Семнадцатая глава

Про девушку я вспомнил только утром. Собаку забрал, а про неё забыл. Умудрился забыть даже, как её зовут. Впрочем, телефон с пятнадцатью пропущенными звонками от Кати эту проблему разрешил. Я немного опасливо перезвонил.

— Катя? — спросил я. И зажмурился от визга, даже трубку от уха отодвинул.

— Ты больной! — завизжала она. И визжала на ультразвуковых частотах ещё две минуты.

Потом выдохлась и сбросила звонок, даже не сказав, как выбиралась дождливой ночью из-за города, не зная адреса. Надеюсь, рыцари-трактористы спасли и её. Что бы без этих трактористов делали все мои женщины.

Я разрывался от противоречивых желаний. С одной стороны мне хотелось, чтобы Мышь уехала в свою благополучную Москву и больше не мучила одним своим присутствием, а с другой стороны понимал, что стал слишком зависим от неё, настолько, что отпустить уже нет сил. И это тоже бесило. В данный момент особенно. Мышка не хотела меня видеть. Настолько, что я просто не мог её подкараулить даже у дома. Словно чуяла меня за километр и обходила. Я звонил Маринке, она, извиняясь, отвечала, что не общалась со Светой уже несколько дней.

В один из дней мне повезло в буквальном смысле случайно. Я выгуливал собаку, день клонился к вечеру. Мышка шагала по аллее парка, ела мороженое, помахивала сумочкой. Такая вся лёгкая, летняя, светлые волосы солнцем подсвечены, я даже остановился, залюбовавшись. Потом опомнился, бросился её догонять.

— Свет?

Она словно сбросила, стряхнула со своих плеч солнечные лучи, даже визуально изменилась, мой голос заслышав. Я даже застыдился на мгновение, что именно я сам, как никто иной, являюсь причиной этих изменений.

— Что? — спросила, даже не поздоровавшись, и непонятно, чего в голосе больше, усталости или злости.

— Присядем?

Она вздохнула, посмотрела на пса у моих ног, своё мороженое и согласилась. Села на лавку, мороженое отдала Бублику, оттерла руки салфеткой и ко мне повернулась, скептически приподняв брови.

— Говори.

— Не знаю я, что сказать, — я в отчаянии взъерошил волосы, не зная, что говорить, куда руки девать. Света казалась совсем чужой, такой, как тогда, раньше, когда она была маленькой пугливой девочкой. Только теперь в её глазах не страх, одна лишь усталость. И ожидание, может быть.

— Тогда я пошла.

Вскочила на ноги и встала напротив меня, снова вся подсвечиваемая солнцем сзади, от светлых волос до лёгкого летнего платья, одна бретель которого норовила слезть с плеча, и Мышка, сама не замечая, вновь и вновь возвращала её на место.

— Нет, не уходи.

— Руслан, посмотри на себя. Ты даже понять не можешь, чего ты вообще хочешь. Не просто от меня, от жизни. Определить сначала сам, пожалуйста.

— А ты, — разозлился я. — Ты знаешь, чего хочешь?

— Да, — серьёзно ответила она, посмотрела на меня глазищами серыми. — Теперь знаю.

И пошла прочь торопливым шагом.

— Стой! — крикнул я.

Она остановилась, обернулась. Такая красивая. Такая, блядь, чужая. И вспомнить бы, за что вообще её ненавижу, ненавидел, кто кого первым оттолкнул…и не вспоминается. Понимаешь только, что вот уйдёт сейчас, а я даже не знаю, что делать надо.

— Что нужно тебе? — сказал я, чувствуя, что с ума схожу, и все равно уже, что смотрят на меня посторонние люди, привлеченные нашим спором, да все становится все равно. Только бы не ушла сейчас. — Все бери. Все, что есть.

— Нет, — покачала она головой, как будто даже с сочувствием. — Нечего тебе дать, кроме старых обид. Дальше надо жить, дальше, иначе тупик.

И бросила соль на незажившую ещё рану, совсем недавно Анькой расковырянную. И правда, что дать ей? Ногу хромую? Бублика? Гору старых обид? Я остановился, не зная, что сказать, что сделать. А она ушла, даже не оборачиваясь.

Я широким шагом покинул парк, Бублик едва поспевал за мной. Зашёл в ближайший супермаркет, купил бутылку виски. Дома сбросил одежду, оставшись в одних трусах боксерах, постоял зачем-то перед зеркалом, разглядывая себя. Подтянутое тело, путаницу розовых шрамов на колене, трехдневную щетину. Потом плюнул, прошёл на кухню, налил себе полный стакан, не бокал даже. Вспомнил Мышку на свадьбе, как она пила этот жгучий, невыносимой самогон, ухмыльнулся. И выпил залпом. Прислушался к себе. Горячо в желудке, так знакомо…почти привычно. И хочется пить ещё, чтобы жар из желудка разлился обманчивым умиротворением по телу. Чтобы стало все равно, что когда-то, каких-то пять лет назад, я был нужен всем, а сейчас никому, даже себе не нужен. А Мыши нужен был так вообще несколько недель назад. Льнула ко мне, прижималась своим горячим маленьким телом, обманывала своими стонами, обещая то, что ни одна из женщин мне дать не могла. Покой. Гавань.

Я выпил ещё, и вдруг остро, до боли осознал, что сам во всем виноват. Что притащил эту Катьку ей назло, чтобы видела, чтобы знала, что не нужна мне. И на свадьбе тогда, когда Филька ржал, даже слова в своё оправдание не сказал. Потому, что не захотел.

Бублик подошёл к моим ногам, сел, посмотрел на меня снизу вверх с укором и, как мне казалось, с жалостью. Ну вот, хотя бы мой пес меня жалеет.

— Что ей нужно? — спросил я у Бублика. — Я же практически на коленях ползал. Я практически попросил…прощения.

Бублик тявкнул, а потом завыл, задрав голову, словно вспомнив, что он дальний родственник волкам.

— Да-да, — согласился я. — Практически не считается. Чуть-чуть не считается, мать вашу.

Я бросил стакан в стену, он разбился и осыпался осколками. Бублик взвизгнул и убежал от греха подальше. Я достал новый стакан, вылил остатки виски, выпил. Подумал, что надо закусить, подошёл к холодильнику, чувствуя, как ноет чертова искалеченная нога, на которую в состоянии опьянения было ещё больнее вставать. Насрать. Сейчас выпью ещё, алкоголь неплохое обезболивающее. В холодильнике шаром покати. Какие-то банки, которые привезла мама. Наконец, в пластиковом контейнере обнаружились котлеты, тоже мамины. Я съел одну, холодную, даже не чувствуя вкуса. Подумал, положил котлету в миску собаке. Потянулся к бутылке, обнаружил, что она пустая, выругался. Наступил на битый бокал, острый изогнутый осколок вонзился в стопу. Я выругался, чувствуя, как подкатывают слёзы, я мужик, блядь, почти старый, я не желаю плакать!

Сел на стул, закинул раненую ногу поверх здоровой. Посмотрел. Капает алая, густая кровь, торчит кусок стекла.

— Блядь, — сказал я в сотый раз за вечер и выдернул осколок.

Бросил в раковину, кровь потекла сильнее, пить тоже хотелось сильней и сильней. Вспомнил про собаку, смел все осколки в совок, пачкая светлый пол своей кровью. Потом засунул ноги в кроссовки, чувствуя, как в одном из них сразу же становится скользко и мокро. Открыл дверь. Из комнаты вышел Бублик, покосился на поводок.

— Не надо, — честно сказал я ему. — Я же бухать иду. Останься дома, не хватало тебя потерять. А у меня, кроме тебя, никого нет, такая вот петрушка.

Бублик посмотрел на меня, кажется даже понимающе. Я спустился вниз по лестнице, специально по ней, чтобы ещё больнее было. Боль — это приятно, она напоминает о том, что я ещё жив. Да и что эта боль по сравнению с той, что терзала меня, когда амбиции и дешёвый понт поставили на кон и мою карьеру, и мою сраную ногу? Ничто. Капля в море.

Оказывается, уже наступил вечер. Стелился туман, лето было дождливым. Вечернее солнце спряталось за тучами, пожалев для меня одного-единственного заката, и так и утонуло за горизонтом, не соизволив показаться. Я прошёл улицей вдоль домов. Впереди светится огнями дворец спорта, в сотый раз напоминая мне, что я потерял. Хотя сегодня я потерял Мышь. Забавно терять человека, которого у меня никогда не было, но, оказывается, не менее больно. Интересно, если бы я сейчас мог обменять ногу, обе свои ноги на одну глупую Мышь, я бы согласился?

— Бред, — громко сказал я сам себе, вспугнув парочку, занимавшуюся у подъезда. — Меньше пить надо. Нет, больше.

Добрел до первого попавшегося кафе. Выпил ещё два раза, хотя порции здесь гораздо меньше, чем те, что я организовывал себе сам. Уже мутило. Достал телефон, позвонил Маринке.

— Руслан? — удивилась она. — Что-то случилось?

— Дай мне номер гребаной Мыши.

— Светки? Зачем?

— Дай! — буквально закричал я, потом вспомнил, что говорю с Маринкой, она не виновата, что я такой урод. И сказал уже тише: — Пожалуйста, дай.

Она сбросила звонок, на меня навалилось отчаяние. Но через несколько секунд пришло СМС с заветными цифрами. Я даже полюбовался на них немного, словно мне открылось нечто заветное, скрываемое от меня годами. Вот какой ты, Мыши номер! И почему у меня раньше тебя не было? Звонить было страшно, но необходимо. Будто я тонул, и вот он, глоток долбаного воздуха, там, по другую сторону этих одиннадцати цифр. Я решился и нажал на вызов.

— Да? — отозвалась она сразу. Я молчал, она не терпеливо продолжила. — Слушаю вас.

— Мышь, — сказал я. — Давай напьемся.

Она помолчала минуту, переваривая и мой голос в трубке, и моё предложение.

— Я не пью, Руслан.

— Ты должна мне! Должна один идиотский вечер в стрип-клубе.

— Извини.

Голос её был мягок, но неумолим. Она сбросила звонок и выключила телефон. Я набрал снова и снова, чувствуя, как закипают внутри обида и злость.

Затем выпил ещё. Потом вышел в уже наступившую ночь. Пошел, не глядя, в никуда, чувствуя, как заплетаются ноги, как наваливается осознание того, что, кроме как в опостылевшую квартиру, идти некуда. Впереди показался знакомый сквер, круглый, вечно молчащий фонтан. Я сел на лавку, посидели несколько минут, чувствуя себя не только жалко, но ещё и нелепо. Встал, привычно ища поводок, потом вспомнил, что собака осталась дома.

Заставил себя идти домой, потому что кроме как домой, идти было некуда. Вдруг вспомнил про мальчика, отирающегося в этом сквере так же регулярно, как и я. Обошел все аллеи, в надежде его найти, зачем, не знаю, но сквер был пуст и темен, быть может, это и к лучшему.

Кровь засохла, стелька налипла к ране, мне пришлось её отодрать, и вызвать этим новое кровотечение. Я сморщился, промыл рану под водой, залил перекисью, которая тут же запузырилась розовой пеной, затем как попало замотал бинтом.

Бублик стоял рядом, сочувствующе заглядывал в глаза, крутил хвостом, но помочь, конечно же, ничем не мог. Я и сам не мог себе помочь.

— Утром, пес, все утром, — сказал я ему, и рухнул в постель не снимая одежды.

Утро после такой пьянки никак не могло быть приятным, я уже успел забыть, насколько омерзительно похмелье. Вспомнил, как раньше просыпался, и шёл к холодильнику, чтобы налить, выпить, и снова провалиться в забвение. Сейчас выпить было нечего. В принципе, проблема решаемая. Но вот нужно ли мне это? Я задумался. Ответа не находилось.

Пес услышал мою возню и побежал к дверям с поводком. Я наскоро принял душ, полюбовавшись сначала бинтом в бурых пятнах на ноге, отмочив, снял его и заменил на свежий, уже более аккуратно наложенный. Надел последнюю чистую рубашку, надо уже запустить стиральную машинку, и пошёл выгуливать собаку.

У похмелья есть одна замечательная черта — херово становится настолько, что все остальные проблемы отодвигаются на задний план. Сейчас я уже почти не думал о Мыши, а том что нагрубил Маринке, что безобразно напился. Я просто хотел снова прийти в норму. Утро было ещё ранним, почти безлюдным, безжизненно серым. Я не стал натягивать поводок, и Бублик бежал куда глаза глядят, а я понуро брел следом. Он привёл меня к скверу, сел возле той самой лавки, на которой я вчера рефлексировал, принюхался, посмотрел с укоризной, мол вот, знаю я, где ты вчера без меня гулял. Я присел, чувствуя, как просыпается внутри желание выпить, разгорается все сильнее и сильнее. Посмотрел на дворец спорта, подумал, сколько лет я уже туда не заходил. Издали смотрел, а подходить словно боялся. А тут словно решился, встал, и пошёл. Через приоткрытые ворота, по асфальтированной дорожке между клумб с такими яркими оранжевыми цветами, словно они пытались собой компенсировать отсутствие солнца. Прошёл мимо группы молодых подтянутых парней, совершенно мне незнакомых. Они проводили меня равнодушными взглядами, я привязал собаку у столба с афишей, толкнул стеклянные двери. И окунулся в привычную, почти выдавленную из памяти атмосферу. Пахло маслом, которым обрабатывали инвентарь, немного краской, кожей матов, пылью, крепким мужским потом. Этот запах не выветривался, но он и не мешал. Являлся естественной составляющей места, в котором сотни мужчин тратят по нескольку часов в день на изнурительные тренировки. Охранником был все тот же дядь Степа, как мы его ещё в детстве называли. Удивился увидев меня, но не сказал ничего, кивнул лишь, приветствуя.

Я прошёл прохладным, в это время суток почти пустым холлом, поднялся на второй этаж. Встал у окна в торце коридора. Отсюда было видно мой дом. Но смотрел я не на него, а на мальчишек, которые не смотря на раннее утро наматывали круги по стадиону. Раздался свисток, пацаны, врезаясь друг в друга остановились, смеясь потянулись к корпусу, в душевые, потом группками по домам. Я не знал, зачем продолжаю здесь стоять, почему не ухожу. Раздался звук тяжёлых, неторопливых шагов, кто-то поднимался по лестнице. Я оглянулся — некуда отступить, чтобы остаться незамеченным, поэтому просто нашёл взглядом свою высотку за окном, и уставился не неё, надеясь, что человек пройдёт мимо, не заинтересовавшись моим затылком.

— Руслан? — окликнули меня. — Гараев? Ты?

Михаил Васильевич. Я мысленно простонал, досадуя на себя за то, что решился прийти, обернулся, улыбаясь. Михаил Васильевич, так же, как и дядя Степа являлся почти визиткой нашего хоккея. Бессменный тренер подрастающих команд, уже много лет подряд.

— Здравствуйте, — поздоровался я, пожал протянутую руку.

Да, наш тренер тоже здорово постарел. Тогда, когда мы были юношами, нам все старше тридцати казались старыми, но сейчас я видел, что Михаил Васильевич стареет уже по настоящему. Жаль, хороший тренер, возможно лучший, из тех, что встречались на моём пути.

— Пьёшь? — без проволочек спросил он, посмотрев на мою мятую морду.

Я скривился. И стыдно, словно мне пятнадцать, а Михаил Васильевич меня с сигаретой поймал.

— Пил, — честно сказал я. — А сейчас даже не знаю.

Он похлопал меня по плечу, пригласил в кабинет на кофе.

— У меня там собака привязана, — попытался отказаться я.

— Веди сюда свою собаку, все равно кроме меня, пацанов да Степана, нет никого.

Пришлось согласиться. Я сидел, пил горький, без сахара кофе, расспрашивал Васильича о том, на чем сейчас хоккей стоит, и запивал крепким напитком рвущуюся наружу тоску.

— Мне скоро на пенсию, да, — сказал вдруг тренер. — И жалко пацанов оставлять, словно в чужие руки, и пора уже.

Он задумался, может, взгрустнул, как и я. Мне на самом деле было грустно, хотя, жалеть тренера не приходилось. Он хорошо отыграл в своё время, да и потом место себе нашёл. Так и прожил всю жизнь в хоккее. Я не стал ничего отвечать, да и не требовалось, собеседник казалось был полностью погружен в свои мысли.

— А ты чем занимаешься? — вдруг спросил он.

— Долю купил в бизнесе, на хлеб с маслом хватает, — пожал плечами я. — Но конечно, с хоккеем и не сравнить.

Я улыбнулся, стараясь улыбкой показать, что не все на самом деле так грустно, как на первый взгляд кажется, но боюсь, вышло не убедительно.

— А ты ведь мой самый крепкий выпускник. Ну, и Алексеев, но он за бугром осел, говорят, виноград выращивает и пять детей завёл. Остальные мелькнули и пропали, а тебя ещё помнят. — тренер встал, сделал несколько шагов по комнате, остановился у окна. А затем ошарашил меня вопросом. — Тренером пойдёшь?

Я даже рот приоткрыл от удивления. Чего-чего, а такого я не ожидал. Поспешил отказаться, даже со стула встал, пролив кофе.

— Я думал не уйду, — сказал он, не слушая моих возражений, — пока Славку не выучу и в хорошую команду не пристрою. Но не судьба. Дал себе два года, чтобы все дела передать, главный тренер, хлопот больше чем удовольствия, но стервец взял и бросил.

— Славка? — переспросил я. — Бросил?

— Да, у них трагедия в семье, отец умер, две сестренки маленькие. Он словно от рук отбился, конфликты начались с пацанами. Потом его Иван, второй тренер и приструнил. А Славка взял, и ушёл. Несколько месяцев как. Ломает его, а обратно не идёт. Упрямство сильнее его. А я думал ращу новую звезду российского хоккея, м-да, и так вот бывает.

Я встал, и пошёл к дверям. Посмотрел на часы — на работу точно опоздаю, да в принципе, не важно, я всегда чувствовал себя лишним звеном в отлаженной работе офиса.

— Руслан! — крикнул в мою спину тренер.

— Я перезвоню, у вас же тот же номер?

— Да, — услышал я, уже сбегая по ступеням.

Бублик, оставленный у дядь Степы при виде меня завилял хвостом. Я подумал было, оставить его дома, но решил не терять время. Не возвращаясь в квартиру за машиной, остановил первую попавшуюся машину на проспекте, не вспомнил адрес, буквально объяснил куда ехать на пальцах.

Доехал, вышел у подъезда, приплатив сверху за провоз с собакой. Постоял несколько минут, жалея о том, что не курю, было бы чем руки занять в минуты волнения. А потом вошёл в открытую дверь подъезда, поднялся в лифте, щадя короткие ноги уже запыхавшегося пса, позвонил в квартиру. Подумал, а вдруг спят ещё, там же дети маленькие.

Дети отозвались на звонок рёвом. Сначала один, потом другой. Минута, дребезжание ключа в скважине. Открыла уже знакомая мне женщина, с привычно собранными в пучок волосами.

— Здрасте, — сказал я, и улыбнулся как можно дружелюбнее.

— Здравствуйте, — задумчиво отозвалась женщина, и потом вспомнила. — Волонтер!

— Да, он самый. Я к Славке. Он проснулся уже?

Ошарашенная женщина кивнула. Я разувшись прошёл в квартиру. Славка сидел на кухне, размазывая кашу по тарелке. Девочки уже ходили, обе подошли к дверям гостиной, и выглядывали оттуда, вроде и боясь, и любопытничая.

— А, вы, — протянул Слава, и отодвинул тарелку. — Памперсы принесли?

— Нет. Можно, мы поговорим наедине?

Женщина послушалась, ушла в гостиную, и даже дверь за собой и девочками закрыла. Я сел на стул, понимая, насколько я здесь не уместен ранним утром, когда они ещё только завтракать заканчивают. Да и вообще неуместен, чужой человек.

— Ну? — спросил Слава. — Если бы памперсы, то маму бы отсылать не стали? Что нужно?

Я замялся, стараясь подобрать слова.

— Я насчёт твоего ухода из команды.

Славка встал так резко, что стул, на котором он сидел с громким стуком упал.

— Вы думаете я вас не узнал? Да я ваше лицо запомнил ещё с тех пор, когда не пропускал ни одного приличного матча. Вам легко говорить. Вы богаты и успешны, играли в самых лучших командах. Что вы ходите то сюда? Злорадствовать, блин, штоли? Над нашей нищетой?

— Слава, — как можно мягче сказал я. — Я не злорадствую. Я на пике карьеры к чертям разнес свою ногу, мне поменяли мениск, да, я хожу, но играть в команде я уже не смогу. Я год пил. Я просрал почти все свои деньги. Я даже на похороны отца пьяный пришёл. О чем ты вообще говоришь?

— Вы хотите, чтобы я вас пожалел? Давайте, сядем рядышком и будем жалеть друг дружку. Только вот, засада, некогда мне, мне сестренок надо помочь отвести в поликлинику. Потому что кроме меня никто не поможет, понимаете?

Я начал понимать, что не понт и упрямство заставили мальчика уйти из команды. А чувство ответственности. И теперь не знал как быть. С одной стороны он прав. А с другой, он же ещё ребёнок. Очень талантливый ребёнок.

— Не надо жалеть. Давай просто поможем друг другу. Я тебе — вернуться в спорт. Я почти готов стать тренером. Ты мне вернуться к жизни.

— И вы будете меня тренировать? — недоверчиво покосился Славка.

— Буду, — ответил я, ещё не осознавая в полной мере, на что подписался. — И от семьи тебя никто не отрывает. Ты же все равно будешь рядом с ними. А когда они вырастут, ты будешь уже состоявшимся человеком, и будешь помогать им в полной мере.

— Я подумаю, — Славка поднял стул, поставил на место. Из гостиной раздался требовательный детский крик. — Только не сейчас.

На улице выглянуло солнце. Сразу вспомнилось, что сейчас лето. И вообще, что жизнь не такая плохая штука. Что нужно будет наведаться на работу, договориться о свободном графике, думаю, проблем не возникнет, учитывая, что нужен я там был лишь для подписей в документах. Потом зайти к тренеру, и трудоустроиться, я же обещал Славику. И сразу захотелось позвонить Мышке, рассказать, поделиться, но из трубки текли одни лишь гудки.