Глава 23
Ярослава
Две недели.
Четырнадцать дней неведенья.
И боль в груди, граничащая с отчаянием. Я перестала есть. Это не был знак протеста или же желание достать добродушную старушку Рению.
Просто кусок в горло не лез. Я часто вечерами сидела у окна и молча пялилась на ворота, все ждала, что Гун приедет, что не будет столь жесток и даст мне хотя бы толику надежды.
Лишь маленькую возможность узнать, как там Мотя.
Хотелось умолять о возможности позвонить домой. Но никто из охраны не дал бы мне мобильник, а дом был отключен от любой связи с внешним миром.
Как я узнала, даже Интернета не было.
В один из вечеров не выдержала и в слезах принялась умолять Рению дать мне позвонить домой. Хотела узнать, что с братом все хорошо.
– Не могу, кыз, не плачь, милая. Нет у меня телефона, а то бы не выдержало мое старое сердце, я бы позволила…
В ответ я вцепилась в покатые плечи женщины и разрыдалась. Долго плакала, пока слезы не закончились, а Рения, не размыкая объятий, помогла мне подняться в комнату и, заварив душистый чай, заставила выпить отвар. Затем долго гладила мои волосы, успокаивая, помогая уснуть.
Лишь когда веки потяжелели, и я закрыла глаза, уносясь в спокойный сон, благодаря, видимо, щедро добавленной в чай мелиссе, Рения произнесла:
– Тургун жесток, девочка. Он не ведает жалости ни к кому. Но знай, что палач в первую очередь не прощает слабостей самому себе… Не пытайся обойти его решение, только крылышки обломаешь.
Сил на ответ не осталось, но прежде, чем сознание полностью отключилось, перед мысленным взором возник образ мужчины, которого я с каждым днем ненавидела все больше, до лютой ненависти.
Только веки обжигали слезы обиды, потому что самое отчаянное чувство вызывает противоречие и ненависть граничит с чем-то иным. С тем, что заставляет сердце обливаться кровью и отпечатывать на сетчатке глаза образ мужчины, который перевернул всю мою жизнь…
С каждым днем в отсутствие Монгола я хотела верить, что отец смог уговорить Айдарова.
Да, глупо. Да, опрометчиво, но надежда штука такая. Я убеждала, что не виновата, что замужество не состоялось, а ведь Мурат обещал, что поможет Матвею.
Очередное утро. Солнце холодными лучами проникает в комнату, поднимаюсь с кровати, набрасываю одежду и иду вниз, достаю миски для Маршала, выхожу на улицу.
За время отсутствия Монгола я привязалась к его псу и животное ест из моих рук, что вызывает шок даже у бравых охранников.
Подхожу к грозному хищнику, сажусь рядом, жду, пока черный гигант насытится, позволит мне гладить бархатистую шерстку. И неожиданно для самой себя откровением вырывается тихая фраза:
– Я по нему скучаю…
Как-то я привыкла уже разговаривать с собакой. И почему-то в черных глазах, которые собака поднимает на меня, мне мерещится ответ.
– Не должна, знаю. Твой хозяин еще та сволочь, если честно, и меня гложет дикая обида. И еще… я хочу бежать отсюда, найти путь домой и наконец-то увидеть брата, узнать, что Айдаров сдержал слово.
В ответ пес тихо порыкивает, а я принимаюсь наглаживать шею.
– Если бы ты помог мне найти дорогу домой…
Почему-то почти шепотом произношу и вздрагиваю, когда слышу недовольный голос Рении за спиной.
– Вай мэ, уйди от собаки, бедовая девчонка.
Поднимаюсь, женщина кивает, чтобы я подошла.
– Иди, тесто для хлеба замесить надо, поможешь.
Молча киваю и направляюсь за женщиной на кухню. Быстро мою руки и приступаю к делу.
– Я тебе вот что скажу, кыз, когда на душе смута и в твоей голове рождаются сумасшедшие мысли – займи руки делом. Вот сейчас меси тесто. Прок будет – раз, а во-вторых, черные думы только работой отгоняются. Физическим трудом. Когда тело устает, душа перестает болеть. Я свое горе так пережила.
Отрываю взгляд от теста, смотрю на женщину в черном платке.
– У каждого свой крест, Ярослава, своя боль. Каждый справляется со своим испытанием как может. Я вижу, что ты тоскуешь, но тебе сейчас здесь безопаснее. Тургун знает что делать.
– Он уехал, хотя я просила, объяснила, рассказала обо всем, а ему плевать.
– Монгол никогда не говорит о своих делах, он решает проблемы, и если ты все еще здесь, под крышей его дома – то это лучшее для тебя.
– Нет, просто ему плевать на меня.
Говорю жестко и опять начинаю замешивать тесто, отвлекаюсь, чтобы не разрыдаться.
Вот как так может быть, что мне горько и обидно из-за того, что он меня оставил, уехал и… я тоскую по Монголу так же сильно, как и ненавижу его за бессердечие.
И голос Рении, наполненный горечью, бьет наотмашь:
– Была любовь у Гуна давно…
Замираю на месте, рука так и зависает в воздухе, а я смотрю в глаза женщины.
– Любил он. Сильно. Первая любовь. Говорят, это особый яд, который способен отравить душу.
Ноги подгибаются, сажусь на стул, все еще молча продолжая смотреть в сухое морщинистое лицо.
Почему ее слова вызывают нестерпимую боль?
А в душе поднимается черное чувство, колет иголками, и я понимаю, что ревную. Хорошо знаю это чувство.
Еще ребенком, когда моя жизнь перевернулась с приходом в наш дом мачехи и ее дочери, я начала ревновать по-детски отчаянно.
Я ревновала отца к Настасье, своей сводной сестре, потому что ей он улыбался, ее за хорошие отметки хвалил, даже помню, как в сердцах закатила истерику, отказавшись фотографироваться для семейного альбома только потому, что фотограф посадил на колени к отцу Настасью, а не меня.
Чувство, которое вызывает упоминание любви Монгола… оно другое, темное и болезненное, распространяющееся по венам диким огнем, который концентрируется на кончиках моих пальцев.
Рения отворачивается и смотрит куда-то в сторону, не замечая, как сцепляю пальцы в замок и прикусываю губу. Она в своих мыслях, которыми делится.
– Сложная у него судьба. Тургун с самых пеленок воевал за свою жизнь…
– Вы его давно знаете, да?
– Я его мать еще знала. Связалась она не с тем человеком и забеременела. Ее на улицу выкинули. Тоже первая любовь… Я тогда что только ни делала. Как ни убеждала Кару, что девушка честь блюсти должна. Не по нашим традициям это – с мужчиной ложиться, а она, дуреха, полюбила. На беду свою. Ждала, что ее замуж возьмут, а потом…
Понимаю, что затем ничего хорошего не было, но все равно вопрос слетает с губ:
– Что с ней случилось?
– Она обесчещенная, лишенная всего оказалась на улице, да еще и беременная. Плохое питание, скитание по каморкам, все на здоровье оставило след. Ребенок родился хилым, говорили, что не выживет. Только я к ней в больницу пришла, помогала чем могла. В тайне, конечно. Если бы моя семья узнала, могли так же отвергнуть.
Рения тянет руку в карман и достает платок. Вытирает нос, словно опять переживая былое, у меня же сердце сжимается.
– Помню, как пришла к ней, а она рядом с кювезом сидит, бледная, с синяками под глазами, отрывает остекленевший пустой взгляд от младенца, обвитого трубками, и мне в глаза смотрит. Я запомнила этот ее взгляд. Так безнадежность выглядит.
Рения теребит черную юбку, смуглые пальцы сжимают ткань.
– Подлетела к ней тогда в ожидании худших новостей и сжала ее руку, а Кара будто сквозь меня смотрит и по щекам слезы текут.
– Врачи говорят, мой сын умрет. Не выживет. Слишком слаб.
И такая боль в ее голосе слышна была, что я замолчала.
Все слова выветрились.
– Всевышний поможет, откроет дверь… – лепетала бессвязно, а она сжимала мою руку и в черных глазах огонь ее тогда вспыхнул. Словно жизнь возвращаться начала, желание бороться проснулось, и я до сих пор помню ее слова:
– Знаешь, как я назову своего сына, Рения?
Улыбнулась дрожащими губами, а я головой покачала, понимая ее отчаяние и не зная ответ.
– Поверье я вспомнила старое. Бабка еще рассказывала, что в старых именах сила есть наших предков. Мой мальчик должен выжить, понимаешь? Он единственное, что держит меня на этой земле. Ему нужно бороться и жить. А это сможет только Тургун – Живучий. И пусть это имя ему оберегом станет…
Рения опять обращает на меня свой взгляд, а у меня ком в горле и слезы непролитые душат.
– Правду она сказала. Живучий он. Всегда выживал, как бы жизнь его ни била, ни ломала. Он падал, но на колени ни перед кем не вставал…
Открываю рот, хочу что-то спросить, но голос не слушается, мне будто связки перерезали и в душе зарождается дикая боль.
Матвея вспоминаю.
Как брат так же лежал на процедурах, маленькая крошка, обмотанная проводами… А я за ним как привязанная ходила, тайком проскользнула в палату. Помню, как пальцы на стеклянную перегородку положила, холодную. Брат на меня взгляд перевел засыпая, а я безмолвно плакала, пока Марина меня не отогнала…
Слишком больно находить параллели между Матвеем и Монголом. Тяжко.
Но в душе рождается сумасшедшая надежда, что, может быть, однажды мой брат станет таким же сильным, как Палач, если… если у него будет шанс на лечение…
– Вот такая вот история…
Выдыхает женщина, морщится опять и разглаживает платье, что секундами ранее скомкала на коленях, а я прикусываю губу и не могу отделаться от страшного знания, что Монгол любил…
Не решаюсь задать вопрос, хотя душа разрывается на части. Никогда до этой секунды я не задумывалась, что у этого мужчины могла быть женщина, а может, и сейчас кто-то есть?!
Стоит подумать, как ощущаю во рту стальной привкус крови, осознаю, что укусила щеку изнутри.
– Многое ему терять пришлось. Он другим человеком стал. Палачом. Но я все равно его вижу тем мальчиком, которого знала.
– Рения… – сипом, но она слышит.
– Ты мне о его первой любви рассказать хотела, как эти истории связаны?
– Умная ты, кыз, хоть и бедовая. Связь уловила. Многого я сказать тебе не могу. Не моя это тайна, но все же немного расскажу, раз уж начала.
Киваю, боясь спугнуть момент откровения. Хочу знать о его прошлом.
– Каре пришлось тащить ребенка одной, воспитывать в строгости. И мыть подъезды. Тургун выжил. Несмотря на все прогнозы. Живучим оказался. Рос крепким парнем, учился прилежно, часто, правда, дрался в школе, когда стал постарше. Пара сломанных носов одноклассников и старшеклассник, оказавшийся в реанимации, отучили называть его нищебродом и ублюдком. В университет он поступил. На бесплатное. Должен был выучиться и стать инженером, подрабатывал на первом курсе где мог и повстречал девушку…
Бросает на меня осторожный взгляд, а я держусь изо всех сил, слышать о той, которую он любил, становится невыносимо сложно. До одури больно.
– Все как у всех, Ярослава. Обычная семья, он бы отучился, женился, детей воспитывали бы и жили тихо-мирно, как большинство, но все изменилось, мать у Тургуна заболела, деньги были нужны…
Резкий свист заставляет вздрогнуть и воспринимается мной как выстрел. Рения поднимается, снимает чайник с плиты, чай заваривает. Из своих трав. Успокоительный, а я на пальцы свои смотрю и вижу, что они у меня ходуном ходят.
Даже такой скупой рассказ о прошлом Монгола вызывает бурю непонятных эмоций и море горечи. Сердце щемит. Не от жалости, а от сочувствия.
Не к нынешнему Тургуну, закаленному варвару, способному рушить судьбы не глядя, а к тому мальчишке, без вины виноватом в том, что рос без отца и был сыном уборщицы.
Примерно понимаю, какую травлю он вынес и как именно расправился с ней. Иногда жизнь не оставляет выбора, заставляет быть сильным, а сила очень часто граничит с жестокостью. Только так можно было выжить во враждебной среде, в которую угодил Гун.
Пока убираю волосы с неожиданно взмокшего лба, Рения окидывает меня недовольным взглядом, словно встрепенувшись.
Наливает в чашку горячий отвар и ставит передо мной, садится рядом.
– Попей, кыз, совсем исхудала. Не ешь ничего. Глупая девчонка.
Пропускаю бубнеж старушки мимо ушей и задаю интересующий вопрос:
– А что же дальше случилось в его судьбе, что сделало его таким?..
Не решаюсь произнести “бездушным”, но Рения понимает, прищуривается, делает глоток, смотрит на меня поверх чашки. Решает, видно, говорить или нет. Ставит чашку без ручек на блюдце и продолжает:
– Не могу сказать всего, но жертвы Тургуна были напрасны. Мать ему спасти не удалось, закон он нарушил. Только там не все так просто было… Гун был в своем праве…
Замолкает. Делает неопределенный взмах рукой, словно в корне не согласна с тем, что произошло с Монголом.
– Тургун был осужден по серьезной статье и получил срок.
Тру лицо, информация, которую мне поведали, скупая, но за каждым словом мне мерещится судьба человека, изломанная, неправильная, как в кривом зеркале. Остается четкое ощущение, что у того парня из прошлого просто отняли будущее.
Не знаю, что я хотела услышать. Наверное, что-то другое. Историю про безжалостного убийцу, но явно не это. Демон во плоти, оказывается, когда-то был человеком.
Жил, стремился к своим целям и… любил…
Меня прострелило именно последнее открытие. Я привыкла считать Монгола бесчувственным. Он глух к моим стенаниям, с трудом поверил в историю с болезнью брата, а оказывается, когда-то сам был на моем месте. Знает, каково это, когда человек готов на все ради спасения близкого.
Даже на то, чтобы преступить закон.
Улыбаюсь горько, сквозь слезы.
А ведь мы похожи с тем Гуном из прошлого…
Вернее, я понимаю его. Не оправдываю, не перестаю испытывать к нему нечто странное на грани ненависти, но я сама готова была отдаться Айдарову, только чтобы помог Моте…
– Напугала я тебя? – спрашивает женщина, видимо, не зная, правильно ли поступила, слегка приоткрыв мне завесу тайн прошлого Монгола.
Не могу ответить. Голоса нет. Сердце пропускает рваные удары, и я делаю паузу. Обнимаю ледяными пальцами покатую чашку без ручек. Причиняю себе боль.
Так нужно, чтобы прийти в себя, чтобы не думать о том, что услышала. Делаю глоток, затем еще и еще. Оказывается, в горле пересохло и противное чувство никуда не уходит.
Наконец, опускаю чашку и смотрю в темные глаза женщины. Рения молча наблюдает за мной. Может, уже и сожалеет, что разоткровенничалась.
Мое отношение к Монголу не изменилось, хотя…
Мои чувства к нему сложно охарактеризовать. Он умеет воздействовать и мое неопытное тело откликается на него как на мужчину, может, вопрос в физической тяге?
Но тогда…
Мне бы не было так мучительно больно от чувств, которые испытываю.
– Давай еще отвара налью. Ты бледная.
Наконец, нарушает молчание Рения, поднимается, проводит необходимые манипуляции и вновь полная чашка чая передо мной, а я вожу пальцами вдоль ромбовидных разноцветных фигур на блюдце и отвечаю невпопад:
– Нет, я не испугалась, но парень из вашего рассказа и мужчина, которого я повстречала, различны как небо и земля. И если тому мальчишке, я сочувствую, то похитившему меня варвару готова расцарапать лицо за то, что совершил…
Замолкаю, не договариваю. Потому что на самом деле я в смятении.
Тоскую по нему безумно и в сердце жгучая боль от осознания, что была у него женщина, и любовь была…
А я лишь так… Инструмент мести. Горько. Обидно. Жутко.
И правду говорит Рения – бедовая я. Ведь тоскую по его сильным пальцам и грубым губам, которыми Гун так порочно пил мои стоны. Наваждение просто. Прикусываю язык, чтобы очнуться.
– Тебе нужно поспать, кыз. Мне не нравятся синяки под твоими глазами, – мягкий голос пожилой женщины отрезвляет.
Сжимаю губы, пытаюсь удержаться от вопросов, но я как мазохист хочу услышать историю до конца. Историю его любви.
Поэтому, отбросив сомнения, проговариваю ровным голосом:
– Любимая разбила Монголу сердце. Почему? Не простила, что пошел на преступление, или не дождалась, быть может, предала?
Рения поднимает палец и мотает головой, не дает мне больше свои догадки озвучивать, сводит брови на переносице, встает, завершая откровение:
– Нет. Кыз. Убили ее. На его глазах. Не спрашивай деталей. Большего не расскажу.
Отворачивается, моет чашку, ставит на место, а я сижу ни жива, ни мертва…
В голове щелчком раздается голос Монгола:
– Невеста врага… кровь за кровь…
Закрываю глаза. Нужно пережить это знание. Подозрение. Мысль, которая зарождается и не дает продохнуть. Мне словно грудь сдавили железными скобами, пробили насквозь…
Гун любил и ее убили…
– Я домой хочу, понимаешь, Рения?! – выговариваю в сердцах и глаза колоть начинает от слез, от обиды, как это ни странно, на Монгола.
С первой секунды как он ворвался в мою жизнь, я знала, что он бездушный варвар, для него я всего лишь вещь, которая принадлежит врагу.
– Тебя может отпустить только Гун. Ты его. Он в своем праве.
– Я уже слышала это.
Делаю глубокий вдох, втягиваю воздух, а мне мало, мне дышать нечем. Все внутри печет и боль нестерпимая.
Не должна я чувствовать этого, но меня сжигает пламя – ревность и боль сплелись воедино и исполняют внутри танец моей горечи.
– Эта девушка… Рения… Ее ведь убил Айдаров, ответь мне.
Вопрос слетает с дрожащих губ и в глазах закипают слезы. Почему меня душит обида, почему я страдаю, как если бы… полюбила… и узнала, что мое чувство не может быть взаимным, потому что есть другая…
Женщина разворачивается и смотрит на меня все так же внимательно и просто кивает.
Внутри взрыв. Я знала. Чувствовала. Все куда серьезнее, чем если бы Айдаров просто перешел дорогу Гуну в бизнесе, кровная месть…
– Мой жених… – выдохом, – вот почему я здесь, да? Чтобы сделать больно Мурату?! Чтобы заставить его мучиться так же, как страдал Монгол по своей утраченной любви?!
Не понимаю, что уже кричу, вскакиваю с места, стул с грохотом падает позади, а я не контролируя себя ору:
– Твой хозяин не тот инструмент выбрал, чтобы сделать больно врагу! Ты хотела, чтобы я поняла, чтобы приняла свою участь?! Но я не овца и не собираюсь сдаваться на заклание! Палач просчитался! Рения, слышишь?!
Последнее слово резко обрывается, потому что улавливаю движение и обмираю от ужаса, заметив в дверном проеме застывшего Монгола.