Глава 3

Суворин вернулся с конференции в отличном расположении духа.

— Мне предложили работу в столичном вузе, — заявил он с порога. — Поэтому я уволился из своего университета.

— Здорово, — оценила я. — Поздравляю.

— Спасибо. Я выторговал месяц, чтобы разобраться с недвижимостью, в том числе, продать дедушкин дом. Потом я уеду в столицу.

— А я?

— А ты поедешь со мной. Ну, или не поедешь. Там будет видно. Как, кстати, твои дела? Ты провела эту неделю одна. Все было нормально?

— Конечно, — кивнула я. — Пока я здесь, ничего плохого не случится.

Поговорив еще немного, мы разошлись. Суворин отправился разбирать вещи, а я — разогревать ему обед. Филипп ни о чем меня не просил, однако я видела, что дорога его утомила, и перекусить ему будет не лишним.

Явившись в кухню, Суворин без вопросов и возражений съел все, что я перед ним поставила.

— Скажи, Виринея, — задумчиво произнес он, — мой дед платил тебе зарплату?

— Нет.

— Почему?

— А зачем? — я пожала плечами. — Как-то раз Антон Егорович дал мне несколько крупных купюр, и с тех пор я могу создавать себе столько денег, сколько захочу.

— Да, это удобно, — усмехнулся Филипп. — У себя на родине ты, наверное, купалась в роскоши.

— Вовсе нет. Моя семья была обеспеченной, но далеко не самой богатой. Видишь ли, в Нави нет бумажных банкнот, которые можно размножать до бесконечности. Там пользуются монетами из заговоренного серебра. На них не действуют чары, поэтому нажить состояние не так-то просто.

Взгляд Суворина стал заинтересованным.

— А что еще есть в Нави? Ты говорила, она отличается от нашего мира.

— Да, и очень существенно. Зато люди похожи — и внешне, и в плане моральных качеств. Главное отличие ты знаешь — это магия. В Нави каждый третий житель — колдун.

— Волшебники находятся у вас на особом положении?

— Смотря какие. Те, кто смогли сделать карьеру в армии или относятся к древним аристократическим родам, — да. Это элита. Обрати внимание, уникальными их делает не богатство, а магическая мощь. У этих людей она такова, что к их мнению лучше прислушиваться. Остальные колдуют на бытовом уровне и живут так же, как обычные люди. Вообще, магия сильно влияет на жизнь наших государств. То, что у вас есть благодаря технологиям, мы имеем благодаря волшебству.

— Например?

— Да все, что угодно. Вы используете для связи почту и мобильные телефоны, а мы — зеркальные переговорники и магических вестников. Вы готовите еду на газу или электричестве, а мы — на огне, в который добавлены колдовские искры. Благодаря им огонь греет, но не обжигает, может потухнуть, когда он не нужен, и вспыхнуть, когда снова понадобится. Вас возят автомобили, самолеты и поезда, а мы перемещаемся на самоходных каретах, лошадях или при помощи магических порталов. Вы живете в многоэтажных человейниках, а мы предпочитаем отдельные дома. Или усадьбы, если нужно разместить большую семью. Впрочем, пространство — величина относительная. При помощи магии его можно расширить или ужать до нужного размера.

— Ты что-то говорила про государства. В Нави их много?

— О да. И они очень разные — большие и маленькие, сильные и слабые. В вашем мире существует множество форм власти, а в нашем только одна — монархическая. Во главе любой страны стоит царь и группа приближенных к нему колдунов.

— И что, народ это устраивает?

— Обычно устраивает. Хотя бывает по-всякому. Время от времени то здесь, то там вспыхивают восстания, и одна династия сменяет другую. Но в целом все остается по-прежнему. Иногда восстания бывают подавлены, и в жизни страны не меняется ничего. Тридцать лет назад я наблюдала такой неудачный мятеж воочию.

Филипп понятливо кивнул, но развивать эту тему не стал.

— А что с образованием? У вас есть школы?

— Конечно. И школы, и университеты. Мы называем их исколы и эгремы.

— Для чародеев, надо полагать, есть особые учебные заведения.

— Есть, но это скорее закрытые интернаты. В них живут и учатся сироты, остальных обучают на дому.

— Почему?

Я бросила на него удивленный взгляд.

— Потому что это опасно — держать на закрытой территории ватагу необученных магов. Причем, опасно для них же самих. Представь себе обычную земную школу. Представил? А теперь вообрази, что дети, которые балуются и толкают друг друга на переменах, имеют возможность высекать из пальцев огонь, двигать взглядом предметы, становиться невидимыми или взрывать взмахом ресниц оконные стекла. Энергия бьет из них фонтаном, при этом силу свою они контролировать еще не умеют.

— Ужас, — Суворин покачал головой. — Не дай бог...

— Именно. Навести в таком коллективе порядок очень тяжело, поэтому для маленьких чародеев государство держит специальных педагогов, которые занимаются с ними индивидуально. Обычным детям в этом смысле приходится гораздо проще, их система образования похожа на земную. Впрочем, в Нави есть эгремы и для колдунов. Правда, в основном это заведения военного толка. Курсанты учатся там всего два года, и чтобы туда попасть, нужно сдать несколько серьезных экзаменов. Мой брат учился в одном из них, но окончить его не успел.

Филипп задумчиво почесал подбородок.

— Слушай, Виринея, а говорящие животные у вас есть? На Земле полно сказок, в которых какой-нибудь умный волк или медведь помогает главному герою полезным советом. Уж не из Нави ли растут ноги у этих историй?

— Из Нави, — кивнула я. — Если зверь несет в себе магическую искру, он может обладать людским интеллектом. А значит, способен и говорить, и даже помогать по хозяйству. В тереме моего отца много лет жил филин Антип. Заведовал семейной библиотекой. Очень умная была птица.

— Что же с ним случилось?

— Умер, — я развела руками. — От старости. Ни в одном из миров, к сожалению, еще не вывели бессмертных созданий.

Суворин хитро улыбнулся.

— Может, в Нави существуют и джинны?

— Как же, есть там такие твари. Мы называем их демонами пустыни. Мерзкие существа. Магически мощные, но хитрые, злобные, подлые. С такими свяжешься, костей не соберешь.

— В наших сказках они исполняют желания людей, которые освободили их из бутылки или из кувшина.

— Я в курсе, — фыркнула я. — Поверь, это полная ерунда. Человек, выпустивший пустынного демона, будет им тут же убит. Этих тварей можно упрятать в какой-либо предмет, но нельзя ни привязать, ни подчинить. Джинны слишком горды, сильны и спесивы, чтобы служить тому, который слабее, чем они.

— Зато ты служишь, — негромко сказал Суворин.

— Я не джинн, — с невольным вздохом согласилась я. — Потому и служу.

Повисла неловкая тишина.

— Скажи, — произнес, наконец, Филипп, — когда закончится срок твоей ссылки, что ты будешь делать? Отправишься домой?

Несколько секунд я молчала.

Если бы Суворин разговаривал с моим братом, тот ответил бы утвердительно, не сомневаясь ни секунды. Ярополк любит повторять, что очень скучает по Нави, и страстно желает в нее вернуться.

Раньше я тоже этого хотела, а теперь ни в чем не уверена. На родине нас никто не ждет. Уж с добрыми намерениями точно. Родительский дом давным-давно сгорел, родичи от нас отвернулись. О друзьях и говорить нечего. Возникает закономерный вопрос: стоит ли уходить из этого теплого уютного мира? Или лучше попробовать построить свою жизнь здесь?

— Виринея?

Я подняла на Суворина глаза и честно ответила:

— Я не знаю, — а потом махнула рукой и улыбнулась со всей беззаботностью, на которую была способна. — Ладно, хватит про меня. Как прошла твоя конференция?

***

В сером сумрачном небе висели тяжелые тучи. Над широкой земляной площадкой уныло крутил пыль прохладный ветер. Пыль поднималась в воздух витой воронкой и осыпалась обратно, ударившись о мягкие мужские сапоги.

Их обладатель был высоким, широкоплечим и мощным, как медведь. Черный шнурок собрал его русые волосы в тугой небрежный пучок, а на лице вместо бороды красовались длинные густые усы. На мужчине были надеты синие суконные штаны и красная рубаха, расшитая серебряными нитями. В углу у высокого забора лежал небрежно сброшенный кафтан. В руках здоровяк держал огромную дубину.

— Ну что, красна девица, — поигрывая ею, широко улыбнулся он, — покажешь старику, на что ты способна?

Стариком мужчина не выглядел. Скорее, он был ровесником моего отца.

Я усмехнулась, и в моих руках появились алые огненные кнуты, гудящие от создавшей их магии. Мужчина хитро мне подмигнул, после чего сделал выпад вперед.

Щелчок кнута — и его оружие развалилось на части. Здоровяк при этом остался цел — он ловко уклонился от плети и с грацией, удивительной для такого тяжелого человека, отскочил в сторону.

Я снова взмахнула кнутами, и он снова от них ушел. Следующие две минуты мы играли в догонялки — я пыталась достать мужчину плетьми, а тот уворачивался от них, как ярмарочный плясун.

Впрочем, эта забава быстро ему надоела. Он сделал новый выпад и молниеносно схватил одну из плетей. Судя по всему, здоровяк намеривался отобрать кнут и отходить меня моим же оружием.

Это была ошибка. Как только плеть оказалась в его кулаке, кожу мужчины обожгло огнем. Он громко охнул и отбросил ее от себя, как ядовитую змею, но она тут же вернулась, и в мгновение ока примотала его руки к телу.

Щелчок второго кнута, и здоровяк повалился на землю, опутанный плетьми от шеи до щиколоток.

— Ну что, дядька Усыня, — сказала я, глядя на него сверху вниз, — как тебе мое искусство?

— Вот это да! — восхищенно выдохнул тот. — Ворон! Где ты там? Иди сюда!

Рядом с нами появился отец. Высокий, смуглый, с черными волосами и длинным крючковатым носом он и правда походил на любимую свою личину — ту, что соответствовала его имени.

— Ты видел, что она со мной сделала? — восхищенно продолжал Усыня. — Со мной, природным богатырем! Еще ни одному колдуну не удавалось спеленать меня, как младенца, а уж повалить наземь тем более!

— Да, дочка у меня способная, — с гордостью согласился отец.

Я улыбнулась, и огненные плети тут же исчезли.

— Вот это силища! — богатырь поднялся на ноги и отряхнул от пыли свою нарядную рубаху. — Отчего же ты не отдал ее в эгрему вместе с Ярополком? Уж она бы там всем хвосты накрутила!

— Вире в эгреме делать нечего, — отец ласково обнял меня за плечи, однако голос его прозвучал жестко. — Мы ее магическим уровнем не хвастаем, Усыня. Не скрываем, но и не болтаем о нем на каждом углу. И ты не болтай. Договорились?

— Ясное дело, Ворон. Я не дурак, все понимаю. Ее силушка нам еще пригодится... А что, друг мой любезный, не отдашь ли ты Виринею Вороновну за сынка моего Милослава Усынича? Он богатырь видный, лет через десять-пятнадцать и меня, и тебя на лопатки уложит. Рожа у него ладная, умом и деньгами тоже не обделен. Чем не муж для твоей красавицы?

Отец поймал мой растерянный взгляд и еще крепче прижал к себе.

— Породниться нам было б не худо, — согласился он. — Что скажешь, Виринея? Хорошую штуку придумал дядька Усыня?

Я неловко улыбнулась.

Неожиданно с неба на мою щеку упала первая капля дождя.

Я вздрогнула. И проснулась.

За окном было темно. Судя по ощущениям, время приближалось к шести часам утра, а значит, я могла еще понежиться в постели.

Спать уже не хотелось, и теперь я просто лежала, разглядывая темный потолок.

В последнее время прошлое стало меня беспокоить слишком часто. Воспоминания встают в моей памяти в любое время дня и ночи. Когда же они приходят во сне, я будто переживаю их заново.

Шуточный поединок с лучшим другом отца, который приснился мне сегодня, был так давно, что я благополучно о нем забыла. Да и что толку о нем вспоминать? Потешных сражений в моей прежней жизни случалось немало, а многих противников давно нет в живых. Дядька Усыня погиб во время штурма царского дворца, отцу отрубили голову спустя две недели...

Зато Милослав Усынич, я думаю, жив и здоров. Наши родители всерьез планировали нас поженить, и то, что этого не случилось, я считаю божественным провидением.

Милослав никогда мне не нравился. Женихом он считался завидным: природа не обделила его ни внешностью, ни умом, ни веселостью нрава. При этом в нем ощущалась неясная внутренняя гнильца. Усынич был себе на уме, и это всегда напрягало. При каждой встрече меня не покидало чувство, будто он думает вовсе не то, о чем говорит, а его цепкий неприятный взгляд ищет у собеседника слабые места, по которым можно нанести удар.

Брат и отец относились к Милославу, как к родственнику, и мое нежелание идти с ним под венец сильно их удивляло. Впрочем, вскоре выяснилось, что моя неприязнь была обоснованной.

Милослав оказался тем самым человеком, из-за которого наши отцы сложили головы. Узнав о подготовке государственного переворота, он сообщил о нем царским министрам. Усыня доверял сыну безоговорочно, поэтому посвятил его во все подробности. Не мудрено, что во время мятежа, восставших ждал неприятный сюрприз...

Ярополк до сих пор злобно плюется, когда речь заходит о Милославе. Хотя надо быть справедливой: именно благодаря Усыничу мы с братом остались в живых. Если бы он вовремя не замолвил за нас словечко, мы бы лежали в одной могиле с отцом.

Вчера я снова вызвала Яра на разговор — хотела поделиться сомнениями по поводу возвращения в Навь. Брат, как и предполагалось, мои мысли не поддержал.

— Земля тебя избаловала, — хмуро заявил он мне. — Ты стала слишком мягкой, Виринея. Слишком домашней и ленивой. Неужели ты так привыкла к кастрюлям и половым тряпкам, что забыла, кем являешься на самом деле? Неужели тебе не хочется отомстить за смерть отца? Вообрази, как будет любо, когда мы явимся в Навь и вырвем Усыничу его поганое сердце!

— До Усынича нам не добраться, — возразила я. — Когда нас отправляли в изгнание, его назначили на должность старшего царедворца. Представляешь, какую за эти годы он сделал карьеру?

— Представляю, — кивнул Ярополк. — Он теперь первый министр царя Епифана. Доверенное лицо, самый близкий и надежный человек.

— Откуда ты это знаешь?

Брат улыбнулся.

— Ты думала, я щи лаптем хлебаю, сестрица? У меня в стольном граде еще остались друзья. Я держу с ними связь с первого дня своего изгнания. Они ребята простые, однако ж добрые и приветливые. Все вести мне пересказывают: где, что, почем... Когда мы вернемся в Навь, они обеспечат нам пищу и кров. По крайней мере, на первое время, пока мы не встанем на ноги.

— Ты им доверяешь, этим своим друзьям?

— С ума сошла? — удивился Ярополк. — Я же политический преступник! Как я могу кому-то доверять? Я просто временами напоминаю им о себе и спрашиваю, что происходит в стольном граде. О моих планах они не знают, и не узнают никогда. Межмирные разговоры нельзя ни подслушать, ни отследить, но я все равно не собираюсь каким-либо образом подставлять этих добрых людей.

— Когда мы вернемся в Навь, за нами организуют слежку. Мы — неблагонадежные, Яр, и останемся такими до конца жизни. Как ты собираешься в таких условиях подбираться к первому министру?

— Он сам нас найдет, Вира. Вернее, тебя. А уж я буду тут как тут.

Брат хитро мне подмигнул.

А перед моими глазами, как наяву, встала очередная картина.

...Тюремная камера похожа на каменный мешок. Где-то высоко слабо светится магический огонек.

Я сижу на жестком соломенном тюфяке и ёжусь от сквозняка, который гуляет по углам. На моих руках широкие браслеты — ограничители магии. При аресте я не оказала сопротивления, поэтому меня не били и в целом обращались вполне сносно. Однако браслеты все же надели — на всякий случай. Теперь я жду, когда меня поведут на допрос.

Негромко щелкает замок. Открывается дверь, и порог камеры переступает широкоплечий мужчина в высоких сапогах и синем кафтане с золотым позументом. Его светлые волосы стянуты на затылке в узел, лицо украшает аккуратная борода. Серые глаза холодны и серьезны, а их взгляд столь пронзителен, что, кажется, будто он вот-вот проникнет в мою голову.

Это не стражник. Это Милослав — мой бывший жених.

Почти минуту мы молча смотрим друг на друга. Эта тишина раздражает, от нее першит в горле, и начинают чесаться уши. Я не выдерживаю первая.

— Ну? Что-нибудь скажешь, или посмотришь и уйдешь?

На губах Усынича мелькает быстрая улыбка.

— Не поверишь, Вира. Я приготовил для тебя целую речь, а теперь растерял все слова.

— Ты прав, я этому не поверю. Чем обязана столь высокому визиту, Милослав?

Он оглядывает камеру, явно соображая, на что здесь можно присесть. В камере нет ничего, кроме соломенного тюфяка, но на нем уже сижу я. Поэтому он опускается на корточки и смотрит на меня снизу вверх.

— Тебя сейчас поведут на допрос.

— Я знаю. Мне об этом сказали.

— Я пришел, чтобы попросить тебя быть благоразумной. Отвечай без утайки на все вопросы, ни в коем случае не дерзи и ничего не скрывай. Ты не участвовала в мятеже, а значит, ни в чем не виновата. Твой побег из отцовского терема можно объяснить обычным испугом. Когда в дом врываются царские солдаты, кто угодно может испугаться, поэтому...

— Милослав!!!

Мой крик в маленькой камере звучит, как удар колокола. Я вскакиваю на ноги, Усынич поднимается следом за мной. Теперь он глядит на меня сверху вниз, но меня это не тревожит.

— Твое лицемерие поразительно, — я шиплю на него, как змея. — Мерзкий предатель! Из-за тебя погибли наши отцы! Из-за тебя мой брат отправлен в другую реальность, а меня силой приволокли в это подземелье и теперь будут судить! Как смеешь ты заявляться сюда, да еще давать какие-то дурацкие советы!

Я хочу оттолкнуть его от себя, но Милослав перехватывает мои запястья и стискивает их пальцами, будто клещами.

— Ты ничего не понимаешь! — шипит он в ответ. — Это восстание провалилось бы в любом случае! Только жертв было бы в три, а то и в четыре раза больше! Царь Епифан слишком силен, он спалил бы всех восставших заживо! Наши отцы этого не понимали, поэтому они мертвы. Зато две трети их воинов целы и невредимы. Вам с Ярополком тоже грозила смертная казнь, но я уговорил государя заменить ее изгнанием. Твой брат вел себя слишком спесиво, поэтому его отправили в Даливею, в восьмое измерение. Тебя решено отправить в шестое, на Землю. Этот мир похож на Навь больше прочих, тебе там будет хорошо.

— Да неужто? — я вырываюсь из его рук и делаю шаг назад. — С чего бы это мне такая честь?

— С того, что ты по-прежнему остаешься моей невестой.

Мои брови взлетают вверх.

— Ты безумен, — я качаю головой. — Милослав, неужели ты думаешь, что после всего, что ты натворил, я пойду с тобой под венец? Я и раньше этого не желала, а уж теперь и подавно.

Губы Усынича снова растягиваются в улыбке.

— Не торопись отказываться, Виринея. Посмотри-ка лучше, что у меня есть.

Он запускает руку за ворот кафтана, и вытаскивает серебряную цепочку с овальной подвеской, черной, как смола. Я подхожу ближе, и камень, прикрепленный к подвеске, вспыхивает алым светом.

У меня перехватывает дыхание. Я видела это украшение тысячу раз — его, не снимая, носил мой отец.

— Это подарок царя Епифана, — говорит Милослав, серьезно глядя мне в глаза. — Семейная реликвия Ворона Вороновича. Есть легенда, будто этот артефакт способен в несколько раз увеличить магическую мощь самого сильного чародея его семьи. Самому Ворону она не очень-то помогла. Хотя раньше помогала. Покойный батюшка любил рассказывать мне про битву с горными троллями, которые лет сорок назад пытались оттяпать кусок наших восточных земель. Твой родитель, Виринея, раскидал их тогда, как тряпичных кукол. Он и так-то был могущественным колдуном, но тогда превзошел сам себя. Отец был уверен, что волшебная подвеска втрое увеличила его силу. Но отчего же она не сработала во время штурма царских палат? А оттого, что Ворон Воронович в вашей семье самым сильным уже не являлся. Я показывал эту подвеску твоему брату, Вира, и она никак себя не проявила. Зато тебе обрадовалась, как родной. Посмотри, как красиво сияет! Какой можно сделать из этого вывод?

Из моей груди вырывает глубокий вздох.

— Чего ты от меня хочешь?

— Я знаю, что из всех Вороновичей ты самая сильная. Твой отец это тоже понимал, поэтому готовил тебя для особенной роли. Ты должна была выступить против драконов, так? Тех, что родичи Епифана прислали бы ему на подмогу, когда Ворон и Усыня захватят столицу. Ты бы надела подвеску и уничтожила их еще на подлете, а твой брат с отрядом друзей добил бы ратников, которые скакали вслед за ними. Видишь, мне все известно. Что ж... Ворону следовало оставить тебе артефакт, но он взял его с собой — на удачу. Отец был уверен в победе, и решил: не случится ничего страшного, если он передаст тебе подвеску после штурма. Старый колдун все не мог осознать, что артефакт ему больше не служит. Если бы он не поддался своим дурацким фантазиям, дело сложилось бы иначе. Можешь считать меня подонком, но наших отцов мне не жаль. Они состарились, стали глупыми и недальновидными. Мы — совсем другое дело.

— Мы? — с моих губ срывается смешок. — Или ты?

— Я, — соглашается Милослав. — С тобой приятно вести беседу, Виринея. Ты все понимаешь правильно.

— Если тебе известно так много, почему ты уверен, что царь Епифан отправит меня на Землю? Гораздо логичнее отрубить мне голову, а подвеску разломать на куски.

— Епифану я ничего не сказал, — Усынич делает ко мне шаг, и я заставляю себя оставаться на месте. — Он думает, будто вы с братом не имели к мятежу никакого отношения. Особенно ты Виринея. Если царь узнает, что на самом деле это не так, сразу лишит жизни и тебя, и Ярополка. Как по мне, это страшное расточительство. Род Вороновичей — одна из сильнейших семей Нави. Будет очень жаль, если его уничтожат. Твой брат вернется из ссылки через тридцать три года, а ты можешь вовсе в нее не отправляться. Вот для чего я пришел, Виринея. Я могу выторговать для тебя помилование.

— Даже так? — удивилась я. — И что я буду должна тебе взамен?

— Ты сделаешь то, о чем год назад договорились наши родители — выйдешь за меня замуж. Вместе со мной сюда пришел жрец, он ждет нас за дверью. Если ты согласна, мы можем его позвать, и он прямо сейчас нас поженит. После этого тебя отведут на допрос. Он будет первым и последним. Я расскажу царю о нашем тайном венчании, и он тебя освободит — как супругу самого верного и надежного своего слуги. Что скажешь, Виринея?

Из моей груди вырывается вздох.

— Зачем тебе моя сила, Милослав? Да еще увеличенная семейным артефактом? Не хмурь брови, тебе меня не обмануть. Мы с тобой друг друга никогда не любили и никогда уже не полюбим, поэтому лгать мне о чувствах — дело пустое. Ты, что же, намерен все-таки сбросить Епифана с престола? И сесть на его место сам?

— Ох и крамольные же у тебя мысли, дорогая невеста! — Усынич усмехается, но взгляд его холоден, как лед. — Мы обсудим их после, сейчас речь идет о другом. Я все еще жду от тебя ответа, Виринея.

— Мой ответ — нет. Руби мне голову, отправляй в ссылку, а только замуж я за тебя не пойду. Лучше умереть здесь и сейчас, чем годами смотреть на твою мерзкую рожу и терпеть твою подлую двуличную натуру.

— Ясно, — Милослав вздыхает. — Что ж. У тебя есть время подумать. Завтра я приду к тебе снова, и ты скажешь мне свой окончательный положительный ответ...

— Вира?

Я тряхнула головой, прогоняя воспоминание, посмотрела на брата.

— Милослав уверен, что мы вернемся, Яр. Давай его удивим? Давай останемся на Земле и будем просто жить в свое удовольствие? В этом мире есть куча замечательных уголков. Например, тропические острова, горы или густые леса. Мы можем выбрать себе место по вкусу и провести в нем столько времени, сколько захотим. Мы не обязаны возвращаться в Навь, мы вообще никому ничем не обязаны. Пусть Милослав прислуживает Епифану и ждет, что мы явимся к нему мстить. Жизнь в ожидании расправы — тоже не сахар. В этом смысле мы уже порядочно ему отомстили.

Ярополк покачал головой.

— Знаешь, Вира, я не смогу спокойно жить, зная, что убийца моего родителя дышит воздухом, греется на солнышке, пьет брагу и пляшет на пирах, в то время как Ворон Воронович гниет в земле, а его дети прислуживают на чужбине ничтожным людишкам. Если ты хочешь остаться на Земле, оставайся. А я вернусь в Навь и отомщу. Чего бы мне это не стоило.

***

Продажей дома Суворин озаботился всерьез. На следующее утро после возвращения из столицы он отправился в риелторскую контору и попросил помощи у специалистов. Специалисты заверили, что найти покупателя будет легко: дом располагался в хорошем районе с кучей магазинов, поликлиникой, школой и детсадами, был красивым и сравнительно небольшим (его площадь составляла сто сорок квадратных метров). Чтобы ускорить процесс, Филипп не стал завышать цену и согласился установить ее чуть ниже средней по рынку.

После этого покупатели действительно пошли к нам чередой.

На моей памяти это был третий случай продажи недвижимости. Я дважды наблюдала, как Антон Егорович продавал свои квартиры — сначала старую двушку, в которой он жил до знакомства со мной, потом просторную трешку в новостройке — перед переездом в частный дом. Эти сделки совершились быстро и без моего участия.

То, что происходило теперь, Антон Егорович назвал бы цирком с конями.

Так, на следующий день после посещения риэлторов к Суворину явилась молодая семейная пара — симпатичные парень и девушка, которые, по их же словам, поженились около полугода назад. Они долго восхищались планировкой дома, его ремонтом и расположением, а потом признались, что покупать его не будут, так как денег у них нет, и не предвидится. А дом они пришли посмотреть просто так, ради интереса.

Затем к нам явилось прекрасное трио: молодой мужчина и его родители, мрачная серьезная мать и веселый отец, явно принявший перед осмотром коттеджа на грудь. Они ощупали в комнатах каждый уголок, внимательно изучили кафель в ванной и в туалетах и даже поднялись на чердак. Далее выяснилось, что купить дом они тоже не могут, так как имеют лишь половину означенной суммы. Брать ипотеку эти люди не хотели, поэтому предложили Суворину забрать в счет оставшихся денег их старый автомобиль.

Двое следующих покупателей просили Филиппа сделать скидку, да такую, что у хозяина от удивления глаза полезли на лоб. Один некрасиво давил на жалость, рассказывая о своей многодетной семье, которая едва помещалась в старой трехкомнатной квартире. А второй раскритиковал цвет обоев, расположение электрических розеток и каждую дощечку ламината, затем обозвал дом халупой, а Суворина — барыгой, после чего потребовал немедленно снизить стоимость едва ли не в два раза.

— Зачем Антон Егорович купил этот дурацкий коттедж? — раздраженно вопрошал у меня Суворин, когда последний гость отправился восвояси. — Он ведь жил один! Ему что, было тесно в городской квартире?

— Нет, в квартире ему жилось нормально, — ответила я. — Но, во-первых, собственный дом был его давней мечтой, а во-вторых, его очень хотела Надежда Павловна.

— Кто? — удивился Филипп. — Какая еще Надежда Павловна?

— О! — я широко улыбнулась. — Это была потрясающая женщина. Неужели ты о ней не слышал?

— Не знаю. Может, и слышал, но не помню.

— Она была коллегой Антона Егоровича. Работала в отделе кадров на том же заводе, и в какой-то момент обратила на него внимание.

— Погоди. Дед был обычным слесарем. Как же он сумел очаровать кадровичку?

— Когда начался их роман, хозяин уже стал главным инженером. Мужчиной он был видным, да к тому же, вдовым. Чем не жених?

— Согласен... Кстати. В своем письме дед упоминал, что инженером его сделала ты. Как ты это провернула?

Я пожала плечами.

— Так же, как отправила тебя на конференцию. По правде сказать, Антона Егоровича его работа вполне устраивала. Он являлся простым человеком, звезд с неба не хватал, и строить блестящую карьеру вовсе не собирался. Однако с моим появлением его жизнь резко улучшилась, и требовалось как-то объяснить, откуда у него взялись деньги на новые часы, квартиры и машины. Сначала он всем рассказывал, будто получил наследство, а потом решил: надо занять высокую должность, тогда лишних вопросов ни у кого не возникнет.

— Неужели дед получил какое-то дополнительное образование? — удивился Суворин.

— Нет, что ты. Он взял меня с собой на завод, я укрылась пологом невидимости и нашептала начальнику его участка, что Антона Егоровича надо сделать бригадиром. Спустя полгода его таким же образом назначили мастером, а еще через год удачно ушел на пенсию главный инженер.

— Слушай, — Филипп нахмурился, — как же дед работал на такой серьезной должности? Он ведь ничего не смыслил в инженерных делах!

— Конечно, не смыслил, — согласилась я. — Ну и что? Знаешь, сколько на заводе было таких не смыслящих? За Антона Егоровича работали другие люди, а он только подписывал документы. Ну, и согласовывал выплату премий. В целом все было нормально.

— Ясно, — Суворин коротко вздохнул. — Так что там с Надеждой Павловной? Надо полагать, это была юная прелестница, которая решила выгодно выйти замуж?

— Не совсем. Надежда была моложе Антона Егоровича всего на два года. Да и прелестницей ее можно было назвать с большой натяжкой. Впрочем, это мое мнение, твоему деду она нравилась. Он любил женщин в теле, с высокими прическами и ярким макияжем... А по поводу замужества — да, она его очень хотела. Надежда Павловна находилась в разводе, да к тому же имела двух взрослых сыновей. С помощью Антона Егоровича она надеялась обеспечить их будущее.

— И что же, ей это удалось?

— Вполне. Наденька оказалась верткой, как ящерица, и мигом нашла к твоему деду подход. Как она восхищалась его талантами, как заливисто смеялась над его шутками! Антон Егорович был очарован. Говорил, что никогда не встречал такой умной ласковой бабы. Никто глазом моргнуть не успел, как она переехала в его квартиру.

— Тебе снова пришлось становиться невидимой?

— Нет, я жила открыто. Антон Егорович сказал Наденьке, что я его дальняя родственница, и помогаю ему по хозяйству. Она о его семье ничего не знала, поэтому во все поверила.

— И как Надежда к тебе отнеслась?

— Сначала нормально. Я не лезла в их отношения, да к тому же тянула на себе домашнюю работу. Но потом мое присутствие стало ее напрягать. Она принялась уговаривать твоего деда куда-нибудь меня отослать. Говорила, что я девушка взрослая, а значит, мне нужно найти нормальную работу и жить отдельно. Предлагала снять для меня какой-нибудь угол или даже купить крошечную квартирку-студию. Антон Егорович, как ты понимаешь, не согласился. Тогда Надежда Павловна поставила вопрос ребром: или она, или я.

— И дед выбрал тебя.

Я улыбнулась.

— Да, Наденьке пришлось уйти. Но, поверь, в накладе она не осталась. Денег Антон Егорович для нее не жалел, и за восемь лет, что они прожили вместе, эта женщина получила все, что хотела, и даже немного больше.

— Например?

— Например, золото. Надежда Павловна любила украшения, и он приобрел ей столько сережек, колец и браслетов, что хватило бы на ювелирный магазин. Также она каждый месяц получала круглую сумму на обновки и дважды в год летала отдыхать за границу. Ее сыновьям Антон Егорович купил по квартире. Причем, младшему еще и оплатил свадьбу, а старшему помог погасить кредит за машину.

— Неплохо...

— Не то слово. Я едва успевала размножать для них деньги. Потом Наденька посчитала, что квартира, в которой мы жили, стала тесновата. Ее сыновья часто приходили к нам в гости, да не одни, а вместе с женами и детьми. Поэтому было решено купить дом. Надежда Павловна лично общалась с риелторами и самостоятельно выбрала этот коттедж. Правда, пожить в нем ей не удалось. Сразу после его покупки они с Антоном Егоровичем крупно поссорились, и он выставил ее за порог вместе с вещами. До ЗАГСа за восемь лет они так и не дошли, поэтому она ни на что не претендовала и уехала без всяких вопросов.

Думаю, Надежда Павловна была этому даже рада. У Антона Егоровича характер и так-то был непростой, а с возрастом он становился все хуже и хуже. Старик постоянно ко всему придирался, обзывал сожительницу безмозглой курицей, а когда вышел на пенсию, начал частенько прикладываться к бутылке.

Надежда Павловна меня не любила, однако, вынося из квартиры чемоданы с вещами, искренне посоветовала «послать этого старого хрыча к чертовой матери», и все-таки съехать из его «гадкого логова».

Мне Надежда Павловна тоже не нравилась. Рыхлая, неуклюжая, с громким визгливым голосом и маленькими хитрыми глазками, щедро подведенными черным карандашом, эта женщина была насквозь фальшивая, как дифирамбы, что она пела моему хозяину. Из всех людей, с которыми я познакомилась на Земле, Наденька оказалась самой ненасытной. Она постоянно фонтанировала идеями, на что можно потратить деньги Антона Егоровича, и с каждым разом ей требовалось все больше и больше. Если бы я не штамповала хозяину наличность, эта дама за считанные месяцы ободрала бы его как липку.

При этом транжирой Надежда Павловна вовсе не была. Все миллионы, что она выкачала из своего сожителя, оказались направлены в дело. Благодаря им она не только обеспечила жильем сыновей, но и закрыла кредиты родственникам, вылечила зубы племяннице и сколотила себе хорошие накопления.

Антон Егорович обо всем знал, но смотрел на это сквозь пальцы. С Наденькой ему было хорошо, поэтому он давал ей столько тысяч и миллионов, сколько она просила. Благодаря Антону Егоровичу эта ушлая дама обеспечила бы будущее не только детям, но и внукам, если бы не покусилась на источник его благосостояния — на меня.

Когда она уехала, хозяин долго бранился и рассказывал мне, какой, по сути, мерзкой бабенкой она является. Я в ответ печально кивала и очень жалела, что не могу последовать совету его бывшей сожительницы.

Дом, купленный стараниями Надежды Павловны, несколько лет стоял пустым. Антону Егоровичу он казался слишком большим — нам двоим столько места было не нужно. В какой-то момент хозяин решил от него избавиться, но потом заболел — возраст и чрезмерное употребление алкоголя серьезно ударили по его печени. Полежав в больницах, и подлечившись в санаториях, он все-таки постановил переехать. В итоге квартира была продана, а мы перебрались в коттедж, который теперь портит нервы Филиппу Суворину.

— Если ты не сумеешь продать дом за месяц, его можно полностью поручить риелтору, — сказала я. — А можно не продавать, а, скажем, сдать кому-нибудь в аренду.

Филипп качнул головой.

— Не пойдет. Я не уверен, что смогу найти добросовестных квартирантов. Будет очень жаль, если они превратят эти комнаты в помойку.

— Тогда просто оставь дом за собой, пусть стоит пустым. Соседи могут за ним присмотреть. Уверена, если их попросить, они не откажут.

— Боюсь, содержать дом, в котором никто не живет, будет для меня слишком дорого.

— Разве деньги для тебя теперь проблема?

Суворин посмотрел на меня долгим нечитаемым взглядом, потом криво усмехнулся, и ничего не сказал.