Глава 8

Монгол

Захожу в спальню, где оставил невесту Айдарова.  Ярослава лежит, свернувшись под одеялом, на самом краю, и длинные темно-каштановые волосы свисают с кровати.

Сажусь в кресло. Девчонка ворочается. Лунный свет проникает через незашторенные окна, освещает личико девушки. Вглядываюсь в нее, борюсь с наваждением.

– Алаайа…

На моем языке это душа…

Почему ее так назвал, сам не знаю.

Вглядываюсь в нее. У девчонки невероятно красивое лицо, хрупкие черты, носик чуть вздернут, что придает выражение задорности. Скулы высокие и губы полные. Стоит остановить на них взгляд и тянет приложиться вновь, попробовать.

Такие губки созданы для исполнения мужских желаний.

– Невеста шакала.

Стоит вспомнить, как руки сжимаются в кулаки до хруста. Опять елозит, может, чувствует взгляд, даже во сне ощущает опасность.

Поворачивается на спину. Волосы рассыпаются по подушке, так и тянет зарыться пальцами в эти пряди, натянуть, чтобы запрокинула голову и подставилась, дабы мог вцепиться в горячие, чуть приоткрытые губы невесты врага.

Поднимаюсь из кресла и делаю несколько шагов, нависаю над ней, уперев руку в изголовье.

Зачаровывает. Во сне она слишком трогательна.

– Ярослава.

Повторяю имя. Хмурит бровки, но не просыпается.

Ей подходит. Приносящая свет. Только малышка попала в самую тьму, в настоящее пекло.

Одеяло слегка сползает, демонстрируя ее наготу, и я с жадностью впиваюсь в мягкие женственные изгибы.

Пальцы жжет от желания прикоснуться, смять, вцепиться в нее, как часы назад. Приоткрывает полные губы и мне хочется вновь накинуться, выдирать ее стоны, брать неистово и столбенеть от неожиданности, когда ответит на поцелуй.

– Не повезло тебе.

Сжимаю руку в кулак. Понимаю, почему стопанул с ней. И это напрягает. Когда речь идет о мести, эмоции мешают.

Несмотря на четкие установки не трогать, кажется, что до сих пор ощущаю ее тонкие пальцы на плечах и слышу ее стон, упавший согласием быть задранной зверем.

Почему остановился? Зачем заставил себя уйти?

Сегодня я должен был ее уничтожить, растоптать, чтобы унизить через нее своего кровного врага.

Представлял себе девку, жадную до богатства, готовую лечь под любого. Да, невинную, но это не показатель. Далеко не показатель. Кроме того, что медицина позволяет привести товар в надлежащий вид, даже если он испорчен, гниль души никакой целостностью тела не замажешь.

Лишние мысли. Их не должно быть. Но они есть и это бесит.

– Ярослава.

Зову девчонку, хочу, чтобы проснулась, чтобы перестала быть такой нежной и трогательной, хочу, чтобы распахнула бирюзовые глаза, хочу видеть в них ненависть и злость.

Так легче. Правильнее.

Четкий план возмездия. Айдаров возжелал себе жену. Время мести пришло. Да и девица оказалась интересная, перед самой свадьбой слиняла в клуб и оттянулась хорошенько.

Картина ясна. 

Должен был сделать многое, но не сделал ничего… Рука не поднялась. Все поднялось, а вот рука того, кого прозвали Палачом, дрогнула.

Впервые. Не знающий пощады линчеватель, привыкший карать, сносить головы, уничтожать, не привел приговор в действие.

Дал шанс.

– Наваждение…

Тру лицо, снова и снова всматриваясь в такие знакомые-незнакомые черты. У девчонки губы пухлые, на щеках румянец, как при горячке, а кожа бледная. Вся она слишком тонкая, прикоснись сильнее и разорвешь, раскроишь.  

– Что же мне с тобой делать, Алаайа?

Сажусь на корточки, хочу еще раз рассмотреть это лицо, найти отличие и перестать видеть проклятое сходство!

Сколько лет прошло, а рана все кровоточит, горит огнем, выжженная каленым железом. Воспоминания заставляют огненный свинец расползаться по венам.

Боль привычна, ее было много, а я давно научился терпеть.

Ярослава дергается во сне, бархатные ресницы дрожат, отбрасывают темные тени на щеки, по которым скатываются слезы. Невеста Айдарова бормочет во сне и выдыхает слезно:

– Мама…

Где-то я прокололся.

Когда увидел ее обнаженную, дрожащую, трепетную, позволил себе любоваться телом. 

Как сейчас, когда так нагло рассматриваю покатые плечи и тонкие ключицы, скольжу дальше, пока не заставляю себя накинуть одеяло обратно.

Прикрываю глаза. Гоню прочь воспоминания. Мои демоны слишком сильны. Охота раззадорила, и ситуация выходит из-под контроля…

Невеста Айдарова зацепила. 

– Отпустите меня, пожалуйста…

Тихий шепот розовых губ прямо мне в рот, а у самой пелена похоти в глазах. Провожу пальцами по тонким ребрам, обрисовываю косточки на спине.

– От страха так не трепещут…

Хрипом из сухого горла и губы ее вновь на пробу, вдыхая тонкий аромат сладковатый, нежный, с примесью геля для душа, который только оттеняет мягкий запах девичьего тела.

Всхлипывает, стонет и пальчики впиваются в мои плечи, проводит ноготками, только раззадоривая, играя на струнах желания. Реснички трепещут в такт участившемуся дыханию.

Поцелуй, грубый, бесконечно долгий, до адового желания и огня в паху, до темноты и танцующих мушек перед глазами, до звона в ушах.

Ее стон, надрывный, отчаянный.

Легкий ответ, движение губ, как дуновение ветерка.

Чувственность, которую я ощущаю в ней, и каждое движение ее влажных губ в ответ вызывает взрывное, гремучее возбуждение. Итогом стоп-кран, который дергаю, отдирая от себя девчонку. Взгляд Ярославы как лезвием, затуманенный, полный смятения.

– Так сладко просишь не трогать…

Совершенно другая. Непохожая. Но морок окутывает и на мгновение утягивает в прошлое. Отдается под ребрами бешеной болезненной пульсацией.

В моих руках другая, не та, которую потерял, но на секунду кажется, что одно лицо и за это необыкновенное сходство хочется сжать пальцы на тонком теле невесты Айдарова, вдавить в себя сильнее, потому что грудную клетку разрывает на части от боли, от того, что рана сковырнулась.

Машу головой, пытаюсь выбить морок.

Как при горячке тону в воспоминаниях последних часов, гоню от себя наваждение.

– Ты поехал крышей, Гун…

Проговариваю сам себе.

–  Больное воображение.

Опять вглядываюсь в тонкие черты.

Думал, что решу вопрос по-быстрому. Игра перестала быть развлечением, потерял грань, изменил собственному плану.

Впервые не привел приговор в исполнение…

Пожалел…

А эта девочка ответила на поцелуй, робко, нежно, но ответила, и меня пробило, унесло. Когда рукой вонзился в шелковые влажные пряди, притянул к себе.

Чешу бородку по привычке, ищу выключатель эмоций и не нахожу.

Пальцы жжет от нестерпимого желания прикоснуться, поворачивается на бок, убираю пряди, упавшие на ее лицо. Девчонка вздрагивает, распахивает огромные глаза, смотрит на меня затравленно, прижимает одеяло к груди и отползает в сторону.

– Не прикасайся…

Тру переносицу. Детский сад какой-то. Достает.

– Хватит скулить и шарахаться. Если бы я хотел тебя взять, то, согласись, ты уже была бы подо мной.

Проговариваю ровно, намеренно грубо, чтобы дошло наконец. Распахивает глаза шире. Сама поправляет длинные прядки, которые все время мешают.

Привлекает блеск ее глаз. Болезненный какой-то. Подмечаю, как выступила испарина на лбу и ложбинке меж аккуратных холмиков груди, где она побелевшими от напряжения пальцами держит одеяло.

– Тогда отпусти меня, выброси на дороге, я сама до дома дойду.

– Занятное предложение. Захочу, чтобы пропала без вести, так и сделаю…

Выдыхает шумно, обессиленно падает обратно на подушку, в изнеможении прикрывает глаза. Напрягаюсь, подаюсь вперед и накрываю ладонью лоб, горячий.

– Везет тебе, невеста, как утопленнице.

Беру тонкое запястье, нащупываю пульс, считаю бешеные удары, фиксирую, как тяжело дышит. Скольжу пальцами по руке вверх к тонкой шее с бьющейся венкой, накрываю ладонью.

Замираю, прислушиваясь. Даю время девчонке привыкнуть к моим прикосновениям и не шарахаться.

– Плохо. 

Оставляю Ярославу, выхожу из спальни, спускаюсь по лестницам и иду в кухню.

Рения ложится поздно, может, и не спит вовсе, бессонница приходит с возрастом.

– Господин.

Подрывается с места, стоит только ступить во владения старой кухарки.

– Девушка наверху. В спальне. У нее жар. Помоги ей.

Кивает безмолвно, склоняет голову, обмотанную черным траурным платком. Собирает необходимые лекарства из аптечки в сумку и выходит.

Когда-то давно, до того ада, который пришел в жизнь этой женщины отняв все, что можно, тетушка Рения была врачом.

Морщусь.

Воспоминания о былом захлестывают, бередят раны.

Наполняю бокал и делаю глоток. Сажусь за стол. Прикрываю глаза. Пытаюсь расслабиться, но не получается.

Ощущаю неудовлетворенность и напряжение во всем теле и вспышкой, как со стороны, вижу кадр из своего прошлого.

Хлопья снега падают с серых небес, заползают под воротник и холодят кожу. В этих краях зима выглядит уныло, как и серая стена, опоясывающая территорию с яркой табличкой – «Вход воспрещен».

Как только за спиной лязгает железная дверь, делаю глубокий вдох.

– Свобода…

Оборачиваюсь, бросаю последний взгляд в сторону серого здания с решетками на окнах, охраной и колючей проволокой.

Здесь я провел несколько лет. За убийство. Которое не совершал.

Прикрываю глаза, вдыхая опьяняющий воздух. Все такой же пропахший бензином и испражнениями, но для меня по эту сторону решетки дышится иначе.

– Гун! Мой Гун!

Вздрагиваю. Распахиваю глаза.

Девушка с длинными волосами, ставшая женщиной подо мной, бежит ко мне навстречу, улыбается счастливо, а у меня сердце останавливается, сжимается безумной тревогой.

Как на повторе слышу мягкий голос, наполненный облегчением:

– Как же я тосковала… Дождалась…

Протягивает руки, от объятий нас отделяют считанные секунды.

Сердце пропускает удар, предвкушаю, как зароюсь в черные пряди и прижму ее к груди, и почти...

Почти… успеваю…

Звон разбитого бокала отрезвляет. Смотрю на пальцы, рана на ладони опять открылась и кровит, заливая осколки.

Зуб за зуб. Кровь за кровь.

Ты уничтожил все.

Я буду брать то, что дорого для тебя.

Начиная с невесты…

Что так похожа – непохожа на ту, которой больше нет…