Глава 11

Наложив два шва на мой рассеченный лоб, врач дает кое-какие рекомендации, которым я должна буду следовать в ближайшие дни.

Кивая на автомате, особо не прислушиваясь к его монотонной речи.

Единственное, что меня волнует сейчас – сын.

Никитушка остался с Антониной Федоровной, и от одной мысли о том, как сильно он сейчас перепуган и рыдает навзрыд, мне становится дурно. Хотя признаться, я и без того едва держусь на ногах.

Сегодняшняя ночь определенно станет одной из самых кошмарных в моей жизни. Весь пережитый ужас навряд ли забуду когда-либо.

Увидев дым, я рванула к двери. Сложно сказать, о чем были мои мысли в тот момент… Хотела проверить, есть ли возможность выбраться из квартиры безопасно через подъезд. Ну и, конечно, понять, что вообще происходит.

Я успела лишь дверь открыть, как сразу увидела его…

Нет, не огонь и не дым… Того здоровенного мужика из парка…

Он смотрел на меня сверху вниз, а по его лицу расплывалась безумная улыбка.

Он оказался быстрее и сильнее меня, что неудивительно. Я хотела закрыть дверь, когда он ударил меня по голове чем-то тяжелым и рассек лоб.

Мне до сих пор кажется, что он хотел ворваться в квартиру и забрать Никиту. Так это или нет, я никогда не узнаю, потому что он ничего не успел сказать или я не услышала из-за сильного гула в ушах. Но когда он потянулся своими лапами к моему лицу во второй раз, я успела ударить коленом ему между ног и захлопнуть дверь перед  носом.

К моменту, когда за мной приехала скорая, его в подъезде уже не было.

Антонина Фёдоровна сказала, что тоже его не застала, когда вышла проверить что происходит на лестничной клетке.

Она же и тлеющую дверь потушила. Её облили чем-то горючим и подожгли. Металлическая часть не пострадала, только краска облезла.

Головная боль мешает сосредоточиться, но страха не притупляет.

Я в ужасе! Кровь в венах стынет, а сердце бьется на части от мысли, что кто-то может разлучить нас с малышом.

– На моей памяти вы первая девушка, кто при наложении швов ограничился обезболивающий спреем, – произносит врач, сфокусировав взгляд на моем лице. – Обычно местные обезболивающие препараты никого не устраивают.

По-прежнему оставаясь в приторможенном состоянии, я жму плечами.

– У меня сын на грудном вскармливании…

Кажется, я его удивляю.

Выражение лица мужчины становится озадаченным. Будто я глупость сказала, особенно после того, как он прокатывается по мне внимательным взглядом. Осматривает с ног до головы.

– А так и не скажешь, – усмехается он.

Не уверена, но что-то мне подсказывает, я слышу нотки неуместного флирта. Возможно, это плод моей больной фантазии, но я все равно резко поднимаюсь с кушетки и тянусь за листом с назначениями.

– Не так быстро. Легкое сотрясение мозга, Ирина… – мужчина опускает взгляд на распечатки, лежащие перед ним, и освежает в памяти мое отчество. – Дмитриевна. Ближайшие дни нужно поберечься. Это понятно?

Он дожидается моего кивка, после чего продолжает.

– О вас есть кому позаботиться?

Честно сказать, его вопрос ставит меня в тупик. Первый порыв – снова пожать плечами, но это будет чересчур абсурдно.

Я боюсь сойти за неадекватную в первую очередь потому, что боюсь реакции со стороны органов опеки. Не думаю, что Никитка нужен кому-то кроме меня, но Илья может назло устроить возню и сделать вид, что хочет получить опеку над сыном.

Малыша я не отдам, но и лишний стресс нам ни к чему.

– Да, муж. Он скоро вернется из командировки.

Как только натрахается со своей Николь и накупается в океане.

Наши взгляды встречаются. Мужчина делает какое-то странное круговое движение головой, при этом взгляд его карих глаз будто грустным становится.

Это всё последствия сотрясения, Ира…

Опустив взгляд, делаю глубокий вдох. Забрав распечатку, прощаюсь с врачом и выхожу в коридор.

Выгляжу чёрт-те как. Однако отправляясь в травму, мне не было никакого дела до своего внешнего вида, да и сейчас, собственно, тоже. Только вот таксист как-то странно поглядывает на взлохмаченную меня.

Оно и понятно. Мир, в котором приходится жить, – полный отстой (поправочка: не для всех), а я вся потрепанная, в выцветшем домашнем костюме тяну скорее на городскую сумасшедшую, нежели на нормальную пассажирку.

Когда мы снова встречаемся взглядами в зеркале заднего вида, я стараюсь транслировать ему лишь одно: «Я нормальная. Адекватная».

Зайдя в подъезд и поднимаясь по лестнице, я начинаю слышать плачь сыночка ещё находясь этажом ниже нашего. Ускоряю шаг, но замираю, оказавшись на лестничной клетке.

 Дверь в мою квартиру выглядит отвратительно. Дрожь по телу проходит от одной мысли, что я могла спать в тот момент, когда её подожгли. Никита совсем мал, и одному только богу известно, как едкий дым мог сказаться на его здоровье в дальнейшем.

Бригада скорой помощи, осмотревшая его, никаких отклонений не выявила – я за несколько секунд успела открыть в спальне окно и закрыть дверь. Но Антонина Фёдоровна всё равно забрала его в свою квартиру, пока наша проветривается.

– Ну как ты, моя девочка? – она садится в кресло напротив и наблюдает за тем, как Ник понемногу успокаивается, пока я пытаюсь его накормить. Руки до сих пор трусятся, и мне трудно помочь ему удобнее сосок захватить. – Тебе не предложили госпитализацию?

Я позволяю себе ещё несколько секунд понаблюдать за трепещущими ресничками сына. Он всячески пытается сопротивляться сну, но выходит с трудом.

После – поднимаю голову и ловлю её взгляд.

– Предложили, но как я могу Никиту оставить?

– Мы с ним отлично поладили, – качает она головой, а в слегка потухшем взгляде появляется озорной огонек. – Я давно о внуках мечтаю, но, как видишь – не сложилось.

– Я не могу вас так обременять.

Она взмахивает рукой, дескать, глупости.

– Ты в детстве частенько у меня оставалась, когда Дима был занят. Забыла? С тобой справилась, а с таким маленьким и подавно.

Понимаю, что женщина во многом приукрашивает, но мне все равно приятно.

По словам папы до трех лет я часто оставалась с Антониной. Моя память не сохранила таких подробностей. Зато я помню прекрасно, как несколько раз в юности оставалась ночевать у нее по его просьбе.

В тот момент она ещё работала и рассказывала мне подробности разных интереснейших дел. Без конкретики, конечно же, но всё равно было круто.

– Пока папа был жив, всегда говорил, что Никита капризнее, чем я была в детстве, – мой голос пропитан сожалением и грустью.

– Так и есть. Ты была не в меру послушной. Где посадишь – там и найдешь. Я давала тебе разглядывать журналы по криминалистике, и ты их часами листала.

– Так вот кто привил мне любовь к уголовному праву, – тихо с улыбкой произношу.

Она смеется в ответ.

– Слава богу, Дмитрий не узнал об этом. Я всё думала, когда же ты ему проболтаешься, что видела у меня страшные картинки, но нет – ни разу меня не сдала.

Мысли о папе вызывают во мне светлые, но очень болезненные чувства. Мне безумно его не хватает. Словами не передать, как я бы хотела обнять его вновь…

– Пока тебя не было, приезжала следственная группа. Сняли отпечатки пальцев. Я им дала номер управляющей компании, по которому можно запросить доступ к камере, установленной на входе в подъезд.

Я весьма ощутимо содрогаюсь.

Нападения нельзя оставлять безнаказанным. Понимаю это, и всё же боюсь связываться с этими опасными людьми.

По дороге в больницу, будучи на адреналине, я позвонила нескольким знакомым отца. Тем, чьи номера у меня были записаны в телефоне. В том числе и Ставрову.

Трубку никто не поднял.

Оно и понятно, звонок среди ночи.

При всем хорошем отношении к папе никто не обязан разгребать в ночи проблемы его полоумной дочурки.

Однако когда я спустя двадцать минут выхожу в подъезд, чтобы зайти в квартиру и проверить, воняет ли дымом – особенно меня наша с сыночком спальня интересует, первое, что я вижу – высокая темная фигура, поднимающаяся по лестнице на наш этаж.

Пережитый ужас делает свое дело, и я отшатываюсь. Уже хватаюсь за дверную ручку в квартиру Антонины Федоровны, когда слышу спокойный и жесткий голос Андрея Леонидовича.

– Ира, это я, – в несколько шагов преодолевает оставшиеся ступени и останавливается рядом со мной. – Ты звонила. Я приехал, как только освободился.

Я выдыхаю и наклоняю голову, стараясь перевести дух. Не хочу, чтобы он видел страх и отчаяние у меня в глазах.

Видимо свет падает на мое лицо так, что мужчине удается рассмотреть мой заклеенный специальным пластырем лоб. Когда я поднимаю взгляд, то вижу, как пристально рассматривает повреждение. Его тело напряжено, губы сжаты в тонкую линию.

Несколько секунд он ничего не говорит, после чего забирает у меня ключи от квартиры и, открыв дверь, кивком приказывает войти.

– Нам нужно поговорить. Заходи.