Глава 25

Я всегда полагала, что после счастливого признания в любви жизнь должна хотя бы ненадолго сделаться простой. В моём прежнем мире романы обычно заканчивались на поцелуе, оставляя читателям приятную возможность вообразить, будто герои никогда больше не спорят из-за завтрака, забытых писем и непрошеных советов родственников. Однако на следующее утро после нашего разговора в саду Седрик попытался распорядиться, чтобы я не выходила из дома без сопровождения, и я поняла, что настоящая семейная жизнь только начинается.

- Мы ведь договорились, - сказала я, остановившись возле его кресла.

- О чём именно? За последние месяцы мы заключили столько соглашений, что я подумываю поручить Беккету вести отдельную книгу.

- О том, что вы не станете принимать решения за меня.

- Я не принимал решения за вас. Я лишь попросил управляющего выделить экипаж.

- И двух сопровождающих.

- После всего, что произошло, это кажется разумным.

- Разумным было бы сначала спросить, куда я собираюсь.

Седрик отложил газету.

- И куда же?

- В библиотеку. Я обещала Молли помочь разобрать последние коробки.

Он несколько секунд смотрел на меня, затем рассмеялся.

- Признаю поражение.

- Запишите дату, милорд. Такие события редки.

Мы оба улыбнулись. Мне нравилось, что теперь его смех не был короткой уступкой, после которой неизбежно следовал новый приказ. Он действительно учился слушать, а я - не воспринимать каждую заботу как попытку ограничить свободу.

В библиотеке Молли приготовила для меня аккуратный каталог. Она работала с такой тщательностью, что я уже не представляла, как прежде обходилась без её помощи. Дженни принесла чай, лично проследив за заваркой, и поставила поднос на стол.

- Миледи, миссис Хоскинс просила узнать, желаете ли вы изменить порядок подачи к обеду, - сказала она.

- Только если она сама этого хочет. Я больше не собираюсь спорить с женщиной, которая сумела организовать охрану чайника лучше, чем некоторые государства охраняют границы.

Дженни засмеялась.

Молли осторожно положила передо мной последнюю коробку с письмами прежней Аннабелль. Мы уже передали Беккету всё, что имело отношение к делу, и теперь оставалось решить, что сохранить для семейного архива. Я не хотела уничтожать её записи. В них была жизнь женщины, которую многие считали пустой и злой, но которая оказалась способна рискнуть собой ради правды.

Среди писем нашлось одно, адресованное Седрику и так и не отправленное. Я долго смотрела на конверт, прежде чем отнести его мужу.

- Это принадлежит вам, - сказала я.

Он прочёл письмо в моём присутствии. Аннабелль писала, что устала бороться за его внимание, что иногда сама не узнаёт себя в ссорах и обидах, но всё ещё надеется однажды поговорить без взаимных обвинений. Она не просила любви. Лишь хотела, чтобы её услышали.

Седрик сложил лист и долго молчал.

- Я должен был дать ей эту возможность, - сказал он наконец.

- Да.

Я не стала утешать его ложью. Он поднял голову, и в его глазах не было обиды на мой ответ.

- Благодарю вас за честность.

- Я хочу, чтобы мы сохранили письмо. Не ради наказания, а чтобы помнить, как легко можно перестать слышать человека, который находится совсем рядом.

- Согласен.

Мы положили его в архив вместе с дневником и документами расследования. Я почувствовала странное облегчение, словно наконец вернула прежней Аннабелль то, чего была лишена сама: право на собственную историю.

Через несколько дней мы устроили небольшой ужин для леди Кавендиш, лорда Грейвса, мистера Беккета и нескольких близких знакомых. Я боялась, что тётушка превратит вечер в бесконечное обсуждение нашего поведения, но она ограничилась двумя замечаниями о моём платье и одним - о том, что Седрик слишком часто смотрит на жену вместо того, чтобы следить за разговором.

- Я рад, что вы заметили, тётя, - ответил он.

Леди Кавендиш едва не подавилась вином. Я отвернулась, чтобы скрыть улыбку.

После ужина лорд Грейвс предложил показать нам новые орхидеи. Мы вошли в оранжерею, где было тепло и пахло влажной землёй. Я невольно вспомнила тот вечер, когда Элинор попыталась скрыться, а Седрик разбил бокал, заметив, что она подносит его к губам. Позже выяснилось, что вино не содержало обнаруженной у Гарриет примеси, но сам жест Элинор и найденные при ней письма окончательно разрушили её спокойную маску. Тогда мне казалось, что этот дом навсегда останется связан с ужасом.

Теперь же Седрик остановился возле белой орхидеи и рассказал, что его мать любила именно этот сорт. Он говорил спокойно, без прежнего мучительного чувства вины. Я слушала и понимала, что некоторые раны не исчезают, но перестают управлять человеком.

- Вы опять задумались, - заметил он, когда мы остались вдвоём.

- Размышляю, насколько странно устроена судьба.

- Это не самый лёгкий предмет для вечерней беседы.

- Особенно с человеком, который ещё недавно считал меня несносой.

- Я и теперь иногда так считаю.

- Какая трогательная преданность прежним убеждениям.

Он взял меня за руку.

- Анна, вы помните мой вопрос в саду?

- Какой именно? Вы задаёте их с такой настойчивостью, что я начинаю подозревать вас в тайной любви к допросам.

- Я спрашивал, согласитесь ли вы начать наш брак заново.

Я повернулась к нему. За стеклом оранжереи лежал тёмный сад, а внутри мягко светились лампы. Впервые за долгое время меня не тревожило, что за дверью может стоять человек с чужим письмом или скрытой угрозой.

- Помню, - ответила я.

- И я всё ещё жду ответа.

- Вы необыкновенно терпеливы для человека, привыкшего получать всё немедленно.

- Я учусь.

Я подошла ближе.

- Тогда слушайте внимательно, милорд. Я не знаю, почему оказалась в этом мире. Не знаю, смогу ли когда-нибудь вернуться в тот, где родилась. И не хочу обещать, будто перестала скучать по людям, которых оставила. Это было бы неправдой.

Седрик сжал мои пальцы.

- Я не прошу вас забывать их.

- Знаю. Именно поэтому я могу ответить вам. Я хочу остаться здесь. С вами. Не потому, что мне некуда идти, и не потому, что нас уже связывает чужое свидетельство о браке. Я выбираю вас сама.

Он смотрел на меня так, словно боялся шевельнуться и нарушить сказанное.

- Вы уверены?

- Впервые за долгое время - да.

Седрик наклонился и поцеловал меня. На этот раз в его движении не было ни осторожного вопроса, ни попытки скрыть чувства. Я обняла его и подумала, что иногда человеку приходится потерять привычную жизнь, чтобы понять, какой хочет построить новую.

- Значит, вы согласны вновь стать моей женой? - спросил он, когда мы отстранились.

- При одном условии.

Он вздохнул.

- Я должен был догадаться.

- Никаких распоряжений о том, что мне читать, с кем разговаривать и когда выходить из дома, без предварительного обсуждения.

- А если речь идёт о вашей безопасности?

- Тогда вы можете просить особенно убедительно.

Седрик рассмеялся.

- Согласен. А моё условие?

- Слушаю.

- Если вам страшно, вы говорите мне об этом. Не прячете страх за шутками и не пытаетесь справиться со всем одна.

Я задумалась. Это условие было гораздо труднее моего.

- Постараюсь, - ответила я. - Но обещать безупречное исполнение не стану.

- Мне и не требуется безупречность.

Мы вернулись в дом поздно. В гостиной ещё горели свечи, тётушка спорила с лордом Грейвсом о достоинствах французских роз, а Беккет с таким видом рассматривал часы, словно рассчитывал выставить счёт за каждую минуту, проведённую среди родственников герцога. Всё было удивительно обыкновенно. И именно эта обыкновенность казалась мне самым невероятным подарком.

Позднее, когда гости разошлись и в коридорах стихли шаги, Седрик задержал меня у лестницы. Он не произнёс ни одной торжественной речи, не предложил очередной клятвы и не стал спрашивать, уверена ли я в своём решении. Вместо этого поправил выбившуюся из моей причёски прядь, будто имел на это право уже много лет, и сказал:

- Я велел распорядиться, чтобы завтра вам подали завтрак позднее. После всего, что произошло, вы заслужили отдых.

- Вы опять распоряжаетесь моей жизнью, милорд?

- Исключительно завтраком.

- Это тревожное начало. Сегодня завтрак, завтра вся Англия.

Он рассмеялся, и я тоже. Потом взял меня за руку, и мы вместе поднялись по лестнице. Мне по-прежнему было неизвестно, почему я очутилась в чужом времени и что стало с Аннабелль, но я больше не собиралась делать вид, будто её история не имеет ко мне отношения. Мы обязаны были ей правдой, а друг другу - честностью, даже когда она давалась трудно.

У дверей спальни Седрик остановился и посмотрел на меня с тем выражением, которое я уже научилась узнавать: он хотел поцеловать меня, но всё ещё оставлял право отказать.

- Ну же, - сказала я. - Не заставляйте меня самой принимать все решения в этом доме.

- Вы ведь всё равно их принимаете.

- Несносный герцог.

- И весьма счастливый, - ответил он, прежде чем поцеловать меня.

На этот раз я не думала ни о прошлом, ни о будущем. Только о том, что мы наконец научились выбирать друг друга - не вместо правды, а зная её.