Шестнадцатая глава

Жарило солнце. Я лежала в шезлонге, в весьма условной тени под яблоней. Она светилась ажурными дырками, которые жгли кожу на ногах. Было очень жарко, лениво, даже поднять руку казалось невыносимым. В беседке хозяйничала Маринка. Она уверенно дохаживала второй триместр своей беременности, и её живот наконец выкатился вперёд аккуратным кругленьким шариком. В её движениях сквозила уверенность. Она свыклась со своим положением, и теперь своей деятельностью вызывала во мне зависть. Я тоже хотела ходить под солнцем, небрежно смахивая с потного лба налипшие волосы, закатывать бесконечные, никому не нужные компоты и соленые огурцы. Хотела, но не находила сил.

— Ягодка, — сказал Толик и показал мне крупную краснобокую клубнику.

— Молодец, — лениво похвалила я, а он уложил ягодку в яркое пластиковое ведерко, где уже лежали три такие же.

Вошёл в полную силу, докатился до середины июнь. У мамы подрастали пупырчатые огурцы, спела жимолость и клубника, а яблони, ещё так недавно цветущие, были усыпаны мелкими зелеными яблочками. Одно из них Толик подобрал, сунул в рот, скривился и теперь обходил яблоню за три метра, словно ядовитую.

Дача была нашей, не той, от которой папа отписал мне половину. Не дворянское гнездо, а домик на пяти сотках, грядки в ряд, несколько деревьев и беседка. Зато здесь было спокойно. Никакого риска появления Руслана. Смешная я, словно Руслан самое страшное, что может со мной случиться. Точнее, что уже случилось, но, к счастью или сожалению, осталось позади. Может, навсегда, а может, на очередные десять лет.

Я набралась духу, сил и заставила себя встать с шезлонга. Трава и горячий гравий дорожки щекотали босые ступни. Толик увязался за мной, гордо потрясая ведерком.

— Ожила? — хмыкнула Маринка. Щеки румяные, пахнет укропом и петрушкой, глаза сияют.

— Если бы, — я взяла из миски свежий огурец, откусила кончик.

— Ты еле ползаешь, — продолжила она. — Посмотри на меня. В конце концов, кто из нас беременный?

И засмеялась, довольная своей шуткой. Я бы тоже хотела посмеяться, но не получалось. Её слова упали в благодатную почву — я изводила себя уже несколько недель. Хотя, по сути, повода не было. После моей беременности месячные были у меня редким гостем, и я уже почти привыкла к тому, что их почти нет. Однако думалось и думалось, из головы никак не выкидывалось. Я ругала себя за параноидальные мысли и ничего не делала.

— Как думаешь, Толику не пора домой? — спросила я, словно решившись. — Можно, твою машину возьму? Не доеду без кондиционера. Заодно и магазин заеду, напиши, что купить.

Маринка хрумкнула огурцом, подумала и кивнула. Я потащила упирающееся дитя к машине. Дитя не хотело в город, но не стоит забывать, что у него есть мама. А мне повод нужен.

— К маме. Ягодки свои покажешь. Все четыре.

Толик успокоился, прижал ведерко к груди, позволил мне пристегнуть ремни. Принялся болтать ножками и смотреть в окно на пролетающие мимо посёлки и лесопосадки.

— Толик, — внезапно для самой себя спросила я. — А ты любишь свою маму?

Ребёнок повернулся и посмотрел на меня словно сверху вниз. Как на глупышку, недостойную с ним разговаривать, и не произнёс ни слова, из тех двадцати, которые научился произносить.

А я подумала, что это сумасшествие — считать, что внутри меня может быть ребёнок, зачатый от Руслана. Проще поверить в непорочное зачатие. Что маленький, беззащитный малыш, который, как и Толик, любит свою ветреную мамашу, будет принимать меня целиком и полностью. Прижиматься к моей груди в поисках молока. Нет, невозможно. Сам Руслан, наверное, уже родился с клюшкой в руке и с гонором в голове, не иначе. Поэтому все, что я сейчас сделаю, это оставлю Толика маме, заеду в аптеку, куплю тест. Увижу одну полоску, а как иначе, а потом куплю бутылку виски. И выпью её одна. А потом…да ничего. Жить буду дальше.

— Принимайте бандероль! — дурашливо завопила я в домофон.

Если родные и знакомые считают тебя дурочкой — главное, их не разочаровывать. Вера вздохнула и открыла дверь. Мы с Толиком поднялись по ступеням, я сдала ребёнка, посмотрела на экран телефона. СМС с внушительным списком покупок от Марины. Потом, сначала в аптеку. По старой памяти поехала в ту же, что и в первый раз, тогда, миллион лет назад.

Как ни странно, та самая аптека все ещё работала. Я даже ожидала увидеть ту же самую девушку за прилавком и даже то, что она меня узнает. Но на кассе была незнакомая мне пожилая женщина, да и работала аптека по типу супермаркета, я просто протянула выбранную коробочку и все. Не пришлось краснеть и мяться третий раз в жизни, покупая тест на беременность. Коробочка была в сумке, сумка через плечо. Машина оставлена на парковке, а я поднималась в торговый центр по чертовски медленному эскалатору. Недалеко была лестница, по которой я поднялась бы гораздо быстрее, но мысль о том, что мне придётся шевелить ногами, нагоняла тоску.

Я поднялась наверх, оказалась в большом зале, уставленном столиками, здесь кормили фастфудом и роллами сразу десяток различных забегаловок. Бегали, врезаясь во взрослых, дети, стоял шум и гомон, не разгоняемая кондиционерами духота и запах многочисленных тел. Я максимально осторожно лавируя между столиками пересекла зал, там, за той вон колонной в углу, туалет, который мне и нужен. Играла музыка, меня подташнивало. Я подозревала, что тошнота — это следствие самовнушения, и старалась не обращать на неё внимания.

— Мышь! — окликнули меня. Я не обернулась, и тогда позвали по имени. — Свет!

Я вздохнула, и остановилась. За крайним столиком сидела Анька. На столе рядом — молочный коктейль и смартфон, на лице тоска. Видимо, такая, что и я гожусь её разгонять. Я плюхнулась на стул напротив.

— Чего тебе?

— Поздороваться хотела, — скривилась Аня. — Это преступление?

— Здоровайся.

— Здравствуй.

Мы помолчали. Я смотрела на неё, гадала, чего ей ещё нужно. Взгляд её метался по залу, скользил по лицам людей, ни на ком подолгу не задерживаясь, словно не видя, и то и дело возвращался ко мне. Ей точно что-то от меня нужно.

— Ты ведь мне такой план сорвала, — наконец начала она, когда я стала уже подумывать о том, чтобы встать и уйти. — Я ведь думала, что все учла.

Она, видимо, хотела, чтобы я спрашивала, какой же это гениальный план. Но все мои мысли были о яркой коробочке, которая горела желанием быть распечатанной и использованной по назначению, и даже любопытство, пожалуй, не удержало бы на месте. Я поерзала, решилась и спросила только затем, чтобы уйти уже скорее.

— Какой план?

— Беременная я, Светка.

Я засмеялась. Нет, я захохотала в полный голос, не в силах остановиться, размазывая слёзы по щекам. Анька смотрела обиженно, я заткнула себя усилием воли, отдышалась и спросила, страшась услышать ответ.

— От Руслана?

А сама думала — так мне и надо. Вот именно так. Чтобы не питала иллюзий, замков песочных не строила.

— Нет, — ответила Аня, даже удивив меня. — Не от него. Но очень хотела, чтобы он так думал.

— Это….нечестно же.

— Да какая уже разница. Четвёртый месяц пошёл, поздно кулаками махать. Профукала я сроки, спасибо тебе.

И потянулась к своему коктейлю. Сладкая молочная жидкость поднялась вверх по трубочке, я подумала, что вот теперь точно надо уходить. Сейчас начнёт жаловаться, я её — жалеть. А мне некогда, мне себя жалеть надо. Сначала убить, потом пожалеть.

— Ну, я пойду?

Анька махнула рукой. Я пошла прочь, зачем-то несколько раз обернувшись. Анька все так же сидела, понуро согнувшись втрипогибели. Мне и правда стало её жалко, но приближать её к себе не хотелось, она слишком подлая.

— Свет, — крикнула она мне в спину, вынуждая остановиться. — Это я Фильке рассказала.

Я постояла минуту, прислушиваясь к себе. Поняла — кардинально ничего не изменилось. Руслан человек злопамятный, а я ему щеки расцарапала на глазах у всех. Но все же стало легче. Хотя бы оттого, что он не обсуждал то, что между нами тогда произошло со всеми подряд.

В туалете была только одна девушка, остервенело отмывающая руки в горячей воде, от которой клубами поднимался пар. Я пожала плечами, каждый истязает себя так, как ему сподручнее. Зашла в кабинку, повесила сумку на крючок. Зашелестела обёртка коробочки, сама коробка полетела в урну, а у меня в руках осталась пластиковая полосочка. А через минуту полосочка уже лежала на смывном бачке, а я старательно разглядывала носки своих туфель, считая про себя. Решила — досчитаю до ста пятидесяти и посмотрю. Не раньше. Цифры никак не заканчивались, словно их был миллион, а не жалких полторы сотни. На восьмидесяти девяти я сорвалась и схватила тест.

И на меня разом обрушились воспоминания десятилетней давности. Моё отчаяние, опустошение, мой страх. Я прислушалась к себе — нет ничего такого. Посмотрела на две яркие полоски на тесте, и почувствовала, как по лицу расползается улыбка. Я беременна. И в этот раз все будет иначе.

Я не стала выбрасывать тест — глупая сентиментальность. Бросила его в сумку, вышла из туалета. Девица с ошпаренными руками уже исчезла, зато Анька все так же сидела, уставившись в экран молчащего смартфона. Я подошла, и чмокнула её в пахнущую духами макушку. Просто потому, что мне хотелось обнять весь мир.

— Не кисни, Анька, все будет хорошо.

И ушла. А уже на следующий день пошла к врачу. Воспоминания о моей прошлой беременности были ещё слишком свежи, чтобы я пускала дело на самотек. Отсидела небольшую очередь, прошла осмотр. Все что узнала, это срок беременности, который и так могла легко высчитать по календарю.

— Может мне в больницу лечь? — с сомнением в голосе спросила я врача.

— Зачем? Я первый раз в жизни вижу такую идеальную беременную. У вас даже гемоглобин в норме. Приходите через две недели, я вас поставлю на учёт.

Я сопротивлялась и не хотела уходить, убеждая всех, что меня нужно госпитализировать немедленно. Прошла УЗИ, на котором мне тыкали в экран, на непонятную рябь из точек и линий, которая обозначала моего ребёнка, и убеждали, что ему в моём животике просто распрекрасно, и наружу он не спешит. Сдалась. Шла по улице и несла себя, словно сосуд, наполненный драгоценным содержимым, боясь расплескать, растерять себя по пути.

— Свежий воздух. Никакой духоты. Витамины. Прогулки. Все, что вам нужно, — сказал мне напоследок врач.

Я подумала о нашей даче. Пять соток, и соседи за проволочным забором. Постоянный хоровод маминых подруг и наших родственников. И приуныла. С покоем это у меня не ассоциировалось. Но у меня был гениальный план.

— Марин, — спросила я вечером у подруги, которая так и пребывала на нашей даче. — А где Руслан?

— Руслан? — задумалась она. — В командировке. Точно. На неделю. Куда-то в Сибирь.

Это все решило. Я взяла отпуск на работе, на которую уже успела устроиться. Ничего особенного — перекладывание бумажек с место на место, и сотни людей вокруг. Отпуск мне давать не хотели, мотивируя тем, что я работаю всего немного. Но я решила, что в случае чего просто уволюсь. Деньги на пропитание и на ребёнка я вполне могла заработать в сети, а большее мне пока не нужно. Собрала необходимые вещи, объяснилась, не упоминая беременности с мамой, и уехала.

Папина Волга фырчала, но везла. Вскоре позади остался лесок, бревенчатый мост, я въехала на пригорок и остановилась у высокого дома. Он смотрел на меня с укоризной, словно обижался на мою ненужность.‍​

‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍— Не обижайся, — попросила я. — Вот рожу ребеночка, будет здесь бегать и шуметь. И пофиг на его папашу.

Дом согласился ждать. Я разложила свои вещи, поставила продукты в холодильник, вытерла пыль и помыла полы. Дом словно оживал вместе со мной. Наступившая ночь меня даже не напугала, хотя я впервые ночевала одна в такой глуши. Стрекотали сверчки за окном, пряно пахло травами из открытой форточки. Я чувствовала умиротворение. Положила руку на живот, абсолютно плоский, впалый живот, и почувствовала, что я не одна.

— Теперь мама будет умнее, — прошептала я. — Мама не будет повторять прошлых ошибок.

Утром выпила стакан ненавистного, но богатого кальцием молока, съела кашу, и отправилась гулять. За домом, в роще розовела земляника. Я увлеклась, и заполнила ею весь подол сарафана, никакой тары с собой не было, а возвращаться не хотелось. Платьице было пёстрым, пожалуй, земляничные пятна его только украсят. Осторожно, дабы не растерять ягодки, пошла обратно. Вошла через задний ход, через который мы обычно бегали в баню, и который многие годы был запертым. Вчера я раскрывала все окна и двери, стремясь прогнать из дома не жилой дух.

Вошла, и принюхалась — пахло чистотой, свежестью, слегка средствами дезинфекции и земляникой. Прекрасно. Прошла на кухню, и остановилась как вкопанная, выпустив подол из рук. Сотни мелких, красных ягодок посыпались, дробно выстукивая по полу.

У кухонного стола, с рюкзаком через плечо и сомнением во взоре стоял Руслан. Я успела забыть, какой он высокий, сейчас мне практически пришлось задрать голову, чтобы смотреть в его лицо. Кухня, такая на первый взгляд просторная явно была для нас тесновата. Я шагнула назад, чувствуя, как давятся под ногами ягоды. Земляникой запахло ещё сильнее, просто дурманяще.

— Ты же в Сибири, — тихо сказала я.

— А ты в Москве, — ответил он, и пнул сумку, которая стояла у его ног. — Впрочем, ты ещё можешь это исправить, это мой дом.

Я ушла. Нет, не из дома. В свою комнату. Мерила её шагами, и думала, думала.

Сколько можно его бояться? Сколько можно ему уступать? Я теперь взрослая женщина, я почти мама, пусть об этом и не знает никто, кроме моего врача. Я должна быть увереннее.

Выдвинула полки письменного стола — когда то здесь лежали разноцветные мелки. Они оказались на месте, пыльные, стертые, прямо из моего детства. Взяла самые яркие — синий и красный. Спустилась вниз. Руслана не было, зато с улицы раздавался задорный собачий лай. Гуляют, значит. Ну гуляйте, гуляйте.

Примерилась к плите, и разделила её красным мелком ровно пополам. Потом провела линию по полу, по столу, прочертила холодильник. Прочертила коридор так, чтобы мне доставался чёрный выход и весь второй этаж, а крошечный сан. узел тоже разделился пополам. Когда Руслан вернулся, я уже дочерчивала.

— Какого хрена? — возмутился он, а Бублик тявкнул, но тут же замахал хвостом извиняясь.

— Половина дома моя, — твёрдо заявила я. — кухня пополам, ванная тоже, каждому по выходу. Второй этаж мой весь.

— Почему?

— Потому что я девочка, — фыркнула я, и показала ему язык.

И пошла прочь, ступая строго по своей половине коридора. Ночью спала, как никогда спокойно. Потому что он рядом. Это бесило, раздражало, но оставалось фактом. Порой я слышала дребезжание посуды, возню Бублика, стук его лап по коридору. А утром я жарила сырники, а он яичницу, каждый на своей стороне плиты.

— Эй, он пересёк границу! — возмутился Руслан, когда я приманила Бублика сырником.

— Ему можно, он милый.

Руслан презрительно фыркнул, допил кофе и вышел на улицу, даже не вымыв за собой в кружку в своей половине раковины.

Яркая красная полоска разделила мою жизнь на очередные до и после. Она тянулась и через старый дом, и через мою жизнь. Шли дни, медленные, тягучие, как застоявшийся мёд. Руслан появлялся и исчезал, иногда оставлял свою собаку, и тогда она скрашивала мои дни. Я много читала и гуляла, порой всерьёз задумываясь о том, что надо научиться вязать пинетки, которые бы хоть как-то оправдали моё безделье. Звонила мама, выматывала душу разговорами, что мой образ жизни никуда не годится. Звонил Антон, что тоже не добавляло оптимизма. Всем нужно было от меня что-то нужно, всем, кроме Руслана, который делал вид, что меня не существует. Я гадала, насколько хватит моего терпения. Дом по документам являлся наполовину моим, но я чувствовала себя незваной гостьей, которая никак не поймёт, что пора бы уже на выход. Гостьей, которая хотела не только крова, которая хотела хозяина. И стыдилась этого, словно на паперти милостыню прошу стыдливо глаза пряча.

Той ночью я проснулась от шума. На улице грохотала очередная гроза, на которые поди год был богат, но разбудил меня не раскат грома. Что-то с громким треском хлопнуло, словно старая форточка на ветру, да вот беда, никаких порывов ветра не было и в помине. Я откинула одеяло, ступила на холодный, успевший выстыть за ночь пол. Прошла к дверям, прислушалась. На первый взгляд тишина. А затем явственный звук шагов. Руслана не было, если он не приезжал до одиннадцати, значит остался в городе. Я судорожно пыталась вспомнить, где телефон, чтобы вызвать полицию. По всему выходило, что остался он на кухне. Прошла по темному коридору, спустилась по лестнице. Из гостиной сочился свет, дверь на улицу была явно открыта, несло сырым прохладным воздухом. Я поежилась, и в полной мере ощутила, что значит быть одной в глуши. Страшно, жутко даже.

Опять что-то грохнуло, затем раздался женский смех. Я одновременно и успокоилась и взвинтилась. Меня насиловать никто не собирается, а вот Руслану похоже эта участь грозит. Закипела, забурлила злость. Я решительно, уже не таясь прошла по коридору первого этажа, и зашла на кухню. Руслан стоял подпирая стенку холодильника, и жестикулируя, жарким шепотом что-то рассказывал своей собеседнице. Она сидела на столе.

— Какого хрена, — начала я, заводясь все сильнее с каждым новым словом, — Эта корова сидит на моей половине стола?

Девушка кстати была вполне себе миниатюрной, но в моих глазах олицетворяла все круги ада разом, так что корова, это я ещё мягко выразилась.

— Руслан, это кто? Ты не говорил…

— А он и не собирался? Да, Руслан? — он вполне равнодушно пожал плечами. — Он вполне мог и на своей квартире тебя попользовать. А чего ты её сюда привёз то, а?

— Свежий воздух, земляника… — гад нагло улыбнулся.

— Затем ты её привёз, чтобы мне показать. Чтобы отвалила, и не лезла уже. Так вот — сработало. Наслаждаться свежим воздухом и земляникой, когда сомнительной чистоты задница сидит на столе, с которого я ем, я не собираюсь. Счастливо оставаться.

Развернулась, и пошла наверх. Бублик из чувства солидарности побежал за мной, но на середине лестницы утомился волочь по ступеням толстое брюшко и сел отдыхать. Меня душили слёзы, злость и обида вперемежку. Вот знаю Руслана, как облупленного, со всеми идиотскими принципами и заморочками, а все равно обидно. Я покидала в сумку вещи, какие попало, спустилась вниз, вздыхающий и утомленный Бублик за мной следом. На кухне что-то гундосила девица, которую я уже ненавидела, вяло отвечал Руслан. Я ушла, хлопнула дверью.

— Ты куда на своей Волге, — крикнул Руслан с веранды. — Смотри какой дождь! Хоть до утра подожди.

— Участвовать в тройничке не желаю, — ответила я и завела машину.

Он кричал что-то ещё, к счастью, уже не различимое. Врубила напоследок дальний свет, полюбовалась, как он прячет свои бестыжие глаза, и уехала. Я размазывала по лицу слёзы, дворники по окну струи дождя. Погодка как раз под настроение.

— Ничего, малыш, — сказала я животу. — Прорвемся.

Дома кралась на цыпочках, чтобы не разбудить мать, но бесполезно. Она словно лежала в темноте, и меня ждала.

— Света?

— Я, мам, — вздохнула я. — Ну кто же ещё. Спи, все хорошо.

Стянула мокрые вещи, побросала их неопрятной кучкой, залезла в огромную теплую футболку и пушистые носки, затем под одеяло. Уже готовилась уснуть, когда в окно ударил камень. Вздохнула, встала, открыла створки. Свет фонаря подсвечивал косые струи без устали идущего дождя, и мокрого Руслана стоящего под ним.

— Чего тебе? — спросила, склоняясь в сырую темень, радуясь, что мамина комната смотрит на другую сторону.

— У меня с ней ничего не было, — ответил он задрав голову.

— Тебе чего надо то, не пойму? — разозлилась я. — Хотел показать своё отношение ко мне, показал, чего теперь под дождём мокнешь? Иди, пусть отогревает тебя твоя Афродита. Можешь даже на моей половине стола её жарить, благословляю.

И захлопнула окно. Вернулась в тепло постели, и голову под подушку засунула, не слушать, если снова позовёт, радуясь, что злости во мне больше, чем обиды. Злость мотивировала, помогала собраться. С утром сидела, снова злая и не выспавшаяся, пыталась есть полезный и не вкусный творог, когда маме захотелось поговорить по душам.

— Что дальше делать будешь? Как жить? То работаешь, то не работаешь, дочка, носит тебя, как неприкаянную туда сюда, смотреть больно.

— Мама, я не знаю пока.

— Сколько можно не знать? Тебе скоро тридцать. Пора определяться. Если будешь жить здесь, так и живи, слова не скажу, хватит носиться, как перекати поле.

И тут я решилась. Хотя потом пожалела.

— Мама, я беременна.

Мама осела на стул, руки к щекам прижала. Залилась алым цветом, я испугалась, что давление, потянулась за телефоном, вдруг скорую надо будет вызвать. Хотя бы мне, если она прибьет меня тапочкой. А у неё по лицу расплылась улыбка, сначала робкая, потом уверенная, сияющая, скидывающая ей сразу лет десять.

— Господи, счастье то какое! — она потянулась ко мне, накрыла лежащую на столе руку своей ладонью. Я улыбнулась. — А Антон уже знает? Представляю его радость! В больнице уже была?

Я кивнула. Слов не находилось. Я как-то не подумала, что она сразу припишет ребёнка Антону. Хотя, по её мнению, у меня то больше никого не было…

— Все хорошо будет!

Она подошла, и обняла меня, прижала к груди, пахнущей её любимыми духами, и немного ванилью, я скептически подумала, а что это такое вообще, хорошо?