Глава 37
Ярослава
Сын…
Это обращение подобно грому, прогремевшему прямо над моей головой и заставившему землю разверзнуться.
Тихий писк слетает с моих губ и, наконец, картинка складывается, я ведь замечала, что эти двое отдаленно похожи.
Монгол смотрит на мужчину, что стоит за моей спиной, в упор. У него желваки вздуваются на щеках от того, насколько сильно он сцепляет челюсти.
Дрожу всем телом, слезы на дне глаз копятся океанами и так больно, дико, до одури обидно становится за сильного мужчину, который изваянием застыл напротив меня.
Сын. Он сын Айдарова и отец собственными руками обрек еще молодого мальчишку на страшные муки. Убил на его глазах девушку, которую он любил, и в груди вспышкой яркой, обжигающей:
Кто может поступить с сыном именно так?
Только вот узнав Айдарова настолько близко, насколько я, понимаю, что иногда человек просто тварь, без причин.
Услышав подобное обращение, Гун сплевывает:
– Отпусти ее и поговорим по-мужски.
Бросает настороженный взгляд в мою сторону, делает шаг вперед, но Айдаров отнимает руку от моей шеи и вцепляется пятерней в мои волосы, натягивает до предела, заставляя приподняться на носочки, чтобы уменьшить жжение в корнях.
– Как интересно все вырисовывается, Монгол. Даже слишком. Кажется, моя слабость стала твоей ахиллесовой пятой…
Каркающий голос отдает неприятно вибрацией в макушке.
– Женщины губительны, Гун.
– Отпусти ее.
– Ты отжимаешь у меня империю, а я должен…
Резкое движение Монгола, едва уловимое, и Айдаров отпускает меня, воет, хватаясь за плечо. Отскакиваю в сторону. То, с каким лицом Тургун приближается к своему поверженному врагу, пугает.
Мне показалось, что счет идет буквально на секунды. Я смотрю, как Гун встает рядом со скулящим Айдаровым, который держит окровавленное плечо.
Вдали послышался гул и шум, словно машины едут, а еще мне кажется, что я начала улавливать вой сирен. Правоохранительные органы.
– Ну что, Тургун, давай. Ты же жаждешь этого. Столько шел к своей цели. Реши вопрос здесь и сейчас.
Я смотрю на Монгола и у меня язык от этой сцены к нёбу прирастает. Шевельнуться даже не могу. То, что происходит…
– Давай. У тебя есть шанс!
Рев Айдарова, но Монгол стоит изваянием, не шевелится. Просто смотрит и на лице у него нет ни триумфа, ни боли. Там сейчас пусто. Лишь рука все сильнее сжимает рукоять, до побелевших костяшек.
– Если бы хотел тебя просто грохнуть, сделал бы это тысячу раз. Но. Смерть – это слишком легко, – наконец, слышу его голос зловещий, многообещающий.
– Что, все еще хочешь, чтобы я раскаялся?!
– Ты не способен на сожаление. Это я давно уяснил.
– Тогда чего ты хочешь?!
Смотрю на Мурата и мне действительно мерещится, что истинный лев загнал шакала в угол, и тот изворачивается, пытается уйти от ответственности, но у него ничего не получается.
– Хочу, чтобы ты прочувствовал все то, на что обрек меня. Сначала потерял невесту, затем репутацию, а в эту самую секунду теряешь все свое состояние. Все скрытые офшоры, все имущество, записанное на левые фирмы и подставные организации. Завтра с утра все узнают, что ты банкрот. А ты пойдешь в тюрьму и будешь сидеть не как я, за то, чего не совершал, а понесешь наказание перед законом за все свои преступления. Считай это моей прихотью.
– Ты чертов выродок!
Машинально подмечаю, как рука Айдарова шарит по полу и осколкам, словно ищет оружие, но Монгол лишает его этой возможности, присаживается на корточки и заглядывает в лицо человеку, который с ним одной крови.
– Я не отцеубийца, Мурат. А смерть – это благодать. В первые дни, когда меня допрашивали твои люди, желторотый пацан мечтал только об одном. Сдохнуть. И именно тогда я поклялся именем матери, что ты прочувствуешь все то же самое, на что обрек меня.
С каждым словом Монгола лицо Айдарова становится все бледнее, больше нет того Мурата, каким он предстал передо мной, когда захотел сломать мою жизнь. Сейчас я вижу скулящего и поверженного врага, для которого уготовили ровно ту участь, на которую он обрек собственного незаконнорожденного сына.
Вой сирен становится все ближе и ближе.
Монгол поднимается, поворачивается спиной к Айдарову и в следующую секунду с моих губ почти срывается крик, так как Мурат подрывается, чтобы нанести удар со спины, но Палач быстрее, одно движение и Айдаров отправляется в нокаут.
Монгол застывает. Его взгляд остановился на мне. Он словно не решается подойти, ведь сейчас я знаю все.
Всю зловещую историю его судьбы. Земля начинает уходить из-под ног. Плакать хочется, эмоции душат. Я стала свидетелем всей этой ужасающей драмы, и оправдать или же признать виновным Гуна не могу.
Никто не заслуживает такого отношения. Никто не заслуживает такой боли.
Иногда обстоятельства заставляют людей идти на определенные поступки, но Айдаров, кажется, был рожден чудовищем.
А Монгол…
Я не знаю. Сердце разбивается на куски. Он ведь снова спас меня. Айдаров бы меня не пощадил. По их традициям я порченый товар.
Меня похитил другой мужчина, и пусть не тронул, но моя судьба в руках Мурата была предрешена.
Стоим с Монголом на расстоянии нескольких шагов, и я смотрю этому раненому зверю в глаза. Моргнуть не могу. Сердце переполняется разными чувствами. Здесь и боль, и сожаление. В душе разливается горечь, тело сковывают удушающие эмоции, а из глаз льются слезы.
Именно сейчас я вижу Монгола таким, какой он есть. Без прикрас. Неидеальный герой. Человек, прошедший сложный путь.
И прямо сейчас Гун не делает ничего. Просто смотрит мне в глаза, а я понимаю этот его взгляд. Опять он дает мне выбор. Быть с ним или на этом наши пути расходятся.
Айдаров становится прошлым. Монгол уверен в своих шагах. Более того, он пришел к финалу своей мести. Может, она не такая, как он ее задумывал изначально…
Хотя…
Как знать?!
Только Гуна выдает взгляд. Сейчас он смотрит на меня как дикий хищник с многочисленными кровоточащими ранами.
И опять в нем ощущаю какую-то благородность на грани безумия.
Робин Гуд тоже был антигероем, но все же он совершал добро. Вот и сейчас я уже в который раз обязана Монголу своей жизнью…
Мысли струятся в голове, летят, но сердце бьется с каждой секундой все быстрее. Прикрываю веки. Делаю глубокий вдох и лечу к Гуну, бегу и падаю в крепкие объятия.
А он словно этого и ждал. Чувствую сильную хватку на ребрах, как сжимает меня, вдавливая в широкую грудную клетку, как пальцы зарываются в мои волосы.
И шепот в самые губы:
– Алаайа… Моя Алаайа.
Отцепляет меня от себя, а я ахаю, сирены все ближе.
– Нам пора…
Проговаривает четко, и берет меня за руку, ведет прочь из этого особняка, прочь от прошлого, которое остается за закрытыми дверями.
Садится в одну из припаркованных машин, забираюсь рядом. Прежде чем завести мотор, мужчина бросает на меня взгляд и щелкает ремнем безопасности, надежно приковав меня к пассажирскому креслу.
А я улыбаюсь. Забота. Она чувствуется в жестах. В мелочах. Не говоря уже, что, бросив взгляд на особняк, я вижу, как один человек устроил настоящую войну.
Заводит двигатель и выруливает на дорогу, и уже спустя минуты вижу, как к особняку Айдарова мчат полицейские машины, а за ними следом и фургон телевидения.
Что-то щелкает в голове, кошусь на сидящего рядом уверенного мужчину.
– Ты это все спланировал?
Задаю вопрос и Гун ухмыляется. Вскидывает бровь чуть иронично. Опять такой же игривый.
– Не все. Многое пошло не так, – косой взгляд на меня, – например, ты, Ярослава.
Ехать в неизвестность с этим мужчиной нестрашно. Усталость сказывается, а еще накрывает саваном спокойствия и понимания, что с Монголом я в полной безопасности.
Мысли могут быть разные, а вот сердце не обманешь. Рядом с ним оно стучит то громко, то неровно, но вот конкретно сейчас, после пережитого ужаса в доме Мурата, меня отпускают тревоги, и я отдаю свою судьбу в руки это странного, непонятного мужчины.
Его невозможно разгадать, понять, но вместе с тем он притягивает, манит, а еще я ему нужна. Такая, какая есть. Слегка шебутная, непутевая, излишне любопытная, но Монгол приходил за мной из раза в раз, спасая, защищая и почти умирая за меня.
Один против армии.
Он вырвал меня из лап шакала.
В салоне тепло, меня накрывает терпким мужским запахом с примесью сандала, и этот аромат теперь ассоциируется у меня с одним единственным словом – безопасность.
Глаза слипаются и стоит прикрыть веки, как я уплываю в сладкую дрему.
Не знаю, сколько я сплю, но глаза резко распахиваются и тело сладко ноет, немного поворачиваю голову из стороны в сторону.
– Выспалась?
Задает вопрос, когда встречаюсь с хитрым взглядом раскосых глаз.
Не знаю, почему смущаюсь. Может, от того, как он на меня смотрит. Будто сожрать готов. Поправляю вырез кофточки, краснею, наверное. Почему-то кажется, что я сейчас уязвима и раскрыта до предела. А по взглядам, которые на меня бросает мужчина, может, и вовсе голая.
– Д-да… – отвечаю запоздало.
– Хорошо. В ближайшее время тебе силы понадобятся.
Говорит многозначительно, а я опять понимаю, что чего-то не улавливаю.
– Почему?
Задаю вопрос и получаю косой взгляд в ответ. Мотает головой и улыбается. А я на секунду залипаю на этой открытой и доброй улыбке. Словно лучик света пробивается сквозь тучи и озаряет все вокруг.
– Какая же ты…
Замолкает, а у меня опять бунтарский дух дает о себе знать
– Какая я?! Глупая, да?!
Спрашиваю насупившись. Опять ловлю непонятный взгляд желтых глаз.
– Необыкновенная, Алаайа, моя необыкновенная девочка…
И опять этот взгляд, от которого внутри кипяток и жар, отворачиваюсь. Рассматриваю проскальзывающий за окном городской пейзаж и лишь спустя долгое время задаю вопрос, как нарыв срываю. Не хочу, чтобы между нами оставалась недосказанность:
– Айдаров, он?
Сжимает руль сильнее. Так, что костяшки белеют.
– Мой отец, родителей не выбирают, ведь так говорят?
– Не выбирают.
– Он сбитый стрелок. Ярослава. Боятся его не стоит. Айдарова ждет суд и срок. Все махинации вскрыты, все его бесчинства.
Сжимает руль крепче.
– Что ты сейчас чувствуешь?
Выдыхает сквозь сжатые зубы и отвечает:
– Ничего. Месть плохое чувство, Ярослава, а во мне нет твоей святости, чтобы прощать родственников, которые виноваты передо мной.
Бросает на меня тяжелый взгляд и я понимаю, о чем он говорит.
– Куда мы едем?
– А куда ты хочешь? Чего сама хочешь?
Опять вопрос и это все странно, непонятно даже. Я прекрасно изучила Монгола за время нашего общения. Он делает для меня поблажки. Не указывает, а спрашивает…
– Я хочу быть с тобой.
Откровение слетает с губ и я отворачиваюсь к окну, но меня тянут за прядку, заставляют повернуться обратно.
– Я тебе открою тайну, Ярослава. Ты – моя. С того самого дня, как похитил. По нашим законам ты мне женой стала в первую же ночь, как кровь на простыню упала.
Улыбаюсь, смущаюсь, краснею, но все же не могу заткнуться и отвечаю колко:
– Неа, если и так, то я тебе фиктивная жена. Ночи-то не было.
Так и подмывает по-детски высунуть язык и покривляться.
Молчит. Только глаза прищуривает. Выруливает к незнакомому зданию и въезжает на подземную парковку элитной многоэтажки. Паркует машину и поворачивает голову в мою сторону.
– Исправим.
Отвечает запоздало и выходит из автомобиля, открывает мне дверь, подает руку. А я удивляюсь тому, как много в этом мужчине скрытого.
Мы поднимаемся на этаж. Монгол открывает передо мной дверь, а я стою в нерешительности. Рассматриваю огромную залу с дизайном в восточном стиле.
Трель мобильника отвлекает от дум, Монгол отвечает, но так как в квартире полная тишина и мы стоим друг к другу невероятно близко, я слышу голос собеседника Монгола и узнаю в нем Александра Ставрова
– Ну ты и устроил заварушку в особняке Айдарова. Не можешь ты по-тихому, – лукавые интонации, но затем тон становится серьезным:
– Журналисты засняли многое, проведен досмотр и вскрыты тайники. Много чего всплыло в добавок к основным материалам. Дальше все вопросы я беру на себя. Ты постарайся больше не светиться. Хватит. Мне еще потом объяснять придется, кто такой Палач и почему он решил нагрянуть на родину.
Глаза опять наполняются слезами, но мужчина внимательно следит за мной, обнимает покрепче и кладет руку мне на щеку, гладит большим пальцем, успокаивает.
– Не светись нигде.
Монгол улыбается, проводя пальцем по моей скуле, ловит капельку слезы, которая все-таки срывается с ресничек.
– Мне будет чем заняться. Спасибо тебе, брат. За все.
Пауза и в ответ:
– Будешь должен.
А на губах Гуна играет улыбка, озорная, мальчишеская, когда он завершает звонок.
– Вы давно знакомы со Ставром?
Почему я задаю этот вопрос, хотя хочу кричать о другом.
– Давно. Однажды он помог мне. У меня сильно заболела мать, Ярослава. Я узнал, что Айдаров мой отец. Попросил о помощи, он отказал, я сделал так, как считаю правильным.
Кусаю губу, ожидая дальнейшего откровения, и оно не заставляет себя ждать
– Да… Родная. Я знаю, каково это, когда готов пойти на все ради ближнего. Дальше ты знаешь. Я не святой, Ярослава. Многое в жизни совершал. Принимал решения и нес за них ответственность.
Просто молча разглядываю мужчину. Улавливаю, как у него глаза темнеют, становятся насыщенно-янтарными. Взгляд напряжен.
– Я принимаю тебя таким, какой ты есть.
Заглядываю в его глаза, рассматриваю радужку с желтыми точками. Мой варвар. Никогда не привыкну к его внешности, к этим раскосым глазам, которые смотрят так, что внутри жар отдает томлением и предвкушением.
– Я думал, что похищение невесты шакала – лишь начало уничтожения врага, а получил сам сокрушительный удар в солнечное сплетение. Когда увидел твои глаза и личико, перепачканное землей. Что-то изменилось.
Поднимает мой подбородок, вглядывается в мое лицо, а затем нападает в поцелуе, и я хватаюсь за крепкие плечи, чтобы не упасть. Вкус его губ опьяняет. Рывок и я на его руках, его горячая кожа и бьющаяся вена под моими ногтями.
Не нарушает поцелуй, несет меня куда-то, оказываюсь в спальне, падаю на кровать, но не успеваю среагировать, как накрывает меня собой.
И тяжесть тела моего мужчины самое правильное, что случилось со мной за все это время. И ощущение внушительной твердости его намерений. Словно на стыке сна и реальности.
Не замечаю, как лишаюсь одежды, и смотрю, как Гун срывает свою, рассматриваю внушительный торс, широкий, смуглый, и руки со вздутыми венами, с татуировками на предплечьях. Он раздевается, глядя мне прямо в глаза, не моргает, держит меня взглядом, гипнотизирует подобно змее, не дает скрыться, спрятаться от страха.
Потому что такое тело греческого бога пугает мощью. Заставляет в панике сглотнуть вязкую слюну.
Приближается ко мне и ловит за руку, заставляет подняться и вновь обнимаю его за шею, пальцы проходятся по бритому виску с татуировкой и касаются шелковых прядей его волос.
Его губы накрывают мои, искушают, терзают, доводят до изнеможения, до хрипоты и стонов.
Теряюсь в его прикосновениях, в его руках и пальцах, которые заставляют перед глазами вспыхивать яркие звезды. Все сомнения, все уходит на второй план, остается только безумие, желание и отчаянная тяга.
Не могу справиться с дрожью. Его напор пугает. То, как играет с моим телом. Все выдает в нем опыт и выдержку.
Падает со мной на подушки, опять заглядывает в глаза, считывает эмоции, а я как открытая книга для него. Провожу по сильным литым плечам ноготками, чуть царапая, и варвар рычит.
У него венка на виске пульсирует и пот на лбу выступает. Тело воина натянуто подобно струне. И я упиваюсь каждым мгновением, понимая, что в эти самые минуты этот мужчина подчинен мне, он в моей власти, а я буду принадлежать ему до последней частички.
Прикрываю веки, не могу выдержать напор этого тигриного взгляда, и он меня кусает за подбородок.
– Смотри на меня, Алаайа, смотри, как становишься моей…
Голос хриплый, вибрирующий желанием, и я подчиняюсь, опять смотрю в этот омут, подпадаю под гипноз, ощущаю грубые подушечки пальцев на своей коже, как придавливает меня своим весом.
А я им насладиться не могу. Убийственная красота, сила и мощь огромного мужчины. Поражает его отчаянная нежность, граничащая с грубостью. Он пытается совладать со своим темпераментом, но с каждым мгновением сжимает все сильнее. А я смотрю, как бугрятся мышцы, на ощупь они как стальные канаты, поднимаю голову и припадаю к венке на его широкой шее, целую золотистую кожу.
Монгол каменеет, мышцы воина, пришедшего в полную боеготовность, кажется, звенят от натуги.
– Провоцируешь…
Шипит свирепым тигром, и я улыбаюсь. Я могу найти слабые точки в этой титановой броне.
Опять целует меня. Заставляет отпустить мысли. Пьянит.
Восхитительный аромат сандала витает в воздухе, и я опять прячу лицо в выемке плеча и делаю глубокий вдох, жмурюсь в желании запомнить, запечатлеть все, что происходит, в памяти.
– Что ты делаешь?
Задает вопрос и проводит носом по моему виску, а я отвечаю то, что думаю, не в силах контролировать себя:
– Ты пахнешь солнцем…
Улыбается на мгновение, а потом лицо каменеет, взгляд становится острым
– Теперь целиком моя… – на выдохе и я с силой впиваюсь пальцами в его плечи, раню, царапаю и выгибаюсь, когда чувствую наше единение. Запрокидываю голову, тело натягивается струной, а из глаз брызгают слезы.
Становится нечем дышать, боль проникает в ребра, мир взрывается вспышками алого перед глазами.
Пока я пытаюсь сделать вдох открытым ртом.
– Моя… – горячечный шепот и движения, которые вызывают упоение и просто уносят в небытие, заставляя ощутить наслаждение на грани потери сознания…
Измученная, засыпаю на его плече, чувствую, как прижимает меня к сильному телу и улыбаюсь, когда слышу ласковое:
– Моя Алаайа…
Монгол
Смотреть на нее больно.
Ласкать ее невероятно волнительно. Дышать нечем, воздух заканчивается. Она становится кислородом. Кто же думал, что чужая невеста станет всем.
Моя девочка, моя женщина. Смотрю в голубые глаза и понимаю, что исцеляюсь. Она. Эта непутевая неловкая девчонка становится всем. Сердце с остервенением бьется в груди, пока я раздеваю ее, миллиметр за миллиметром обнажая матовую кожу.
Рассматриваю женственное тело с мягкими линиями и в горле спазм. Я упиваюсь ею, разглядываю с жадностью, одичало, всеми силами пытаясь не спугнуть.
Провожу кончиками пальцев по нежной коже спины, замечаю россыпь мурашек, играю, как на инструменте, выверяя каждое нажатие на струны, и в ответ тихие всхлипы. Впервые. Приятно именно ласкать, трогать, открывать для себя Ярославу.
А в мозгу картинки одна бесстыднее другой и везде она. Только она. Желание. Одичалое. Лютое. Невыносимое. И огонь каленым железом по венам и прострел в мышцах от натуги и боли.
Тело как при схватке рвется в бой, но разум удерживает. Я хочу ее всю. Целиком.
– Алаайа…
Опять мое откровение. Мое обещание. Признание. Ее дыхание, сорванное, тяжелое, и капельки слез на кончиках ресничек.
Давно убитый во мне художник нарисовал бы ее сейчас. Вот такую открытую. И до безумия обворожительную.
Мое наваждение. Мое желание. Грешное. Порочное. Терпкое.
Смотрю в ее глаза. Пристально. Сжираю ее эмоции. Жадно. Дико.
Она заполняет собой все пустоты, проникает под кожу, в кровь. Целую ее хаотично, одичало, пью ее стон и опять заглядываю в глаза.
Я горю, сгораю дотла, и кажется, что благодаря ей что-то во мне возрождается. Та часть меня, которая стала прахом. Опять припадаю к влажным губам, она как живительная влага, которой так не хватало, и теперь, когда все долги прошлому отданы, я понимаю, что нашел свое будущее.
Одна маленькая ошибка, девушка в подвенечном платье…
– Я боюсь…
Ее шепот в самые губы и доверчивость рук, которые притягивают ближе.
– Я буду нежен, не гарантирую, но постараюсь, хотя бы вначале, – отвечаю и ловлю ее губы. Ноготки скребут кожу на моих плечах.
Глупая, не понимает, что моя. Принадлежит мне. По праву первой ночи. По древнему закону и традициям.
Целую острую ключицу, ощущаю, как хаотично бьется пульс, веду носом по коже, что нежнее шелка. Дразню и ощущаю, как она то сжимает пальчики, то расслабляется, еще не понимая себя.
Я улетаю от ее реакции, от сбитого дыхания, от того, как приоткрывает губы, как дышит часто и как закрывает глаза, как тело прогибается в позвоночнике. Все на инстинктах.
Сам не понимаю, что уголки моих губ ползут вверх в довольной ухмылке. В горле застревает рык, когда она вдруг пытается прийти в себя, и пальцы на нежной коже сжимаются на рефлексах сильнее, вызывая сдавленный стон.
– После этой ночи ты моя, Ярослава…
Наконец, шепчу в ответ на ее молчаливый протест. И замечаю, как слеза все же срывается с ресничек и ползет по виску, а Ярослава прикусывает дрожащие, распухшие от поцелуев губки.
– Мой сладкий дурман.
Ловлю дорожку от слезы губами и скольжу по ее ушку, чтобы сказать чистую правду:
– Меня ведет от тебя… с первой секунды, как заглянул в твои огромные глаза…
Больше говорить не могу, слова царапают глотку. Не понимаю, как удается не слететь с катушек и не задрать свою добычу.
Кончики пальцев немеют. Никогда еще так не срывало тормоза, чтобы до потери пульса и до искр из глаз.
И контроль, чертов контроль, который не отпускаю. И ее эйфория, которую ловлю и дурею. От ее стона, от ее крика, от того, что теперь моя до конца. Вся. Целиком.
– Привыкай ко мне.
Рвано шепчу. Укладываю измученную девушку себе на плечо, не даю отстраниться. Обнимает меня, приникает доверчено, засыпает. Не выдерживает напора.
И перед тем, как отключиться, шепчет:
– Я привыкла. Уже. Давно. С первой секунды, как взглянула в лицо варвара, пришедшего украсть меня…
Продолжаю ласкать бесконечный шелк волос.
– Моя Алаайа.
– Что? – совсем тихо, засыпая…
– Ты хотела знать, почему я тебя так называю. Что означает это слово?
Мурлычет в ответ сонно:
– Да.
– Моя душа…