Эпилог

Через восемь месяцев после того вечера я обнаружила, что самая сложная задача для герцогини Хартфорд состоит вовсе не в управлении большим домом, не в умении улыбаться людям, которые с удовольствием обсуждают тебя за спиной, и даже не в необходимости терпеть мужа, убеждённого, что его мнение должно прозвучать последним. Самым сложным оказалось объяснить ему, почему кухарке не следует кипятить одну и ту же воду для мытья посуды, стирки кухонных полотенец и приготовления отвара для заболевшей горничной.

- Анна, - сказал Седрик, стоя посреди кухни в безупречном сюртуке, совершенно не подходящем для подобного места, - я согласился с вашими новыми правилами чистоты. Я даже согласился, чтобы миссис Хоскинс записывала расходы на мыло отдельно. Но почему я должен обсуждать расположение умывальников до завтрака?

- Потому что после завтрака вы уедете к управляющему и будете недоступны для здравого смысла до вечера.

- Я думал, вы вышли за меня ради моего обаяния.

- Это была ошибка, совершённая при недостатке сведений.

Кухарка так выразительно занялась мукой, что я едва удержалась от улыбки. За последние месяцы она научилась воспринимать мои странности с философским спокойствием, особенно после того, как в доме заметно уменьшилось число желудочных недомоганий. Я не пыталась объяснять людям микробов, которых здесь нельзя было показать под увеличительным стеклом подходящего качества. Вместо этого просила чаще мыть руки, хранить питьевую воду в чистых закрытых кувшинах, отделять сырые продукты от готовых и не считать проветривание оскорблением английского климата.

Вначале меня слушали из уважения к титулу. Потом - потому что новые правила действительно помогали. Доктор, которого мы приглашали к заболевшим слугам, относился к моим советам настороженно, но однажды признал, что чистота и свежий воздух вреда не приносят. Я сочла это почти научной победой и удержалась от желания рассказать ему о существовании антибиотиков. Объяснить подобное без самих лекарств было бы жестокостью.

Однако одним хозяйством я не ограничилась. Вместе с миссис Хоскинс мы устроили небольшую комнату, где младшие служанки могли учиться читать, писать и вести счёт. Молли, прежде робевшая даже перед хозяйкой библиотеки, теперь составляла каталог так уверенно, что однажды исправила ошибку самого Беккета в названии старого трактата. Он воспринял замечание с достоинством, хотя потом целую неделю приносил ей книги, названия которых следовало проверять особенно тщательно.

Седрик поначалу спросил, зачем служанкам изучать арифметику сверх той, что требуется на рынке.

- Чтобы однажды они могли выбрать себе другую работу, если захотят, - ответила я.

Он задумался, а через неделю прислал для занятий доску, мел и несколько учебников. Разумеется, объявил, что это исключительно ради порядка в хозяйственных книгах. Я не стала разоблачать его благородство перед свидетелями.

Мы не превратились в образцовую супружескую пару. Я по-прежнему не выносила его привычки принимать решения, прежде чем сообщить мне о них, а он раздражался, когда я отправлялась в деревню без сопровождения, уверенная, что дорога в полмили не требует военного конвоя. Но теперь мы спорили иначе. Он мог сказать, что боится за меня, не пряча страх за приказом. Я могла признаться, что скучаю по дому, которого здесь не существует, не опасаясь, что он сочтёт меня безумной.

Иногда я рассказывала ему о Москве: о метро, электрическом свете, врачах, которые видят ребёнка ещё до его рождения, о женщинах, способных самостоятельно зарабатывать себе на жизнь. Он задавал столько вопросов, что я начинала подозревать в нём будущего изобретателя. Особенно его заинтересовали железные дороги.

- Значит, вы утверждаете, что тяжёлые экипажи движутся без лошадей?

- Именно.

- И вы спокойно в них садились?

- Практически ежедневно.

- Неудивительно, что вас не пугают мои кучера.

Иногда, вспоминая Аннабелль, я доставала её дневник. Мы сохранили его вместе с письмами и документами расследования. Седрик не пытался избавиться от этих вещей. Однажды он сам предложил учредить небольшую ежегодную помощь женщинам, оставшимся без поддержки семьи, и попросил назвать её в память об Аннабелль. Я не знала, может ли это искупить его прежнюю холодность, но понимала, что он больше не ищет удобного оправдания.

Леди Кавендиш одобрила начинание, хотя объявила, что учить служанок письму - верный способ вскоре получать от них слишком грамотные жалобы. Лорд Грейвс предложил выделить деньги на книги. Дженни, не дожидаясь ничьего разрешения, записалась на уроки сама и теперь читала мне вслух письма от сестры, жившей в другом графстве.

А потом однажды утром привычный запах кофе, который я так долго старалась вернуть в нашу жизнь, вдруг показался мне невыносимым.

Я отодвинула чашку. Дженни, заметив моё лицо, немедленно предложила позвать врача. Я отказалась, но через три дня, когда утренняя дурнота повторилась, уже сама попросила его приехать. Он задал несколько деликатных вопросов, осмотрел меня и осторожно сказал, что есть основания предполагать беременность, хотя на таком сроке он не может обещать полной уверенности.

С этими словами я прожила до вечера. В прежнем мире я могла бы купить тест в ближайшей аптеке и через несколько минут получить ответ. Здесь мне оставалось ждать, прислушиваться к собственному телу и удивляться тому, как быстро радость превращается в страх, когда речь идёт о ком-то ещё, кого можно потерять.

Седрик нашёл меня в оранжерее. Я сидела возле окна и смотрела на орхидеи, за которыми он ухаживал с неожиданным терпением. После смерти матери он долго избегал этого места; теперь приходил сюда сам и иногда рассказывал мне о ней. Оказывается, память может перестать быть только раной, если перестать от неё прятаться.

- Мне сказали, вы вызывали доктора, - произнёс он вместо приветствия.

- Вы не могли бы хоть однажды начать разговор со слов «добрый вечер»?

- Добрый вечер, Анна. Почему вы вызывали доктора?

Я рассмеялась, но смех вышел нервным. Седрик сразу опустился передо мной на одно колено и взял мои руки.

- Вы больны?

- Не думаю. По крайней мере, врач считает, что причина может быть совсем другой.

Он замер. Потом посмотрел на меня так внимательно, будто боялся неверно истолковать выражение моего лица.

- Вы хотите сказать?..

- Возможно, у нас будет ребёнок, - ответила я. - Пока ещё рано говорить наверняка.

Несколько мгновений он молчал. Я приготовилась к любым словам - к радости, к растерянности, к очередной герцогской попытке немедленно распорядиться всей моей жизнью. Но он только прижался губами к моим пальцам.

- Вы счастливы? - спросил он.

Это был именно тот вопрос, которого я не ожидала.

- Да, - сказала я. - И очень боюсь. Одновременно.

- Я тоже.

Я погладила его по волосам.

- Неужели великий герцог Хартфорд чего-то боится?

- Я боюсь потерять вас. И боюсь оказаться таким отцом, каким был когда-то мужем.

- Тогда у вас есть преимущество, - ответила я. - Вы уже знаете, чего нельзя делать.

Он поднял голову.

- А вы?

- А я совершенно не умею быть матерью. Зато умею читать, искать сведения, задавать неудобные вопросы и спорить с самоуверенными мужчинами. Последнее, как выяснилось, особенно полезно в семейной жизни.

Седрик улыбнулся, но в глазах у него ещё стояла тревога.

- Я попрошу доктора навещать вас чаще.

- Разумеется, попросите. Но не вздумайте превращать меня в хрустальную вазу.

- Я не позволю вам поднимать тяжести.

- А я не позволю вам командовать мной из-за каждого стула.

- Мы снова спорим.

- Нет, милорд. Мы только разминаемся.

Он рассмеялся, поднялся и сел рядом, осторожно обняв меня за плечи. За стеклом оранжереи моросил осенний дождь, и мне вдруг вспомнилось другое утро, когда я впервые открыла глаза в этом доме и не понимала, кому принадлежит моя жизнь. Тогда мне казалось, что нужно лишь выжить, разгадать чужую тайну и каким-то образом вернуться домой.

Теперь я всё ещё не знала, возможно ли возвращение. Но у меня были люди, за которых я отвечала, дело, которому могла принести пользу, и мужчина, который научился спрашивать, прежде чем решать за меня. Этого было достаточно, чтобы перестать считать свою жизнь временной.

- Анна, - сказал Седрик, - если это правда, вы понимаете, что мне придётся научиться многому?

- Начните с пелёнок.

- Я герцог.

- Именно поэтому урок будет особенно поучительным.

Он посмотрел на меня с притворным негодованием.

- Вы несносная женщина.

- А вы несносный герцог.

- Полагаю, наш ребёнок будет обладать ужасным характером.

- Несомненно, - ответила я и переплела наши пальцы. - Но скучать ему точно не придётся.

Седрик поцеловал меня в висок. Я прислонилась к его плечу и впервые за долгое время не пыталась угадать, что принесёт завтра. Мы наверняка ещё поссоримся из-за воспитания, врачей, книг и сотни вещей, которых пока даже не можем представить. Но теперь мне не нужно было выигрывать каждый спор, чтобы знать: меня услышат.

И, пожалуй, именно так выглядело счастье в доме несносного герцога Хартфорда.