Глава 13

Наши дни.

Хорошо и дорого одетый мужчина средних лет катил в управляемой инвалидной коляске по главной аллее больничного парка. В западной его части он свернул на одну из боковых аллей, затем уже там уверенно повернул между деревьев.

Этот маршрут явно был хорошо ему знаком – он не осматривался и даже был как будто задумчив. Его коляска катилась медленно. Так гуляют те, кто имеет возможность ходить сам, на своих ногах. Гуляют не задумываясь. Вот и этот мужчина, совершенно точно, гулял, правда, сидя в инвалидном кресле.

Его путь лежал к маленькому пруду.

Он обнаружил его случайно. Тихое, уединенное место, о котором мало кто знал. К этому пруду не вела ни одна дорожка, от глаз посторонних он был скрыт кустами и деревьями. Герберт любил приезжать сюда, а потому бывал здесь почти каждый день. Здесь хорошо дышалось. Все-таки больница, какая бы дорогая она ни была, все равно остается больницей.

Здесь, на берегу этого маленького, затерянного среди кустов и деревьев, пруда не было скамеек. Везде во всем парке были, а здесь нет. А раз нет скамеек, нет и гуляющих. Это его особенно радовало, сюда он приезжал за уединением. Почему-то только здесь, в этом безлюдном месте, среди природы, Герберт чувствовал себя живым и почти здоровым.

Красив, успешен, богат, холост. И инвалид, передвигающийся последний месяц только на инвалидном кресле. Даже душ он теперь принимал, сидя на специальном стуле, установленном в его личной душевой.

– Или месяц, пока ждем для тебя сустав, ты сидишь в инвалидном кресле, или всю оставшуюся жизнь ходишь на протезе! Выбирать, конечно, тебе и только тебе. Как видишь, я даже твою сестру Эльзу сюда не пустил. Если не будешь вставать на ногу, будешь слушать и выполнять все предписания врачей, а главное, лежать здесь у нас в клинике, то можем попытаться спасти твою ногу. Да, будешь хромать, ходить с тростью всю оставшуюся жизнь, но ходить сам и на своих двоих, – припечатал Аркадий.

Ныне уважаемый профессор, возглавляющий клинику, а когда-то практикующий хирург, бывший однокурсник Эльзы, сестры Герберта. Именно Аркадий собирал ногу Герберта по кусочкам, как картинку из пазлов, почти 20 лет.

– Не слишком шикарный выбор, однако! Или на протезе, или всю жизнь хромать и ходить с костылем! – усмехнулся Герберт.

– Ключевое слово в данном случае «Ходить». Мне кажется, выбор очевиден. Или ты не хочешь полностью соответствовать своему прозвищу и стать настоящим Киборгом с частичной заменой органов? Заметь, не всех, а всего лишь одного-единственного коленного сустава! – хитро прищурился уважаемый профессор.

– Убедил! – хмыкнул Герберт. – Почему-то мне кажется, что и палата для меня у тебя уже приготовлена!

– Улучшенной комфортности и с шикарным видом на наш парк! – подтвердил профессор и продолжил:

– В таком случае позволь тебе представить мою лучшую ученицу и главного хирурга нашей клиники: Ангелина Викторовна Савельева, – Аркадий показал на худенькую молодую женщину, сидящую с Аркадием за одним столом. – С сегодняшнего дня ты в ее подчинении. Заметь, полном и безоговорочном!

Нет, боль в колене и здесь, в этом уединенном месте, не покидала тело Герберта, весь последний месяц боль постоянно была с ним. Круглосуточно. Не давая жить без обезболивающих, спать без снотворного и заставляя торопить время в ожидании операции, считая до нее дни.

Это уже решенный вопрос – ногу ему оставляют, соберут пазл из его костей, и оставят. Да, будет всю оставшуюся жизнь хромать и ходить с тростью, но главное, что ходить, и сам, а не ездить в инвалидном кресле. В этом Аркадий, конечно, прав.

Осталось только дождаться имплантата, сделанного специально для него. А потому Герберт жил и работал в больнице, в личной палате улучшенной комфортности, эскулапы от медицины не разрешили ему улететь домой в ожидании своего нового сустава. Боялись, что кости сдвинуться, и имплантат не подойдет, потому и не отпускали, считай, не выпускали.

Аркадий лично следил за тем, чтобы строптивый пациент был всем доволен и не сбежал, он даже разрешил Анжеле приходить и быть с Гербертом почти круглосуточно. Но тут уважаемый профессор просчитался, оказав Герберту медвежью услугу. Нервы и так были на пределе, а тут еще Анжела со своей любовью! Не слышала, не понимала и не хотела принимать, того, что они расстались. Расстались еще там, дома, в родном городе, за неделю до того, как он улетел сюда в клинику на обследование.

Когда тоска накатывала очередной волной, когда казалось, что стены палаты давят, Герберт приезжал сюда, к этому затерянному в парке пруду. Только здесь он мог посидеть в тишине и покое, думая о жизни.

Вернется домой после операции, наймет ландшафтного дизайнера, пусть выкопает на территории рядом с домом пруд. Конечно, такой большой не получится сделать, но вполне приличный – это запросто. И рыб надо запустить. У воды хорошо думается о жизни.

Не о жизни вообще, а своей, отдельно взятой.

Зачем он живет? Ему в этом году исполнилось 45 лет. Не самый плохой возраст для мужчины, но это если у тебя есть ради кого жить. А ради кого живет он? Ни жены, ни детей.

Ради сестры? Смешно и глупо. У сестры своя жизнь, и уже давно. Сестра старше его на 11 лет, но все чаще ему кажется, что это он старше и опытнее. Нет, он никак не зависит материально от сестры. Даже наоборот, помогает племянникам, оплачивает их учебу, но близости между ними нет и не может быть. Жизнь в разных городах накладывает свой отпечаток.

Друзья? Точно не ради друзей. Впрочем, и тут жизнь все расставила по своим местам – как оказалось, верный друг у него остался только один. Вот у Пашки личная жизнь бьет ключом: друг, наконец-то, нашел свою королеву. Снежную королеву. Умную, красивую и удивительно ранимую женщину. Сегодня Павел и Аглая пригласили его на свою свадьбу. Конечно, он будет у них на торжестве, куда ж он денется. Тем более что там будет только узкий круг из близких друзей и родных.

Друзей… Теперь их не трое. Эх, Саня, Саня! Слил свою жизнь в унитаз. Пришел бы, поделился проблемами, они бы с Пашкой помогли, решили бы его проблему. А он выбрал подлог Пашкиного завещания, рейдерский захват Пашкиного же производства и похищение его дочери.

Тьфу, зараза! Мерзко и гадко на душе от предательства одного из лучших друзей.

Герберт машинально потер больную ногу, вспомнив недавние события. Пусть не в его жизни, а в жизни лучшего друга, но предал-то их другой лучший друг, и предал обоих. Предал их дружбу, слив в отхожее место то, что началось еще со службы в армии.

Хорошо, все-таки, что здесь нет скамеек и, как следствие, нет гуляющих. Лично ему скамейки не были нужны – он уже сидит. Герберт усмехнулся своим мыслям и замер, глядя на воду. Замереть было отчего: на водную гладь только что опустилась пара белоснежных лебедей.

Звук, раздавшийся из кустов, заставил мужчину дернуться, развернуть свою коляску в сторону кустов и прислушаться: в кустах кто-то определенно был – оттуда доносился шорох и слабый писк. Пока он прислушивался к звукам из кустов, чуть не пропустил появление на берегу еще одного любителя тишины и уединения.

Это была женщина. Она вышла к берегу пруда очень тихо, он бы даже сказал, бесшумно. Не будь он реалистом, честное слово, решил бы, что женщина нереальная – так тихо живые люди не передвигаются. В первые секунды дама так же замерла, глядя на водную гладь и красивых птиц на ней. Мужчину и женщину разделяло лишь дерево, растущее на берегу. Звук из кустов повторился, и она, повернув голову на звук и даже выглянув из-за дерева, прислушалась.

– Там кто-то есть! – почему-то шепотом произнесла она, обращаясь к мужчине. – Вы слышите?

– Если я передвигаюсь на коляске – это не значит, что я глухой! – мужчина усмехнулся.

– Считайте, что вопрос был риторическим, – женщина перевела на мужчину взгляд и неожиданно закончила:

– А, это Вы! – и странно усмехнулась.

Удивления в ее голосе не было. Была констатация факта.

Восклицание, вырвавшееся из уст женщины, прозвучало до обидного снисходительно. С чего бы вдруг такие интонации в ее восклицании? Разве они знакомы? А ведь она его узнала, а потому не удивилась его словам, прозвучавшим довольно резко по отношению к незнакомой женщине.

Герберт опешил, услышав эти слова женщины и тон, которым они были сказаны, а женщина уже шагнула в кусты, присела там, что-то развязывая и шурша полиэтиленом. Послышались сдерживаемые ругательства. Судя по витиеватости и сложности оборотов, используемых незнакомкой, она была дамой образованной и ругательства применяла редко, но по существу и явно лишь для усиления передачи эмоционального настроения. Сейчас, видимо, был как раз такой случай.

Через несколько секунд она встала и развернулась к Герберту, в руках у нее был маленький рыжий котенок. Он умещался на ее ладони и трясся всем своим маленьким тельцем.

– Вот скоты! Живого в пакет? – мужчина в ругательствах был более откровенен. – Цел?

– Да. Напуган только. Трясется как осиновый лист. Надо бы его ветеринару показать. Видимых заболеваний нет, даже глазки не больны.

– Глазки? – мужчина переспросил машинально.

– Да, глазки. Чистые, значит, котенок не из уличных, – женщина сказала это спокойно, разъяснив как маленькому. На мужчину она при этом не смотрела, продолжая осматривать котенка.

Женщина уже расстегнула плащ на груди, собираясь спрятать котенка у себя за пазухой.

– Погодите! – мужчина остановил ее и снял свою куртку, – давайте его сюда.

Женщина удивленно вскинула бровь, помедлила, решая, можно ли доверить мужчине найденыша, но потом все-таки протянула ему котенка.

– У Вас есть машина? – обратился мужчина к ней с вопросом.

– Нет.

Он кивнул и вытащил телефон, ткнув в него один раз, бросил короткое:

– Геныч, ты мне нужен. С машиной. Срочно! – и не дожидаясь ответа от собеседника, положил трубку. – Будет через 20 минут.

– Я пока поищу адрес ветклиники, здесь точно что-то должно быть поблизости! – женщина достала свой телефон и углубилась в поиски.

Она не отрывалась от своего телефона, а мужчина рассматривал ее, пытаясь понять, знает ли и он ее. Незнакомка его, совершенно точно, знала. Откуда? Почему он ее не может вспомнить?

Это было странно. Женщина была стройной и ухоженной. Дорогой плащ серого цвета, туфли и сумка от известного бренда, некричащих расцветок, но в тон серому плащу, под плащом была тонкая водолазка такого же цвета как туфли. Вкус у незнакомки определенно был. Откуда же она его знает?

Женщина подняла глаза от телефона, поймав мужчину за разглядыванием, и едва заметно улыбнулась одними губами:

– Не можете понять, откуда мы знакомы?

– А мы с Вами разве знакомы? – мужчина сверлил женщину взглядом.

Женщина, услышав это, грустно улыбнулась:

– На знакомство это вряд ли тянет, но мы были представлены друг другу, Герберт Альбертович. Впрочем, одежда санитарки не красит никого, а еще сразу расставляет людей на ступеньках социальной лестницы, верно? Я работаю санитаркой в клинике, где Вы, Герберт, проходите лечение. Убираю Вашу палату дважды в сутки. Убирала до сегодняшнего дня.

– Что? – Герберт замер, рассматривая женщину.

Она, увидев его удивление, невесело рассмеялась кивнув.

– Будем знакомы еще раз. Владислава Григорьевна Тарасова. Ваша бывшая санитарка.

– Почему бывшая? – задал Герберт глупый вопрос.

Задал от неожиданности, что эта ухоженная и явно небедная, если судить по одежде, женщина работала санитаркой.

– Потому что сегодня со мной расторгли рабочий договор.

– Кто расторг? Владислава Григорьевна, простите за глупый вопрос, – Герберт одернул сам себя, – почему расторгли?

Сейчас, когда она назвала свое имя, он ее вспомнил. Имя у женщины было необычным. Убиралась, кстати, Владислава быстро, тщательно и почти бесшумно. И, кстати, от нее не пахло дешевым парфюмом. Он же сразу обратил на это внимание, еще удивившись тогда тому, что от санитарки приятно пахнет. Герберт даже помнил запах ее духов. Тонкий, свежий и, совершенно точно дорогой, потому что не вызывал у него головной боли.

Воспоминание о запахе, как и сам запах, всплыли мгновенно. А все потому, что запахи в жизни Герберта играли не последнюю роль. Он и сам пользовался эксклюзивным ароматом.

Вот от ее сменщицы пахло плохо – дешево и навязчиво. Герберт всегда старался уезжать из палаты, когда убиралась та, другая, а по возвращении в свою палату всегда открывал окна, выветривая дешевые духи той, другой санитарки.

Присутствие же Влады его совершенно не раздражало и не мешало. Не мешало настолько, что он не замечал ее присутствия в своей палате, не уезжая и даже продолжая работать, когда она убиралась. Звучит, конечно, обидно, но когда ты сам уйти из палаты не можешь, то присутствие другого человека ощущается острее. Всегда. Вот Владислава ему не мешала – это редкое качество людей, особенно если это не твои близкие.

– Ну, назовем это конфликтом интересов, – прозвучал ответ женщины на его вопрос о ее увольнении.

– Чьих? Ваших и клиники? Не ужились с главврачом? – Герберт и сам не понимал, почему ему так важно было услышать это от нее.

– Нет. Не моих, – Владислава улыбнулась одними губами, – теперь это уже не имеет значения, а значит, не стоит и говорить об этом. Я уже уволена и возвращаться не собираюсь. И, кстати, главврача можно понять. Клиника ему дороже, чем одна санитарка. Рассчитали меня честно, об увольнении предупредили заранее, так что на начальство я не в обиде.

Теперь Герберт еще больше захотел докопаться до истины, но телефон в его руке ожил входящим звонком. Он ответил, кивнул и, обращаясь к Владе, произнес:

– Машина подана. Вы нашли ветклинику?

– Да. Если верить навигатору, в 25-ти минутах езды от парка.

– Поехали! – Герберт направил свою коляску в сторону аллеи и к выходу из парка.

Пока шли к выходу, точнее, шла только Владислава, Герберт как раз ехал, придерживая одной рукой куртку с котенком, молчали. Владу, казалось, молчание не тяготило, она просто шла, бросая время от времени взгляды на куртку, лежащую на коленях Герберта. Судя по тому, что куртка не шевелилась, котенок пригрелся и уснул.

Она бросала взгляды на куртку, а он бросал взгляды на нее. Эта женщина притягивала к себе его интерес: красива, ухожена, явно неглупа. И работает санитаркой? Работала. Сегодня ее уволили. За что? Почему? О каком конфликте интересов может идти речь? Что-то здесь не сходится. Аркадий не самодур и ценными работниками не разбрасывается. То, что Владислава – ценный работник, пусть даже и простая санитарка – тут, как говорится, без вопросов. Тогда за что он ее уволил?

На выходе из парка их ждал роскошный микроавтобус.

– Гена, помоги! – бросил Герберт водителю раздраженно.

– Он не сможет выйти с той стороны. Там забор. Придется мне Вам помогать. Скажите, что надо делать, – раздался ровный голос Влады.

Герберт метнул в нее нечитаемым взглядом, вызвав тем самым удивление Влады, но ответил:

– Открыть дверцу и нажать на клавишу, чтобы выехал пандус.

Она кивнула и сделала все, как он сказал, сделав ровно то, что и было сказано сделать: открыть и нажать. Не дернулась в попытке, проявляя излишнее, так раздражающее его, участие помочь ему закатить его кресло. Стояла спокойно, уверенная в том, что он и сам хорошо справится.

Конечно, он справился. Не в первый раз он так перемещается на этом микроавтобусе, принадлежащем больнице, но купленном на его, Герберта, деньги.

Герберт въехал на коляске в микроавтобус, встал на пустое, явно отведенное для инвалидного кресла место, и зафиксировал свою коляску, выглядел он при этом раздраженным.

«Странный он, все-таки, – мелькнула у Влады мысль – не привык принимать помощь от других людей? Зол на своего водителя за то, что тот встал слишком близко к ограждению парка?» Она убрала пандус и зашла в микроавтобус сама, закрыла, вернув дверцу на место, села на сиденье, пристегнулась.

– Куда едем? – обратился к ней Герберт.

Владислава назвала адрес лечебницы и протянула водителю свой телефон:

– Здесь проложен маршрут!

Парень кивнул, взял ее телефон и закрепил в держателе на панели. Микроавтобус плавно тронулся, и лишь теперь женщина позволила себе оглядеться, вернулась взглядом к куртке на коленях Герберта.

– Уснул? – кивнула на куртку на его коленях.

– Да. Тарахтит как трактор, – он невольно улыбнулся и чуть развернул куртку, показав ей котенка. Тот тут же затарахтел еще громче.

– Какой звонкий мурчалкин! – Владислава тоже начала улыбаться, услышав тарахтение котенка.