Глава 11

Я сидела на стуле в приемном покое родильного отделения нашей городской больницы. Дядя Гриша нервно мерил шагами небольшую комнату, так что сидевшая за столом медсестра недовольно поглядывала на него. Часа в два ночи маму отвезли рожать, у нее начались схватки. Сейчас уже было десять утра. Ночью дяде Грише не разрешили остаться в больнице, несмотря на его жуткое желание, отправили домой спать и велели приходить утром, не раньше восьми часов, а лучше звонить и узнавать не родила ли его жена. Но надо было не знать дядю Гришу, чтобы такое ему советовать. Он прискакал ко мне домой, когда едва начало светать. Время было начало седьмого. – Просыпайся, воробышек, – закричал он с порога, – твоя мама рожает. Поехали в роддом. От такой новости сон мой как рукой сняло. Я быстро умылась, оделась, чмокнула спящего Дронда, и мы помчались в роддом. Конечно же, нас туда не пустили. Все та же медсестра, которая ночью оформляла маму, спустила на дядю Гришу полкона: – Что за народ бестолковый пошел, – недовольно ворчала она, – я вам что сказала, мужчина? Приходить не раньше восьми. А вы во сколько заявились? Еще только семь. Раньше восьми все равно не пущу. Это вам не богодельня, а серьезное заведение, – и захлопнула перед нашими носами дверь. – А вдруг она уже родила? – заорал дядя Гриша прямо через дверь. – Мужчина, перестаньте хулиганить, – хмуро уставилась на него медсестра, опять открывая дверь, – если бы она родила, я бы вам обязательно сообщила. Обычно дети долго на свет появляются. – Ну и что будем делать, – спросила я, кутаясь в пальто. По календарю сегодня двадцать пятое декабря – католическое рождество. Как назло, сильно похолодало. Температура опустилась до минус двадцати. Перспектива провести целый час на улице меня слабо радовала. – Давай, походим вокруг больницы, – предложил дядя Гриша, – может, согреешься. Похоже, он находился в таком состоянии, когда ничего вокруг не замечаешь. Я, конечно, тоже очень волновалась. Но все же, хотелось волноваться в тепле. Мы двинулись с ним вдоль здания, проходя мимо окна приемного покоя, в котором я заметила лицо строгой медсестры. Когда мы в третий раз проходили мимо этого окна, дверь открылась, и мы услышали: – Заходите уж. Не хочу чувствовать себя виноватой, если вы простудитесь тут на морозе. В сущности, она была доброй теткой. Когда мы оказались внутри, она, глядя на мое замерзшее лицо с красным носом, предложила: – Может чайку, доченька? Быстрее согреешься. – Спасибо большое, – ответила я, прикладывая руки к горячей батарее, – мне итак уже хорошо. – А ну-ка сядь, – прикрикнула она на дядю Гришу, – чего мельтешишь перед глазами, как маятник. Дядя Гриша послушно приземлился на стул возле того, на котором сидела я. Но надолго его не хватило. В восемь часов у медсестер была пересменка, и вместо доброй тетечки на пост заступила этакая снежная королева – молодая и красивая, которая только и делала, что любовалась на свои наманикюренные ногти. Дядя Гриша опять вскочил и начал шагать по приемной, чем вызвал недовольство красавицы. – Девушка, – не выдержав, обратился он к медсестре, – а разве рожать можно так долго? – Долго – это сколько? – чопорно спросила она. – Ну, уже порядка восьми часов, – ответил ей дядя Гриша. – Разве это долго? – взметнула она свои красивые брови вверх. – Вот двое суток – это долго, а восемь часов – это еще мало. – Да? – изумился дядя Гриша. От потрясения он медленно опустился на свой стул. А мне было очень жалко маму. Хоть я сама и не знала, что такое роды, но хорошо понимала, что это больно. И когда я представляла себе маму, корчащуюся от боли, без единого близкого человека рядом, мое сердце просто кровью обливалось. Ладно еще дядя Гриша у нее хороший. А ведь есть такие, что провожают жену в роддом, а сами напиваются с радости. И пьют все время, пока жена там находится, вместо того чтобы приготовить квартиру к выписке ребенка. Мы, правда, сделали все заранее. Убрались в квартире, перестирали и перегладили все белье, приготовили необходимые вещи в роддом. Дядя Гриша собрал новенькую кроватку, чтобы было куда уложить малыша сразу после выписки. Мы даже купили ванночку, хотя в первые два дня некоторые врачи не рекомендуют купать ребенка. Я увидела через окно, как подъехала скорая. Из нее вышла женщина с огромным животом, которую бережно поддерживал мужчина. Наверное, муж, подумала я. Они зашли в приемный покой, напустив немного морозного воздуха. Женщина громко стонала, выгибая спину и хватаясь за поясницу. – Мужчина, – обратилась к ним медсестра, – усадите женщину на стул, а сами отойдите в сторонку. Женщина с трудом опустилась на стул возле стола, за которым сидела медсестра. Та стала ей задавать разные вопросы – адрес проживания, телефон, сколько детей, какая беременность по счету и многие другие. Иногда так получалось, что женщина не могла ответить из-за схватки, которая ее скручивала от боли. Тогда медсестра недовольным тоном повторяла свой вопрос, настаивая на ответе. В один из таких моментов муж не выдержал и накричал на нее: – Вы что, не видите, что ей больно. Она же не может говорить. Неужели так необходимы все эти вопросы сейчас? – Не кричите, пожалуйста, на меня, – холодно ответила ему медсестра, – у нас стандартная процедура – для всех одинаковая. Почему я должна кому-то делать исключение? – Но ведь не у всех так болит, когда они сюда приезжают. Нужно же иметь хоть каплю сострадания, – ответил ей он, и я была с ним абсолютно согласна. В таком деле, считала я, к каждому должен быть индивидуальный подход. – Женщина, идите переодевайтесь и в смотровую, – холодно велела медсестра роженице, не обращая больше внимания на ее мужа. – Вещи отдайте мужу. Они вам нужны будут только в день выписки. Женщина скрылась за дверью. Через какое-то время из смотровой вышла сухонькая старушка и отдала мужу пакет с вещами. – Иди, родимый, домой, – ласково сказала она, – твою повели уже в предродовую. Ребеночек третий, родит быстро. Позвони сюда через часок другой. Вот так. Получается, нужно жизнь прожить, чтобы научиться с пониманием относиться к людям. Молодости это не свойственно. Конечно, и среди молодых есть исключения. Время приближалось к двум часам. Я устала сидеть и очень хотела есть, но бросать дядю Гришу нельзя. И домой поехать его тоже невозможно было уговорить. – Девушка, – взмолился он, – а, может, вы позвоните, узнаете, не родила там Алексеева? Красавица молча поджала губы, но все-таки сняла трубку телефона и набрала номер: – Ларис, ты? Слушай, там Алексеева еще не родила? – спросила она немного погодя, – А…Все понятно. Позвони тогда, ладно? Ее муж тут с утра находится, дожидается, когда родит, – положив трубку, она сообщила: – Ее только что перевели из предродовой в родовую. Значит уже скоро. Сами роды проходят очень быстро. И правда, через полчаса затрещал телефон. Сняв трубку и выслушав говорящего, красавица с улыбкой сообщила: – Поздравляю, папаша. У вас родилась девочка. Вес четыре сто, рост пятьдесят два сантиметра. Вот так, мама родила еще одну дочку. Да еще какую, прямо, богатыршу. Я родилась недоношенная восьмимесячная с весом два килограмма четыреста пятьдесят граммов. И росту во мне было всего лишь сорок шесть сантиметров. А сестричка меня переплюнула, да еще как. Единственно, что между нами пока было общего, так это то, что и она и я родились в церковные праздники: я – на Крещение, а она – на католическое Рождество. Получился не новогодний ребенок, а рождественский. Молодец мамочка! Дядя Гриша от радости прослезился. Велел оставаться мне на месте, сбегал в магазин, купил коробку шоколадных конфет и преподнес ее медсестре. Она, аж, засветилась вся от радости. Оказывается, не так уж много и надо, чтобы вызвать улыбку на лице, которая, кстати, ей очень шла. Маму с моей маленькой сестричкой выписывали тридцатого декабря, прямо накануне Нового года. Мы отказались от торжественной выписки со съемкой на видеокамеру и фотографированием. Решили, что это будет лишним. Из всех встречающих были только счастливый дядя Гриша и я. Малышка оказалась такая смешная – с длинными черными волосиками, выглядывавшими из-под шапочки и любопытными глазками неопределенного цвета. – Надеюсь, волосы у тебя будут не как у твоей сестры, – сказала я ей. – А чем тебе не нравятся твои волосы? – улыбнувшись, спросила мама. – По-моему, они у тебя просто замечательные. И когда они торчали во все стороны, мне нравилось гораздо больше. – Да уж, – усмехнулась я, – одним словом растрепа. Как вы решили назвать ее? – почему-то, раньше мне не приходило в голову спросить об этом. – Я хочу назвать ее Лизой, – сказала мама, – красивое имя, ты со мной согласна? – Мам, какая ты у меня смешная, – засмеялась я, – Вторую свою дочку называешь именем, начинающимся с буквы «Л». – Можешь считать это пунктиком, но мне так нравится. Есть в этом что-то правильное, постоянное. А я и не была против. Я уже очень сильно любила свою маленькую сестренку. Лиза, Лизонька, Лизок, звучало здорово. Накануне вечером у нас с Дрондом состоялся серьезный разговор, касающийся моей дальнейшей жизни. – Я не хочу больше врать, – заявила я, – все мое естество против этого. У меня такое чувство, что я не смогу нормально жить, пока не перестану врать. – Ты хочешь всем рассказать правду? – не понял он. – Нет, конечно, – ответила я, – я просто не хочу больше врать. И еще я хочу познакомить тебя с мамой. – А что ты ей скажешь? Кто я? – Скажу правду. – Всю правду, как она есть? – удивился он. – Не совсем. Но сначала скажи, ты не против, что бы я тебя познакомила с ними? – А почему я должен быть против? – ответил он. – Сколько же можно скрываться? Я тоже хочу жить нормальной жизнью. – Тогда, решено. Новый год мы будем встречать у мамы, вот тогда все и расскажем. – Ты же знаешь, – обнял меня Дронд и крепко поцеловал, – как бы ты ни решила, я всегда поддержу тебя. Все будет хорошо. – И еще, я хочу, чтобы Андрей встречал Новый год с нами. – И против этого не буду возражать, – с улыбкой произнес он. Тридцать первого декабря я очень волновалась с самого утра. Мы с мамой договорились, что я приду помочь ей приготовить и накрыть праздничный стол. Андрей заявился с утра пораньше и в качестве подарка преподнес мне маленького воробышка, вырезанного из камня. На голове у воробышка был шлем, а на груди красовалась медаль. – Вот это да, – рассмеялась я, – какой удалой воробей. – Это прообраз тебя, – тепло улыбнулся Андрей. – Ты такая же маленькая, хрупкая и очень храбрая. Настоящий воробышек–воин. – Спасибо тебе, – растрогалась я, целуя его в щеку, – у нас тоже есть для тебя подарок. Я убежала в комнату и вышла оттуда вместе с улыбающимся Дрондом и большой коробкой в руках. – Вот, это тебе, – протянула Андрею коробку. – А что там? – Посмотри. Он открыл и ахнул. Там были настоящие снегоступы – широкие и прочные. – Это чтобы тебе удобно было передвигаться по снегу в лесу. Все-таки лучше, чем на лыжах. – А знаете, что, – пробормотал Андрей, сглатывая комок, подкативший к горлу, – это первый подарок в моей жизни. Мне раньше никто никогда не делал подарков. У меня, как всегда в последнее время, на глаза набежали слезы, и я вышла в другую комнату, чтобы их никто не заметил. Итак, я отправилась к маме, договорившись, что Андрей с Дрондом придут не позднее десяти часов вечера. Дел у нас с мамой накопилось очень много. Дядя Гриша сегодня до вечера работал, поэтому все ложилось на наши плечи. Мы приготовили несколько наших фирменных салатов, среди которых обязательными были оливье и селедка под шубой. В качестве горячего мы решили налепить пельмени. Я очень люблю домашние пельмени, и вкуснее мамы их никто не делает. Она в мясной фарш прокручивает немного куриного филе, отчего пельмени становятся очень мягкими, прямо тают во рту. Лиза почти все время спала и не мешала нам заниматься делами. Мама говорит, что я в детстве была совсем другой – часто плакала, требовала к себе все ее внимание. А Лиза не такая – особенная. Мы не могли на нее налюбоваться, по очереди подходили к кроватке, чтобы посмотреть на спящего младенца. Она очень забавно причмокивала во сне своими маленькими губками. Дядя Гриша пришел к восьми часам, когда у нас уже все было готово. К десяти часам мое волнение достигло точки кипения. Я уже просто места себе не находила, не могла ни сидеть, ни стоять, наматывала круги по комнате. – Да что с тобой такое? – не выдержав, спросила мама. – Чего ты все мечешься по комнате, как заведенная? – Все нормально, мам, скоро ты все узнаешь. – Что узнаю? – удивилась она. – Андрей, что ли, не придет? Вы поссорились? – Нет, мамуль, мы не поссорились, и он обязательно придет, – тут раздался звонок в дверь, и я побежала открывать. Они оба были очень красивые, как с картинки журнала, но, в то же время, и очень разные. Один был фантастически красив, а другой поражал своей дикостью и резкостью черт. Я ввела их в комнату. – Вот, мама, дядя Гриша познакомьтесь. Это Дронд, – сказала я, и мой голос дрогнул от волнения. – Очень приятно, – ответила мама, а дядя Гриша пожал протянутую руку Дронда. – Никогда не слышала такого имени. Вы иностранец? – спросила мама у Дронда. – Можно и так сказать, – улыбнувшись, проговорил он своим самым замечательным голосом на свете. – Лидочка, а почему ты раньше не познакомила нас со своим другом? – спросил меня дядя Гриша. – Мам, дядь Гриш, Дронд – не просто друг, он мой парень, – выпалила я, отчаянно краснея. – Парень? – мама недоуменно переводила взгляд с Андрея на Дронда. – А кто, тогда, Андрей? – Андрей – наш друг, наш самый лучший друг, – ответила я. – Лида, я уже вообще ничего не понимаю, – я заметила признаки огорчения на мамином лице, и мне, в который раз, стало стыдно перед ней. – Ты же собиралась замуж за Андрея? Разве не так? А теперь ты опять говоришь, что он всего лишь друг. Как такое возможно. – Мамочка, – подбежала я к ней, крепко обняла, целуя. – Ну поверь мне, это не от легкомыслия. Забудь все то, что я говорила тебе раньше. Как будто ничего и не было. Как будто я только что впервые познакомила тебя с Дрондом и Андреем. Просто, прими все таким, как оно есть. – Наверное, так и придется сделать. – Это еще не все, что я хотела сказать тебе, – помедлив, продолжила я. – Есть еще что-то, в чем ты меня обманула? – с подозрением спросила она. – Я не поступала ни в какой институт. Я не была в Москве. Все это время я находилась в другом месте. – Почему-то я не удивляюсь, – усмехнулась мама. – В том месте, откуда этот парень? – сказала она, кивая в сторону Дронда. – Да. – Конечно, ты не скажешь мне, где оно это место? Я отрицательно покачала головой. Мне казалось, что я не смогу ее убедить, а она и сама все поняла. Конечно, не до конца, но основное уловила. Тут, решил вмешаться Андрей: – Наталья Васильевна, – обратился он к моей маме, – я тоже хочу сказать несколько слов. Я не так давно познакомился с вашей дочерью, но успел ее очень хорошо узнать. Она у вас замечательная получилась. Цельная натура. Только вот на роду ей написано прожить не совсем обычную жизнь, в которой будет много трудностей, которые ей придется преодолевать. Она не лгунья. Если она что-то и скрывает от вас, то только ради вашего же блага. И тогда, когда она говорила вам неправду, она тоже была вынуждена это делать. Поверьте мне, я никого на этой земле не встречал лучше нее. И всей моей жизни будет мало, чтобы отплатить ей за все то добро, что она для меня сделала. – А то, что ты говорил тогда, когда вы сообщили о вашей якобы предстоящей свадьбе, тоже было правдой? – спросил дядя Гриша. – Да, – просто ответил Андрей. – Все понятно, – философски изрек мой отчим. – А ты-то, парень, любишь нашу Лиду? – обратился он к Дронду. – Очень, – ответил он. – Она научила меня любить. И теперь никто не сможет отнять у меня этого чувства, – сверкнул он своими неестественно синими глазами. – Я поняла одно, что ничего не поняла, – рассмеялась мама. – Но почему-то я вам всем верю. А, значит, все хорошо. – А теперь, может, начнем провожать старый год? – спросил дядя Гриша. – А то ведь не положено встречать новый, не проводив старый. Давайте-ка все к столу. Это был самый лучший Новый год в моей жизни. Наконец-то я встречала его не вдвоем с мамой, а в кругу своей большой семьи, в которой каждый мне был по-своему дорог. А на улице резвился Мороз, занимаясь своим привычным делом – разукрашивал окна домов причудливыми и неповторимыми узорами.