ГЛАВА 20. Дилан. Сейчас

После ужина я загружаю посудомоечную машину. Мама сидит здесь же за столом перед монитором ноутбука, нацепив на нос новые очки в стильной оправе, которые ей очень идут. Светлые волосы собраны в пучок на самой макушке при помощи остро заточенного карандаша. На ней одна из папиных футболок, которые она так любит надевать вместо домашней одежды. И это просто очаровательно. Наши предки до сих ведут себя, как молодожены, и не стесняются целовать друг друга в нашем присутствии. Хотя, на самом деле, это папа не стесняется. А мама вечно делает грозный вид, шипит на него и смущается, когда отец начинает ее лапать. Но я думаю, что так и должно быть, когда двое любят друг друга. И не важно, что им за сорок и у них четверо детей. Если у меня когда-нибудь будет семья, больше всего бы я хотела, чтобы она напоминала нашу.

— Все. Доби свободен, — я задаю программу на посудомойке.

Мама жалобно стонет, отрываясь от работы. Она пишет речь для дня Ветеранов, которую будет завтра произносить у мемориала Джуду Хендерсону – погибшему в Ираке лётчику, родившемуся и выросшему здесь в Хомере. А послезавтра – выборы, и мама который день как на иголках. Она толком не ест, не спит, и такими темпами от нее скоро останется только дорогой брючный костюм от Патрика Хельмана.

— Дилан, извини, что взвалила на тебя все обязанности по дому, — мамин голос звучит устало.

— Может, когда станешь мэром, мы наймем домработницу? — шучу я.

— Перебьешься, — усмехается мама. — Потерпи, милая. Ещё несколько месяцев, ты закончишь школу, уедешь в колледж и избавишься от моего произвола. Господи, с этой работой я совсем забыла! Ты уже отправила заявку в Атлантис, как собиралась?!

— Я туда не собиралась. Атлантис – это мечта Калеба, — напоминаю ей. — Мам, я хочу поступать в Кенай, где учились все Янги. Я туда написала. И еще в несколько местных колледжей. Кому-то же надо следить за тем, чтобы папа не умер голодной смертью.

— Как здорово, Дилан! А я так переживала, что ты уедешь на материк! — в ее тоне слышно облегчение. Она сводит брови на переносице и снимает очки. — Ты хорошо подумала? Не нужно делать этого ради меня или папы.

Или ради кого-то другого...

— Нет, все нормально. Я патриот, мам. Аляска – это мое место. Я так чувствую, — умолкаю, понимая, что прозвучала немного фальшиво.

Мама останавливает на моем лице задумчивый взгляд.

— А как же Калеб?

— А что Калеб?

— У вас все нормально?

Я отрицательно качаю головой. Не хочу ей врать.

— Вы расстались, — догадывается мама. Ее лицо приобретает выражение разочарования.

Ради бога.

Она же не надеялась, что я когда-нибудь выйду за него?

С тяжелым вздохом я киваю.

— Да.

— Могу узнать, в чем дело? — ее интонация становится осторожной.

— Лучше не надо, мам. Это... длинная история, — мне совсем не хочется продолжать этот разговор, потому что тогда точно придется соврать ей.

Ведь, если я скажу маме, что который год сохну по ее племяннику, нам и ночи не хватит, чтобы все обсудить. И это явно не то, что я хотела бы с ней обсуждать.

— Господи! — мама качает головой. — Ты рассталась с парнем, а я дальше своего носа ничего не вижу! Я просто катастрофа, а не мать! — стонет она, потирая ладонью лоб.

— Ты прекрасная мать, — парирую я.

— Карьеристка, — добавляет мама.

Усмехаясь, я машу головой.

— Нет. Просто женщина, которая умеет ставить цели и добиваться их. Ты всегда будешь для меня примером, мам. И, если я могу помочь тебе хоть в чем-то, даже пусть это обычный ужин или стирка, я с радостью.

— И я ценю это, Дилан. Правда, — благодарная улыбка освещает ее лицо. Но... что насчет тебя? — а в глазах отражается интерес. — Скажи, какие цели у тебя? Ты же хотела заниматься журналистикой?

— Верно. Я стремлюсь к этому.

— Как дела с вашей газетой?

— Сейчас работаю над статьей об экологии. Я слышала, что Эбернати собирается построить гостиничный комплекс на побережье.

Ну, на самом деле, это не так. Ничего я такого не пишу, но мысль написать обличающую статью про маминого оппонента кажется мне невероятно заманчивой.

— Ты подслушивала! — ахает мама. — Я же недавно говорила об этом с отцом в этой самой кухне!

Я хлопаю ресницами и пожимаю плечами.

— Просто у меня хороший слух. Это же не преступление?

— Не лезь в это, Дилан! — со всей серьезностью говорит она, поджимая губы.

— Но почему? Мне хочется говорить о том, о чем другие предпочитают молчать. Разве не этому ты меня сама учила?

— В идеале, да. Но не в реальном мире. У него все законно. Этот человек мастерски умеет обходить острые углы и манипулировать людьми.

— Тогда какого черта он торчит в нашем городишке? Пусть улепетывает в Конгресс или… в бродячий цирк, — я развожу руками.

Мама издает гортанный звук, намекая на то, что я несу полную чушь. Затем вытягивает из волос карандаш и распускает волосы, массируя голову.

— Я точно не выиграю, — с сомнением произносит она.

— Еще как выиграешь! Кто такой Эбернати? Какой-то вашингтонский хре… То есть, у него нет шансов, ведь ты тут столько лет живешь. И люди же не дураки и понимают, что для них лучше. А это точно не ходячий мешок с деньгами и сомнительной репутацией.

Она задумчиво меня разглядывает.

— Знаешь, Дилан. Я этого никому не говорила, но я каждый день задаю себе одни и те же вопросы. А справлюсь ли я со всем этим, если меня изберут? Смогу ли я как-то повлиять на ситуацию в городе? Будет ли от меня польза?

— Вот это и отличает тебя от типов вроде Эбернати, мама, — замечаю я. — Тому даже такое в голову не придет. И, я думаю, что сомневаться в себе – это нормально.

Ее губы растягиваются усталой ласковой улыбкой.

— И когда ты только успела стать такой взрослой, Дилан?

— Где-то в перерыве между твоими заседаниями и готовкой, — шучу я, затем тянусь к ней через стол и целую в щеку. — Мы в тебя верим, мам. И, я давно хотела сказать. — И улыбаюсь как Чеширский кот. — Голосуйте за Сару Янг! Она ужасно готовит, но из нее выйдет самый классный мэр! Не засиживайся допоздна! — кричу ей прежде, чем отправиться к себе.

Устроившись на кровати, я сажусь, откидываясь на мягкое изголовье, и по привычке тянусь к потемневшему от времени деревянному китовому хвостику, свисающему на черном шнурке с абажура настольной лампы.

Я потираю между пальцами китовый хвост. За то время, что подарок Тайлера провел в моих руках, дерево стало гладким, как речной камень. В жизни мне не встречались злые киты и злые люди. Поэтому трудно сказать, насколько хорошо этот хвост справился с задачей, возложенной на него юным Тайлером. Но в одном он преуспел, несомненно. Каждый день, глядя на него, я вспоминаю о десятилетнем мальчишке, который сделал для меня подарок. Думаю о парне, которого я полюбила. Мечтаю о мужчине, без которого не представляю своей жизни.

Как же хочется услышать его голос.

Стиснув телефон в ладони, я перекатываюсь на живот, встаю с кровати и подхожу к окну. Борясь с желанием набрать заветный номер, который намертво врезался в мою память, упираюсь лбом в холодное стекло. Солнце садится за деревьями, а ветер гоняет по подъездной аллее сухие листья.

Не звони ему, чертова дура.

Все так странно. Ещё совсем недавно я убеждала себя, что мне нужно избегать Тайлера. Но после дня рождения все попытки делать это окончательно пошли прахом. Надоело врать себе, надоело притворяться, надоело заставлять себя. Тайлер по-прежнему мне чертовски не безразличен. И это единственное, что я могу предъявить собственной гордости.

В последнюю нашу встречу в медицинском центре, он спросил разрешения позвонить мне. Но этого так и не случилось. Возможно, «когда-нибудь» ещё не наступило, или Тайлер передумал, или просто забыл. Я могу только гадать, что творится в голове у этого парня. Однажды он отвернулся от меня, и вместо того, чтобы перешагнуть через это и идти дальше, я продолжаю кружить на том же самом месте, и, как дура, каждый вечер жду его звонка.

Впрочем, очевидно, что теперь он избегает меня. Позавчера мы разминулись в больнице, где я навещала дядю.

Наш бедный Майкл!

С каждым разом он все меньше становится похож на себя прежнего, полного сил красивого мужчину. За последние полтора месяца дядя осунулся и в каждую нашу встречу выглядит все хуже, хотя продолжает шутить и бодриться, чтобы нас не расстраивать. Мой последний визит к нему начался с того, что в коридоре мимо меня на каталке провезли кого-то, накрытого белой простынью. Я со всех ног бросилась в дядину палату и снова могла вдохнуть только, когда увидела его на своем привычном месте. Майкл заметил, что я выгляжу так, словно увидела привидение. В общем-то, он совсем немного ошибся. Конечно, мне было жаль того беднягу. Но, на самом деле, я испугалась, что им мог оказаться дядя. До Майкла также дошли печальные слухи, и он сразу догадался, почему я так напугана. С вымученной улыбкой он заметил, что у него не та болезнь, от которой умирают внезапно, не предупредив родных и близких.

В тот день мы много, о чем говорили. О жизни, и смерти, и даже обо мне и Тайлере…