того же, раскрывается навстречу, вбирает мой язык в свой рот, прижимается всем своим маленьким сладким телом, мне и вовсе снесло крышу. Я застонал, не отдавая себе отчёта, но слыша, как эхом вторит мне стонущая Мышка, скользнул руками под футболку, сминая её ягодицы, которые легли в мои ладони так, словно под них и были созданы. Поднял её на руки, буквально закидывая на себя, и понёс в комнату, наступив на хвост разлёгшейся на пути собаке. Бублик сердито тявкнул, я бросил Мышку на постель и закрыл дверь, отсекая нас и от обиженно собаки, и от всего остального мира.

И начал срывать с себя пиджак. Кто придумал ходить в офисах в пиджаках и рубашках, в которых столько пуговиц? Столько лишней одежды, когда хочется чувствовать голую Мышку всем телом, как тогда, много лет назад. Мышка вытянулась в струнку на постели и лицо ладонями закрыла. Я остановился, словно споткнувшись, испугавшись на мгновение, не чувствуя в себе сил повернуть назад. Плечи её затряслись, я выругался, чувствуя, как раздражение борется во мне с возбуждением. Ревущей девицы мне для полного счастья и не хватало.

— Мышь? — позвал я и бросил снятый пиджак на пол. Кровь пульсировала в венах, стучала молотом в висках, буквально разрывала пах.

Выдохнул, стараясь успокоиться и понимая, что уже не получится. Слишком далеко зашёл. А Мышь отняла ладони, и я понял, что она смеётся. Смеётся, блин! Села на постели, чуть ноги раздвинула, наверное, нечаянно, футболка задралась, я почувствовал, что теряю остатки самообладания. Я слишком долго об этом думал, слишком долго. Сам себя загнал в тупик.

— Что? — шепотом спросила она.

И одним движением сняла футболку. И осталась совсем голая, нисколько не смущаясь солнечного света, что лился в комнату через окно. Я окинул взглядом всю её. Точеные ноги, впалый живот, небольшую грудь с торчащими маленькими сосками. И снова зазудело до боли в ладонях. Снял брюки, едва не запутавшись, и рухнул на постель, подминая Мышку под себя.

Остановился, нависая над ней, стискивая руками ткань простыни. Лицо к лицу, глаза в глаза. Сам охреневая от того, что я сейчас сделаю, от невозможности, недопустимости и такой желанности этой близости. Мышка дышала так тяжело, её грудь в опасной близости от меня вздымалась, голая, беззащитная. Я сдался и накрыл её ладонью. И задержал дыхание, понимая, что ненормально в тридцать два года ловить такой кайф от элементарного, блядь, касания к бабской груди, и даже злясь на себя за это. А Мышка вздохнула, плоть в моей ладони поднялась и опустилась вместе с её вздохом, я даже чувствовал сосок, который упирался в мою кожу. И губу прикусила. И я решил, ну их, рефлексии и мозготерзания, когда подо мной лежит самая невозможная, самая ненавистная, самая желанная женщина в моей жизни. Потом, все потом. И обрушился на неё, на её тело, тиская, кусая, пробуя на вкус, наслаждаясь её криками и её прикосновениями ко мне, поначалу робкими, обжигающими, а затем все более и более откровенными.

Это даже сексом назвать было нельзя. Это было так…невозможно. Словно мы отравлены смертельным ядом, а противоядие находится друг в друге. И его надо выцарапать, высосать, выгрызть. Эта близость иссушила меня до дна. Кажется, до самой последней капли крови. Эта самая капля, последняя, покидая моё бренное тело, одиноко катилась по предплечью. Медленно, оставляя за собой тёмный след. Скатилась на Мышку, которая все ещё лежала подо мной, и растеклась между нашими телами красной кляксой.

Да, Мышь оцарапала мне спину. Как в дешёвом бульварном романе. А мне даже больно не было, напротив, я испытывал кайф, за который сейчас расплачивался горящей кожей. Я лежал на Мышке, придавливая её своим телом, все ещё находясь в ней, чувствуя её жар и едва заметную пульсацию внутри. Ей неудобно, наверняка. Но я опасался, что стоит мне от неё оторваться, как нас вновь отбросит по разные стороны баррикад, и нечто, живущее в нас самих, заставит нас говорить и делать неподвластные нам вещи. Гадкие.

— Как твоя нога? — спросил я, когда молчать было уже невыносимо.

— Славно, что ты спросил, — хихикнула она. — Ты на ней лежишь.

Чуть поерзала, устраиваясь удобнее, я скатился с неё, чувствуя нелепое желание прикрыть свою наготу и боясь, что этого же хочет Мышка. Боясь посмотреть ей в глаза. Она же вытянулась всем телом, на животе, спрятала лицо в простынях, упавших на него волосах. Я прошёлся взглядом по её гладкой белой спине, на который краснели следы моих жадных рук, на выемках у ягодиц, по ним самим. Хотелось провести рукой, хотелось Мышку в охапку и прижать к себе. Но меня пугало и моё желание, и её возможная реакция.

— Может, кофе? — спросил я, пытаясь встряхнуть с себя эту неловкость.

Мышка повернулась на бок, лицом ко мне, я сделал усилие, вынуждая себя не на грудь её смотреть, а в глаза. Глаза были лукавы донельзя, в них плавали смешинки, я выдохнул с облегчением.

— Давай кофе, — согласилась Мышь. — А то я кофеварку твою включить не смогла.

Я встал, чувствуя её взгляд на своих ягодицах, такой же жадный, как мой недавно, прошёл на кухню, включил мудреную кофеварку, которую купил за бешеные деньги ещё на пике своей карьеры. Она мерно загудела, готовя нам напиток, я оперся о столешницу руками. Услышал, как сзади подходит Мышка. Чуть слышно касается голыми ступнями пола, останавливается сзади меня. А потом проводит пальцем по спине, по позвонкам, от шеи, до копчика. Едва касаясь. Вызывая мурашки. А затем обняла сзади, прижалась голой грудью, обхватила меня руками.

— Может, ну его, этот кофе. Что мы, кофе не пили? — предложил я. — Мы десять лет не занимались совместным сексом.

— И правда, ну какой тут кофе, когда десять лет.

И засмеялась, уткнувшись лицом мне в спину. Я повернулся к ней, подхватил подмышки, усадил на столешницу. Она охватила меня ногами, оплела телом так, как только она одна умела. Потянулась губами, которые и так от моих поцелуев опухли. Сладкими губами. Запретными и от этого ещё более притягательными. И застонала, не в силах сдерживаться и меня торопя.

На столешнице, прямо возле моей руки зазвонил телефон. Громко, требовательно. Я отодвинул его в сторону, но на его шум пришёл уснувший было Бублик и разразился лаем. Мышка оторвалась от меня и потянулась к телефону.

— Прости, — шепнула она.

Отодвинулась, отстранилась, взяла трубку, и сразу словно подменили девушку, что вот только недавно подо мной кричала. Несколько раз угукнула, пять раз извинилась, поникла. Сбросила звонок, прикрыла руками грудь.

— Извини, — снова попросила прощения. — Я пойду. У меня платья утонули. С машиной. Я обещала Маринке, что мы вместе выберем… Я пойду.

Я налил себе кофе, она ушла в комнату, зашуршала. Затем зашумела вода в ванной. Бублик сидел на полу. Из-под стола торчал хвост забытой нами, но не собакой колбасы, я чувствовал себя нелепо. И обиженно ещё, да. Хотя эту обиду и самому признавать не хотелось.

— Сейчас-то ты меня выпустишь? — спросила у дверей.

Я отпер дверь, гадая, как быть. Поцеловать её на прощание? Помахать ручкой? Она же именно это и сделала. Ручкой помахала.

— Пока, — раздался её крик уже с лестницы.

— Пока, — ответил я в пустоту.

Вспомнил о том, что обнажён, а соседка, пусть даже ещё очень ничего, сексуальных желаний не вызывала, запер дверь. Посмотрел на часы, вернулся на работу, проторчал там до победного, ловя недоуменные Ленкины взгляды.

Домой идти не хотелось. Выгуливал собаку, выискивал глазами Славика. Даже дошёл до дворца спорта. И думал, думал. О том, как хочется, блядь, Мышку. Трахать, трогать, просто иметь рядом. И что делать. Поехать к Татьяне Сергеевне и попросить выпустить дочь на час для прелюбодейства? Позвонить Марине и выведать окольными путями номер телефона? Или караулить под окнами, словно влюбленному подростку? Так и не определившись, какой план безумнее, вернулся домой. Пометался ещё час в квартире, то пытаясь пить кофе, то смотреть телевизор, в котором красивые, но такие далёкие от нормального, обычного мира люди пытались изображать семейство среднего класса, и решился. Не буду сидеть и ждать, ломать голову. Просто поеду. А там будь что будет. В самом крайнем случае, камень до окна её комнаты докину. Накинул куртку, взял ключи от мотоцикла. На часах уже поздний вечер, и квартира кажется ещё более чужой, как обычно. Сбежать из неё. Или просто пойти и привести Мышь, чтобы грела ночью своим маленьким телом. Отпер дверь, вышел в подъезд и столкнулся с ней. С Мышью.

— Привет, — сказала она. — А я к тебе пришла.

Так просто. И правильно. И губы расползаются в дурацкой улыбке, и глаза примеряются, сколько одежды на ней, боже мой, словно не май на дворе, а дождливый октябрь. Все снять, срочно, сейчас. И голенькую на ручки, и в постель, и съесть, чтобы никому не досталась.

— Ты останешься? — спросил я уже тогда, когда все было позади.

Она лежала, прижимаясь ко мне спиной, а моя рука лежала на её бедре. Я уткнулся лицом в её волосы, они все ещё пахли моим шампунем. Подумал, это так естественно, что от этого становится жутко.

— Попроси, — ответила она и потянулась в моих руках.

Так сладко, томно, что устоять было невозможно. Хотелось, чтобы так же она и проснулась здесь, в моей постели. Взъерошенная со сна, тёплая.

— Останься, — шепнул я в её волосы, чувствуя, как они шевельнулись от моего дыхания.

И она осталась. И сопела рядом, и касалась своим телом, вызывая и похоть, и недоумение, страх от стремительности происходящего. А в три часа, когда небо на востоке лишь чуть посерело, предвещая рассвет, ткнула меня в бок маленьким острым локтем.

— Что? — спросил я, выныривая из зыбкого сна.

— Часы, — сказала Мышь. — Тикают. Я спать не могу.

Я встал, с сожалением покидая постель со ждущей меня в ней Мышкой, натянул на голое тело джинсы, надел пляжные тапки и поднял тяжеленные и нелепые Анькины часы на руки. И пошёл с ними на улицу, сопровождаемый засуетившимся, обрадовавшимся нечаянной прогулке Бубликом. Закинул часы в мусорный бак, они жалобно тренькнули напоследок, словно умоляя не оставлять их тут. Постоял минуту у подъезда, ожидая, когда пес доделает свои дела, впитывая холодный воздух голой кожей. И вдруг почувствовал лёгкость. Словно все наконец пошло так, как и должно было быть.