Глава 37

Мира

Не хочется уезжать из этого дома. Здесь всё напоминает о Юре. Прижимаю к груди Шакала. Он наелся и задремал у меня на руках. Маленький, тёплый, пахнет щенячкой.

— Мира, поехали! — Никита щёлкает брелоком от машины. — Бери свои вещи, Ленкины.

— А когда за ней родители приедут?

— Завтра. Давай, погнали. Шакалу же целое приданое купить нужно.

Бреду в прихожую и достаю злополучный пакет с жёлтыми туфлями и сумкой. Хочется помнить о Юре только хорошее. Встаю на колени перед своими пакетами из дорогущих магазинов. Там новые вещи с этикетками.

— О, Юра тебя успел принарядить.

— Успел, — вздыхаю, вспоминая, как он нёс меня на руках в магазин. — Никита, как думаешь, я могу взять какие-то вещи на память?

— Если Юра подарил тебе дом, то, думаю, можешь. Только безделушку какую-нибудь. Яйца Фаберже не бери.

— Эти яйца меня не интересуют.

Смешок за спиной и до меня доходит смысл сказанного. Кровь приливает к щекам. Да чего стесняться, если так и есть.

Подхожу к книжному стеллажу и раскрываю стеклянные дверцы. Томик Есенина лежит небрежно поверх других книг. Возьму его. Открываю на первой попавшейся странице и к моим ногам падает чёрно-белое фото. Сердце загорается ревностью — Юра обнимает другую девушку. Правда, ему самому тут даже двадцати не дашь.

— Что тут у тебя? — подходит Никита и забирает у меня фотографию. Взгляд его светлеет. — Это же Света! Какая хорошенькая тут.

— Это же Света! — передразниваю его. — Прямо свет клином у всех на ней сошёлся.

— Свет клином у всех сошёлся на тебе, обезьянка, — треплет меня по волосам Никита.

— Ты относишься ко мне, как к ребёнку, — вздыхаю я.

— Ты и есть ещё ребёнок. Просто не по годам повзрослела за выходные. Но всё забудется.

Из книги выпадает письмо, Никита быстро поднимает его и выдыхает:

— Тоже из разряда раритетов.

С подозрением смотрю на него.

— А ты думал что-то новенькое? Юра выжил и…

— Не выжил, — Никита достаёт листок в клетку, исписанный мелким убористым почерком. И пробегается по нему глазами. — Ничего интересного. Подростковые разборки. Но может пригодиться в деле Авдеевых.

— Не может! — выхватываю у него письмо. — Чтобы их обоих посадили!

— У Светы были веские основания стрелять в Юру. Он пригласил её на свидание, а сам вколол снотворное и подвесил на кран. Отдай письмо.

— А нечего замужней женщине по свиданиям бегать, — говорю и понимаю, что сейчас ревную не только Юру. — Прочитаю верну. Я первая его нашла.

— Вреднючка маленькая! Всё? Едем?

— Подожди. Подержи Шакала, — убираю письмо в задний карман джинсов и отдаю Никите щенка. — Вытаскиваю книгу за книгой и методично перетряхиваю. Но кроме советских купюр оттуда больше ничего не падает. Дедушка, видимо, делал нычки от бабушки.

Поднимаю глаза на антресоли за деревянными дверцами. Подтаскиваю стул и лезу наверх. Чихая от пыли, нахожу фотоальбом, старые нотные и школьные тетради. На самом дне нащупываю ежедневник в кожаном переплёте. Раскрываю его и понимаю, что передо мной дневник Юры. Вёл он его креативно, даже фотки вклеивал и картинки рисовал.

Забираю дневник и альбом, смотрю на Никиту свысока:

— Помогите мне спуститься, сударь.

— Прошу вас, — он с поклоном протягивает мне руку.

— А что было бы, если бы я тогда не сбежала? Ты женился бы на мне?

— Были такие мысли. Но с единственной целью, чтобы ты переехала ко мне. В статусе дочери.

— Интересно, как бы ты мне это объяснил? — спускаюсь со стула.

— Не знаю, — улыбается Никита. — Но спать я с тобой точно не собирался. Если тебя волнует этот вопрос.

— Я тебе совсем не нравлюсь?

— Сударыня, смею напомнить, вы пять минут назад рыдали по господину Оболенскому.

— Я просто не понимаю, почему Юра относился ко мне как к женщине, а ты снова пытаешься натянуть на меня памперс. Вы же примерно одного возраста.

— У нас разные представления о порядочности, — одним махом закрывает вопрос Никита. — Тебе надо учиться, Мира. Встречаться со сверстниками. Бегать на вечеринки. Не спеши. Замуж всегда успеешь. Сначала подрасти. Я оплачу твою учёбу.

— Я сама себе оплачу учёбу, — фыркаю и выхожу на улицу. Иду, зарываясь ногами в осенние листья, к сараю. Вспоминаю, как чуть не умерла там от страха. Дурочка! Посидела бы там тихо, бандиты уехали бы, и Юра остался бы жив. Вхожу в хибару и достаю из угла сумку с деньгами. Выволакиваю её на улицу и взгляд падает на покосившийся от времени парник с обрывками древнего полиэтилена. Юра говорил, что там тоже спрятаны деньги.

— Что это? — Никита, держа щенка за пазухой, пинает ногой баул.

— Наследство моё.

Никита садится на корточки и расстёгивает молнию:

— Ничего себе! — рассматривает перетянутые резинками пачки денег. — Но я не советую брать эти деньги.

— Почему?

— Они не принесут тебе счастья.

Я растерянно опускаю на него глаза:

— А что мне с ними делать?

— Засолить в банке с огурцами, — в глазах Никиты укор. — Или отдай на ремонт храма. Пусть за Юрку молятся. По дороге видела руины стоят?

— Я не верю, что он умер! — топаю ногой.

— Молись, как за живого, — усмехается Никита. — На небе разберутся. Поехали.

Он пружинисто встаёт, подхватывает сумку и идёт к машине. Добегаю до парника и с надеждой всматриваюсь в грядки. Но в этой земле давно никто не рылся. Что ж, буду приезжать сюда. Вдруг случится чудо. А деньги и правда на храм лучше отдать. Может небо и смилуется над нами. Вспоминаю про дневник и рысцой бегу к машине.