Глава III

– …Павлик, Никитка, вы где? Куда вы спрятались? Отзовитесь!

Наташа ходила по двору, заглядывала во все углы. Мальчишек нигде не было. Она даже всплеснула руками от легкой досады, прокричала нарочито строго:

– Ну, погодите у меня! Если найду, уши надеру обоим!

Саша, сидевший на крыльце, улыбнулся, услышав такую угрозу. Сказал насмешливо:

– Ага, они прям испугались… Я и сам не могу представить такую картинку, чтобы ты – и за уши… Ой, как страшно! Ой, боюсь-боюсь!

– Ну Саш… – протянула Наташа, тоже улыбаясь. – Ну скажи, где они?

Саша показал глазами в сторону дровяного сарая и приставил палец к губам: только меня не выдавай, мол… И тут же порскнули из-за Наташиной спины две легкие тени, и она обернулась на едва сдерживаемое хихиканье – мальчишки уже улепетывали в сторону огорода, обгоняя один другого.

– Ах вы… – развела она руки в стороны. – Как я в сарай-то не догадалась заглянуть? Ну, сейчас я вас поймаю!

Она неуклюже побежала вперед, хлопая в ладоши нарочито сердито. Павлик обернулся, крикнул звонко:

– Не поймаешь, мам, не поймаешь!

– Да уж, куда мне… А я сейчас папу на помощь позову! И бабушку с дедушкой! Вместе мы вас точно поймаем!

На крыльцо вышли Любовь Сергеевна с Григорием Ивановичем, сели рядом с Сашей. Григорий Иванович спросил с улыбкой:

– Что, опять у вас военные действия? Опять партизаны в огороде разведку боем ведут?

– Ох, только не по грядкам, пожалуйста… – тут же вскочила на ноги Любовь Сергеевна. – Эти партизаны дороги не разбирают, сладу с ними нет! Вчера мне все георгины в палисаднике поломали, сегодня до грядок добрались! Пойду их ловить, что ж…

– Да ладно, мам… Я сам сейчас их поймаю! – быстро поднялся на ноги Саша.

– Давай, Саш… Тем более ужинать пора… – покладисто согласилась Любовь Сергеевна, снова усаживаясь на ступеньку.

Саша ушел, а Григорий Иванович проговорил тихо:

– Ну и сорванцы получились… И ведь как быстро выросли, однако! Уж по пять годочков обоим… И как время-то быстро бежит, Любань! В хлопотах и не заметишь, как оба заженихаются! И будешь ты прабабкой, а я прадедкой. Будем за правнуками с клюкой бегать…

– Да ну тебя… – вяло махнула рукой Любовь Сергеевна. – Еще и дожить надо до тех времен. Ишь, размечтался! Заженихаются, так и тебя не спросят.

– Да я и не претендую. Лишь бы у них все хорошо было. Какие у нас внуки, Любань, какие внуки! Смотрю на них сейчас, и душа медом растекается. Вот не зря все же говорят, что внуков больше любят, чем детей… К тому же когда они вместе растут, в одной семье…

– Да какой там в одной семье, Гриш! О чем ты? – тихо вздохнула Любовь Сергеевна. – Витя вон как сердится, что Кристина все время к нам Никиту привозит! Почитай, он у нас чаще живет, чем дома!

– А чего ему сердиться-то? Понятно же, что ребенку с родными бабкой да дедкой лучше, чем с няньками. Нянька – она ж кто? Она ж чужая. Она ж за деньги… От нее особой любви не получишь. А дети очень чувствуют, когда их любят, а когда нет. Поэтому пусть лучше Никитка у нас будет…

– Да я разве против? Я, наоборот, рада… И Павлику с ним веселее… Я ведь о другом сейчас говорю! О том, что Виктору неудобно! Ребенок все время у нас да у нас… Знаешь, он даже недавно денег мне пытался сунуть. Мол, на расходы, на то, на се… Мол, вы тратитесь на Никитку…

– И ты взяла? – возмущенно повернулся к ней Григорий Иванович.

– Нет… Нет, конечно! Как я возьму? Он же наш внук… Что мы, тарелку супа ему не нальем? Какие деньги, что ты…

– Правильно. Молодец! Хоть на это у тебя ума хватило.

– Да перестань… У кого ума больше – это еще поспорить можно! Да только Витя все равно обижается, ничего с этим не поделаешь.

– А пусть он сам на себя обижается! Захотел молодую бабу – получай теперь все капризы в придачу! И не только капризы, а еще чего и похлеще… Ведь она не мать, Любань, совсем не мать… Помнишь, как она давеча к нам больного Никитку привезла? С температурой! Витя куда-то уехал, а она его тут же к нам… Помнишь, как мы на ушах стояли, возились с ним, скорую вызывали? А ей хоть бы хны… Даже дозвониться до нее не могли. А когда Витя приехал, она и тут как тут! Схватила Никитку да домой поехала! Еще и нам запретила все Вите рассказывать… А надо было рассказать-то, надо! Вечно мы у нее на поводу идем, боимся лишнее слово сказать! Вот взяли бы да выложили Вите все на голубом глазу! Пусть бы ей всыпал как следует! Может, материнские чувства и проснулись бы!

– Ага, выложили! И опять бы мы виноватыми в ее грехах оказались! Нет, уж лучше в их жизнь не лезть…

Григорий Иванович вздохнул, помолчал немного. Видно было, как трудно ему говорить на эту тему. И тем не менее воскликнул досадливо, хлопнув себя ладонью по колену:

– Нет, не понимаю я, хоть убей! Как она такую волю над Виктором взяла? Вроде он мужик характерный… Бизнесмен… И нрав у него крутой… А с молодухой справиться не может! Да я бы и впрямь на его месте дал ей по зубам пару раз, живенько бы опомнилась!

– Да хватит тебе, разошелся… Сам-то ей шибко давал по зубам в свое время?

– Так то я… Не мог я, сама знаешь… А ему жену воспитать сам бог велел!

– Видать, и он тоже не может, Гриш. Любит он ее. Любит… Вот в чем все дело. Тем более его и дома-то не бывает, он весь в делах. Легко ли бизнесом-то ворочать? Говорят, он уж все магазины в городе скупил…

– И все равно нельзя было так молодую жену распускать! Пусть бы с ребенком сидела! А то привезет Никитку к нам с утра, а сама на гулянки… А Виктору наверняка врет, что дома с Никиткой сидит! Нет, зря мы ее покрываем, зря… Тоже на поводу идем… Выходит, над всеми она волю взяла? И что дальше будет? Даже и думать не хочется!

– Да уж… В народе-то, знаешь, как говорят? Не делай добра, не получишь зла… Сколько мы горюшка с ней приняли, словами не передать… И Никитку жалко. Как он будет расти с такой матерью? И с вечно занятым отцом? Лучше бы в садик его отдали вместе с Павликом!

– Да я уж говорил Виктору, Любань… Не хочет он его в садик.

– Да почему?

– Не знаю. У него свои понятия имеются на это счет. Хотя, по моему мнению, это скорее понты, а не понятия.

– Да ладно тебе! Нормальный Витя мужик. Может, он как лучше для сына хочет. Считает, что в садике его испортят.

– Чем испортят? Чем наша Наташка может детей испортить? От нее ж только любовь идет…

– Да кто ж его знает, Гриш, что он там думает? Ему виднее.

– И правда, Любаш, не наше это дело, не нам рассуждать. Чего мы со своим уставом в чужой монастырь лезем?

– Так вроде и не чужой… Как ни крути, а Кристина нам дочь и мы свое слово имеем…

– Ой, ладно! Чего зря воду в ступе толочь? Не будем больше об этом! Только лишний раз душу себе рвать…

– И все равно, Гриш… Ты бы еще раз поговорил с Виктором, а? Насчет садика для Никитки. Посмотри, как Павлику нравится в садике, как он развивается хорошо! Как Наташка говорит – социализируется! Он со всеми общается, и с девчонками хорошо дружит, и с мальчишками… Хотя больше с девчонками почему-то.

– Да уж, тот еще бабник растет… – расплылся в улыбке Григорий Иванович. И тут же встрепенулся, махнул рукой, заговорил быстро: – Ой, Любань, что я тебе сейчас расскажу! Обхохочешься! Я как-то зашел за ним в садик, хотел пораньше забрать… Смотрю, наш сидит на скамеечке и вокруг себя всех девчушек собрал, рассказывает им что-то. А они слушают, открыв рты. Я спрашиваю: чего, мол, рядом с тобой одни девочки? А он так важно повел рукой и говорит мне: «Это же все мои подлюги, деда!» Так и сказал – подлюги… Я едва сдержался, чтобы не расхохотаться. Как ловко подруг подлюгами обозвал! Можно сказать, в самую точку…

– Да ну тебя… – смеясь, махнула рукой Любовь Сергеевна. – Чего смеешься-то над ребенком? Подумаешь, слово нужное неправильно выговорил!

– Нет, а чего? Некоторые подруги такие и есть… Подлюги!

Они еще посмеялись, потом Григорий Иванович вздохнул и снова вернулся к прежней заботе:

– Нет, и правда надо с Витей еще раз поговорить… Может, он согласится Никитку в садик отдать? Ведь сам видит, что Кристине ребенок не нужен… Хотя мы-то со всей душой, мы всегда рады, когда он у нас гостит! Да и все равно нам делать нечего, мы ж оба на пенсии… Нам по всем статьям полагается сидеть с внуками – времени-то хоть отбавляй! Дело-то не в этом… Никитке ведь развиваться нужно, с ровесниками общаться! А мы что ему можем дать? Только и можем, что разбаловать!

– Ну да… Отдадим в садик, допустим… Тогда у Кристины совсем уж никакого доброго заделья не будет! Загуляет на свободе – только ее и видели!

– Но ее в любом случае не удержишь, ведь так?

– Да так, так… Ничего не сделаешь с этим, согласна. Только я все никак смириться не могу, Гриш… Сердце не принимает – хоть убей… Почему у нас не получилось ее на добрый путь наставить? Вот Наташку вроде и наставлять не приходилось – она сама доброта да любовь… Неуж от воспитания ничего не зависит, Гриш? Одна из дома бежит, не оглядываясь, а другая, наоборот, домой торопится… Так торопится, что ветер в ушах свистит! Да и Саша тоже – ты только глянь на него! Вроде в детдоме рос, без матери, без отца, а как в семью да в дом тянется! И оба с детьми одинаково возятся, не различают меж собой, кто родной, кто двоюродный… Наташе материнство в счастье, а Кристине – обуза…

– Не знаю, Любаш… Ничего не могу тебе ответить. Видать, у Кристины природа другая, не нам судить. И что она еще выкинуть может – мы тоже не знаем.

– Да, не знаем, Гриш… Не знаем… Сегодня так живем, а как завтра будем – одному богу известно. Не хотела тебе говорить, да уж придется, наверное.

– Ну, говори… Чего замолчала-то?

– Да тут такое дело, Гриш… Она ведь опять взялась за старое. Видели ее в городе с мужиком, соседка мне рассказала. Едут в машине, смеются. На светофоре остановились, целуются… Я так поняла, это тот самый, с которым она раньше гуляла. Пропадала на несколько дней, помнишь? А потом приходила домой невменяемая… Ты еще хотел найти этого мужика да морду ему набить. Потом выяснилось – он еще и женатый…

– Ах ты, свиристелка бессовестная! – в сердцах проговорил Григорий Иванович и сильно потер себя ладонями по лицу. – Вот чего, чего ей еще не хватает, а? Да не дай бог Витя узнает… Что тогда будет, а?

– Не знаю, Гриш… Он же сейчас уехал куда-то… Вроде Кристина говорила, что в Питер улетел на несколько дней. У него там брат, тоже бизнесмен. Какие-то дела у них общие.

– Да знаю я, знаю… Пока Витя в отъезде, она решила на полную катушку оторваться. Муж в Тверь, а жена в дверь, все понятно. Только одно непонятно: нам-то что теперь делать?

– А что мы можем сделать, Гриш? Говорить с ней все равно без толку. Так нахамит, что мало не покажется.

– Может, Никитку к себе тогда не брать? Пусть с ним дома сидит?

– Так она его одного может дома бросить, с нее станется. Вроде говорила, что няньку недавно прогнала. Или она сама ушла, уж не помню… Кто такой характер выдержит? Нет, пусть уж лучше Никитка у нас… Может, Витя ничего и не узнает, а?

– Да как же не узнает? Узнает, конечно! Люди ведь все видят, а она и не скрывается, похоже! Потом все Вите донесут…

– И что тогда будет, Гриш?

– Да ничего и не будет, я думаю. Сама видишь, как она из него веревки вьет. Соврет что-нибудь, отопрется. Любит он ее, что ж поделаешь. Вот и выходит, что кому-то любовь в радость, а кому – сплошное несчастье. Да и по Вите видно, как он в последнее время сдал… Сам не рад молодой жене. На глазах постарел. Жалко его, да…

Они снова замолчали, понуро опустив головы. И не замечали уже ничего. Не видели, как тихо вошли во двор сумерки, как солнце опускалось за горизонт. Трудно молчали…

Наконец Любовь Сергеевна подняла взгляд, вздохнула и улыбнулась. И проговорила тихо:

– Да ладно, Гриш… Что будет, то и будет. Все равно надо дальше жить, правда? Ты только посмотри, как у нас тут хорошо… Вечер такой ласковый, теплый, из палисадника цветами пахнет… И так тихо кругом…

Григорий Иванович усмехнулся грустно, указав рукой в сторону:

– Ну да, тихо… Слышишь, как вся компания в огороде шумит? Сейчас точно все грядки тебе потопчут!

С огорода и впрямь доносились детский смех и голоса Наташи и Саши. Любовь Сергеевна вяло отмахнулась:

– Да пусть шумят… Пусть хоть все грядки потопчут, Гриш. Я ж не о том…

И тут же вся веселая компания ввалилась во двор – лица у всех были раскрасневшиеся, счастливые. Любовь Сергеевна засмеялась, глядя на них:

– Набегались, буйные головушки? Что ребятня, что взрослые… Проголодались, поди? Пойдем ужинать? Я пирожков с капустой напекла, компоту из яблок наварила. Вы же любите компот, правда?

– А я хочу малины с молоком! – подпрыгнул на месте Никитка.

– Хорошо, будет тебе малина с молоком, дорогой внучек! – покладисто проговорила Любовь Сергеевна.

– И мне, и мне… – тут же подхватил Павлик. – Только я не малину с молоком буду, а клубнику со сметаной!

– Так клубника еще в июле отошла, внучек… Нету клубники-то… Варенье только…

– Тогда малину со сметаной! Можно?

– Ну все, баба Люба, заказы тобой приняты? – смеясь, спросил Григорий Иванович. – Клиенты твоей ресторации будут довольны? А мне, как основному клиенту, сто грамм с устатку не полагается?

– Нет! Не полагается! – нарочито сердито проговорила Любовь Сергеевна, поднимаясь с крылечка. – Врач сказал, нельзя тебе, давление может подскочить!

– Да ладно… Наоборот ведь! Для расширения сосудов самое то!

– А ты что, врач?

– Да я сам себе врач… Ни одна лихоманка меня не берет, а давление – это так… Это уже от старости подарочек, можно сказать. Приму сто грамм – и как рукой снимет!

– Ладно, не учи внуков плохому! Этого еще не хватало! Сказали тебе – нельзя, значит, нельзя! Ладно, пойду на стол накрывать…

Когда Любовь Сергеевна ушла в дом, Григорий Иванович тихо пожаловался Наташе и Саше:

– Вы видели, а? Раскомандовалась… Как я на пенсию вышел, житья от нее не стало. То нельзя, это нельзя, то вредно, то полезно… И чего она за меня взялась с такой прытью?

– Мама о твоем здоровье заботится, пап! Это же ценить надо! – со смехом произнесла Наташа, быстро глянув на Сашу.

– А что с моим здоровьем? Все хорошо со здоровьем! Да я еще ух… Сто лет проживу! Не дождетесь! Еще и правнуков успею понянчить да в люди вывести!

– Да? А кто вчера весь вечер лежал и на головную боль жаловался?

– Так это ж к непогоде, Наташ…

– И где она, эта непогода?

– Ну, может, будет еще…

– Нет, пап. Не будет. Придется тебе с мамиными порядками смириться. Новую жизнь начинать. Здоровый образ жизни называется. Ничего, привыкнешь… Тебе понравится даже!

Наташа улыбнулась, глянув быстро на Сашу. Он тоже улыбнулся ей в ответ. А Григорий Иванович протянул обиженно:

– Вам бы только смеяться надо мной, ага… Нет чтобы перед матерью заступиться! Сашка, хоть бы ты меня поддержал!

– Да ладно, пап… Разошелся… – снова миролюбиво улыбнулась Наташа. – Пойдем лучше в дом, а то мама рассердится. Детям и впрямь давно пора ужинать.

Только сели за стол, как услышали, что у ворот остановилась машина. Любовь Сергеевна посмотрела в окно, хмыкнула озадаченно.

– Кристина приехала? – с тревогой в голосе спросила Наташа. – Наверное, она за Никиткой… А он и поужинать не успел…

– Да нет, вроде машина не ее… У нее красная, а эта черная какая-то, незнакомая…

– Может, Витя из командировки вернулся? – тихо спросил Григорий Иванович.

– Нет, и не Витя… Другой мужик из машины вышел… Дверь с другой стороны открыл… А вот и Кристина! Только… Что это с ней? Господи, да она едва на ногах держится! Пьяная, что ли? Точно ведь не в себе…

– Мам! – строго сказала Наташа, указывая глазами на Никитку. – Тихо, мам, зачем ты…

Никитка насупился, низко опустил голову, глядел в тарелку. Вскоре они услышали, как Кристина вошла в дом, уронила что-то в прихожей, чертыхнулась. И вот уже появилась в проеме кухни, держась руками за косяки, проговорила громко:

– Никита, собирайся, домой поедем! Быстрее, ну?

– Да погоди, Кристина… Дай ему спокойно поужинать… – испуганно попросила Любовь Сергеевна. – А еще лучше оставила бы ты Никиту у нас… Ну как ты его повезешь в таком виде?

– А какой у меня вид, интересно?

– Ты ж пьяная… Причем в стельку… – прокомментировал Григорий Иванович.

– И твой этот… Который тебе из машины помогал выйти… Тоже не в себе, как мне показалось? – осторожно спросила Любовь Сергеевна.

– А вот это уже не ваше дело! Вы что, подглядывали за мной? Уж и увидеть успели, кто мне помогал из машины выйти!

– Да не подглядывали мы… Просто из окна все видно…

– Ну да, он помогал, допустим! А вам что за дело? Это мой знакомый… Он меня сейчас домой отвезет с ребенком! Никита, я кому сказала! Едем домой! Ну, чего ты сидишь? Ты меня не слышишь, что ли?

– Ну все, хватит! – решительно поднялся из-за стола Саша. – Никуда он с тобой не поедет! Совсем с ума сошла, что ли? Пьяные за рулем, с ребенком… Никуда мы его не отпустим! И родителям не надо грубить, они тебе ничего обидного не сказали!

– А ты кто такой, чтобы командовать тут? Тебя спросили? Сиди и помалкивай…

– Не буду я помалкивать. И тебе, пьяной, ребенка не отдам.

– А тебе что, завидно, что ли? – хмельно улыбнулась Кристина. – Да, я пьяная… И что?

Кристина икнула и потрясла головой, потом снова глянула на Сашу, проговорила, зло сощурив глаза:

– И вообще… Тебя тут никто не спрашивает! Ты тут никто, понял? Ишь, пристроился, прихлебатель… Будто он тут хозяин… Ты тут никто! Понял? Никто!

Такого Григорий Иванович уже вынести не мог. Встал из-за стола, подошел к Кристине, крепко взял ее за плечо, сказал грозно:

– Ну все, хватит! Не о чем больше разговаривать! Никита никуда с тобой не поедет! Да и тебе бы лучше остаться, спать лечь! И пусть этот твой… уезжает, не стоит у наших ворот! Хватит нас перед соседями позорить! А ну как Витя все узнает, тогда что?

– Так и я этого не хочу… Чтобы он узнал… – неожиданно покладисто улыбнулась Кристина. – Недавно звонил, сказал, что утром прилетит… И поэтому мне надо, чтобы Никитка был утром дома! Что я Вите скажу, если его не будет? Он же опять начнет нудить, а мне оно надо? И не приставай ко мне, пап… Отойди, не надо…

– Слава богу, Витя дома будет… – тихо проговорила со своего места Любовь Сергеевна. – Ты бы ехала домой, Кристина, проспалась бы…

– Так я бы уехала хоть сейчас, но вы же мне ребенка не отдаете! Не слышите, что ли? Я ведь вам объясняю: Витя прилетает… У него такой голос злой, когда я с ним говорила… Еще и ребенка дома не будет…

Высунувшись из-за плеча Григория Ивановича, она сказала нарочито ласково:

– Слышишь, Никитка? Наш папа утром прилетает… Поедем домой, а?

– Нет. Никуда он не поедет. Я тебе уже ясно сказал. Уймись, – строго проговорил Григорий Иванович.

– Ну пап… Ну пожалуйста… Ну что ты, ей-богу? – вдруг жалко заскулила Кристина. – Ну что я Вите скажу, сам подумай? Ты ж его знаешь, опять он мне разборку устроит… Опять я виновата во всем буду…

– А ты не виновата ни в чем, да?

– А вот это уже не твое дело, папочка… И вообще… Что вы в мою жизнь все время лезете, а? Я ж вам не дочь… И вы мне никто и звать никак… И никогда меня не любили… Никто меня не любит, никто…

– Ну, завела свою песню! – горько вздохнула Любовь Сергеевна. – Хоть бы детей постеснялась, что ли! Да и тебе ли говорить – не любили…

– Ну давай, давай, мамочка, напомни мне, откуда я взялась! Расскажи, как вы меня осчастливили! Как из дерьма вытащили, обогрели да в семью приняли! Что-то я давно от вас этого не слышала, даже как-то скучно стало! Вы же все такие герои, такие расчудесные благодетели, одна я дрянь паршивая! Ну что же ты замолчала, мамочка? Давай…

– Да как… Как тебе не стыдно-то! Как у тебя язык поворачивается! Да разве мы хоть когда-нибудь упрекнули тебя в чем? – зашлась возмущением Любовь Сергеевна, но тут же и осеклась, махнула рукой: – Да ладно, что говорить, все без толку… Да и бог с тобой… Сказано тебе – Никита никуда не поедет, с нами останется! Когда протрезвеешь, тогда и заберешь!

– И в самом деле, Кристина… Оставь его… – тихо попросила Наташа. – Ну сама подумай, ведь так тебе же и лучше будет! А если Виктор узнает, что ты пьяная его домой везла? И даже не ты, а кто-то другой… Что тогда будет? Представляешь, как он на это отреагирует?

Кристина свела к переносице брови, задумалась. Видимо, эта здравая мысль и в самом деле ее немного привела в чувство. И, помедлив немного, махнула рукой:

– Ладно, пусть остается… Я Вите скажу, что мы с Никитой у вас гостили и он рано спать лег. И я не захотела его будить… Завтра утром я его заберу… А сейчас пойду, потому что вы все мне надоели! Сидите тут, радуетесь… Хорошо вам… А меня не любит никто, не любит…

Она вздохнула хмельно, махнула рукой и отвернулась. И пошла из дома, с трудом передвигая ногами. На крыльце нога подвернулась, и она чуть не упала, но удержалась-таки, грязно при этом выругавшись. У ворот ее поджидал хозяин черной машины, схватил под локоть, грубовато усадил на переднее сиденье, сердито захлопнул дверь. Вскоре машина сорвалась с места, будто ее и не было.

Никитка тихо заплакал, и все они принялись его успокаивать, с трудом подбирая нужные слова. Наташа подхватила, усадила его на колени, прижала к себе, шептала ему что-то на ухо. Наконец мальчик успокоился, улыбнулся. Семейный ужин продолжился.

А Саша уже не мог ничего есть – вдруг сковало сердце холодной тревогой. Или предчувствием… И болезненная мысль в голове все билась и билась и выстукивала один и тот же испуганный ритм – надо было рассказать все Наташе… Давно надо было рассказать… Надо было, надо было! Зря он не сделал этого. Зря…

* * *

– Гриш… Может, случилось что? – озабоченно спросила Любовь Сергеевна, глядя исподлобья на мужа. – Почему Кристина за Никиткой не приехала? Уже два дня прошло. Она ж еще позавчера говорила, что утром на следующий день заберет…

– Ну, не знаю… Может, передумала. Какая цена ее слову – сама знаешь.

– Да знаю, знаю… Но ведь Витя приехал! Неужели по сыну не соскучился? Я думала, он сразу примчится! А тут ни Кристины, ни Вити нет… Что-то беспокойно мне, Гриш… Может, и впрямь что-то случилось?

– Ну так возьми да позвони ей, чего зря гадать – случилось, не случилось!

– Думаешь, я не звонила? Уж сто раз звонила! Не отвечает она! И Витин телефон тоже талдычит женским голосом: «Я Алиса, слушаю вас…»

– Так это автоответчик, это ж понятно!

– Да знаю я, не учи! Мне что, легче от этого? Я с автоответчиком разговаривать не умею! Нет, чует мое сердце, случилось у них что-то…

– Да перестань… Что у них может случиться? Может, Витя ее дома закрыл да телефон отобрал… Образумился наконец, нормального мужика включил.

– Да если бы так, то слава богу! Уж больно много он ей позволяет!

– Наверное, он узнал, что она тут без него творила… У нас ведь люди такие – быстренько все до ушей донесут.

– Нет, все-таки странно… – снова вздохнула Любовь Сергеевна. – Ну, ладно, допустим, Витя с Кристиной разбирается. Это понятно. Но ведь Никитку он давно не видел, а все не едет к нему… Не нравится мне все это, Гриш, ой как не нравится! А может, съездим к ним, а? Давай? Хоть узнаем, что к чему, а то сидим и догадками мучаемся!

– Да ну… Кто нас туда звал-то? Не люблю я – незваным гостем!

– Так мы ж не в гости, мы только узнать! Может, им какая помощь нужна? Мы же вроде как не чужие!

– Да какая помощь, Любань… Да из нас тоже – какие помощники? Если что и случилось, так Витя знает, откуда помощников звать.

– Гриш… А вдруг Витя ее побил? Вдруг не сдержался? Как думаешь?

– Да если бы… – тихо проворчал Григорий Иванович, вздохнув. И добавил с досадой: – Ладно, пойду машину заводить, ты ведь все равно не отстанешь! Не мать, а беспокойное хозяйство, ей-богу!

Он направился было под навес, где стояла машина, но Любовь Сергеевна окликнула его испуганно:

– Погоди-ка, Гриш… Погоди… Вроде идет к нам кто-то, калитка скрипнула…

От калитки и впрямь шла по дорожке какая-то женщина, с виду незнакомая. Любовь Сергеевна сказала тихо:

– Ой, точно к нам… Только к добру ли? Господи, пронеси…

Женщина взошла на крыльцо, постучала в дверь костяшками пальцев и, не дожидаясь отклика, вошла в дом. Они встретили ее в маленькой прихожей, смотрели с испугом. Женщина спросила строго, глядя на них с подозрением:

– Здесь живут родители Кристины Бережной? Я не ошиблась домом?

– Нет, не ошиблись… – кивнула Любовь Сергеевна. – Только ведь Кристина нынче не Бережная, она Коростелева… Она у мужа живет…

– Я в курсе. Я, собственно, не к ней пришла, а к вам. Поговорить надо. Куда мне можно пройти?

– Да вот сюда, в комнату… – указала рукой Любовь Сергеевна. – Проходите, пожалуйста…

Женщина прошла, села на диван, поправила подол платья, сложила руки на коленях. И замолчала, будто задумалась на минуту. Потом подняла глаза и, пожав плечами, спросила тихо:

– Я у вас время отнимаю, наверное? Простите… Но мне очень нужно поговорить…

– Да вы говорите, мы слушаем! – подбодрила ее Любовь Сергеевна, садясь напротив на стул. Григорий же Иванович так и стоял в дверях, исподволь рассматривая незнакомку.

– Да, сейчас… Я не представилась, простите… Мое имя Анна Юрьевна Прохоренко. Я жена Константина Михайловича Прохоренко… Надеюсь, вы понимаете, кто это?

– Нет… Мы не знаем… – глянула на Григория Ивановича Любовь Сергеевна, надеясь прочитать на его лице хоть что-то. Но он тоже развел руками: мол, понятия не имею…

– Ну как же – не знаете! – вдруг повысила голос женщина. – Все вы прекрасно знаете, я в этом уверена! Ведь ваша дочь очень плотно общается с моим мужем, плотнее некуда! Совсем ему голову задурила! Да как же вы не знаете, если у нее с моим Константином давняя связь? Вы что, совсем не интересуетесь жизнью дочери?

– Отчего же? Очень даже интересуемся! – стараясь говорить в той же высокой тональности, ответила Любовь Сергеевна. – Она у нас замужем, между прочим, и ребенок у нее есть! А уж кому она голову дурит… С этим пусть ее муж разбирается, а мы… С нас-то теперь какой спрос?

– Что ж, мне все понятно… – с досадой перебила ее гостья. – По всему видно, что вы и впрямь дочерью не интересуетесь. Она ведь у вас приемная, верно?

– А если даже и так? Какое это имеет значение? – развела руки в стороны Любовь Сергеевна. – Вам-то от этого какая печаль?

– Да имеет, имеет значение, представьте себе… – вздохнула женщина, отводя взгляд в сторону. – Причем самое прямое значение… Потому что от родителей очень много зависит. Кто, если не родители, должен объяснить дочери правила хоть какого-то приличия? Кто ей расскажет, что нельзя заводить романы с женатыми мужчинами? А если вы не в состоянии объяснить… Зачем тогда было вообще удочерять? С какой целью? Чтобы пособие от государства получать?

– Да мы… Да мы ж ни копейки… Зачем вы это… – хрипло проговорил от двери Григорий Иванович, хватаясь рукой за косяк. Голос его дрожал обидой. И не обидой даже, а настоящим оскорблением. – Мы же опеку не оформляли, мы честно ее удочерили… Всю душу ей отдавали, все сердце! Да как вы можете говорить, если не знаете ничего! Да, она наша дочь, мы от нее не отказываемся! И не откажемся никогда! Она наша дочь, какая бы ни была! И если у вас на нее обиды есть, так вы лучше с ее мужем говорите о них, потому как она теперь с ним живет, а не с нами! Идите и ему претензии предъявляйте! Или с мужем своим разбирайтесь! Или вам так проще – на нас отыграться? Мы за ваши проблемы семейные должны отвечать?

– Гриш, успокойся… – испуганно прошептала Любовь Сергеевна, положив руку на грудь. – Не надо, прошу тебя… Иначе опять с сердцем плохо будет, давление поднимется!

– Да ладно! – сердито махнул на нее рукой Григорий Иванович. И, снова обращаясь к гостье, сказал уже более спокойно:

– Вместо того чтобы в своей семье разбираться, вы к нам с обвинениями… Да что вы можете про нас знать? Сидите и выводы делаете! Свои обиды выплескиваете! Идите к Кристине, к мужу ее, с ними и разбирайтесь! Еще и про пособие приплели зачем-то…

– Что ж, понятно! – кивнула гостья. – Я знала, что меня здесь не услышат! Конечно, знала…

Она хотела еще что-то сказать, но не смогла. Схватилась за горло, будто хотела там удержать слезный комок, и то ли заплакала, то ли закашлялась надрывно. Григорий Иванович и Любовь Сергеевна смотрели на нее с испугом, не зная, что предпринять. Наконец Любовь Сергеевна попросила тихо:

– Гриш, принеси-ка воды…

– Да, щас… – метнулся на кухню Григорий Иванович.

Гостья взяла стакан с водой обеими руками, стала пить жадно, и они слышали, как ее зубы клацают по стеклу. Смотрели, как дрожат ее руки… Боялись шелохнуться, боялись лишнее слово сказать. Жалко ее вдруг стало… Вон как трясет всю в нервном ознобе.

Наконец она немного успокоилась и даже улыбнулась неловко. И заговорила уже другим голосом – жалким, дрожащим. Казалось, будто просила у них чего.

– Вы знаете, у моего мужа, у Кости, сердце больное… Ему ж нельзя всего этого, понимаете? Лишнее перевозбуждение ему противопоказано. А он совсем себя не жалеет, совсем… Я недавно у него в кармане джинсов пустые блистеры от виагры нашла, так испугалась! Он же умереть может, понимаете вы это или нет? А я, выходит, даже помочь ему ничем не смогу… Понимаете?

– Да мы понимаем, понимаем… – живо откликнулась Любовь Сергеевна, слегка подавшись вперед. – Мы все понимаем, что вы…

– Нет, вы не понимаете… Наверное, вы сейчас думаете, я какая-то ненормальная, да? Мол, знаю, что меня муж не любит, что изменяет, а я унижаюсь… Но поверьте, что все не так! Он меня любит, очень любит! Просто на него какое-то умопомрачение нашло с этой вашей Кристиной… Будто его подменили. Был один человек, а стал другой. Не знаю, как ей удалось его так с ума свести… Ведь она его точно погубит, он умереть может! А я должна на все это спокойно смотреть, да? Господи, да я уже не знаю, что мне сделать еще, что предпринять… Я думала, может, вы как-то поговорите с вашей дочерью, образумите ее… Конечно, я довольно грубо начала с вами говорить, но, поверьте, это от отчаяния, понимаете?

– Да все мы понимаем, что вы… – жалостливо проговорила Любовь Сергеевна. – Только мы и впрямь не можем на Кристину влиять. Да если бы мы могли, что вы!

– Но все равно… Вы поговорите с ней, пожалуйста… Вы объясните ей… Я бы и к мужу ее непременно пошла, но боюсь! Боюсь, что он с Костей что-нибудь сделает! Покалечит, убьет… Он же муж… И с Кристиной я тоже поговорить пыталась, но она меня даже слушать не стала. То есть… Так грубо со мной говорила, смеялась в лицо! Я к вам уже от отчаяния пришла… Костю жалко… Так жалко…

Она снова хотела заплакать, но собралась и взяла себя в руки, глубоко вздохнув. И продолжила тихо, почти без эмоций:

– Мы ведь с ним тридцать лет вместе… Я к нему так приросла, так в нем растворилась, что все готова была простить… И тогда еще, шесть лет назад, все ему простила, когда с Кристиной у них началось. Она ведь еще несовершеннолетняя тогда была, девчонка совсем. Знаете, как я за Костю боялась? А вдруг его под суд отдадут? Потом узнала, что она замуж вышла, успокоилась как-то. И вот опять все началось! Опять она его с ума сводит! И куда только муж ее смотрит, интересно? Почему он это все допускает?

– Так он в командировку надолго уезжал… – виновато пояснила Любовь Сергеевна. – Вот только два дня назад вернулся… Теперь она побоится при нем-то с вашим крутить!

– Да, спасибо вам… Успокоили… – грустно усмехнулась женщина. – Вы уж не обижайтесь на меня, ладно? Сама понимаю, что ужасно глупо выгляжу.

– Да мы не обижаемся, что вы… Мы ж понимаем… – улыбнулась ей Любовь Сергеевна.

Гостья глянула на нее коротко и зажмурила глаза, страдальчески покачав головой:

– Нет, не понимаете… Ничего вы не понимаете… Ни-че-го… Просто вы не были в моей шкуре… Это я теперь знаю, что, когда твой дорогой, обожаемый муж влюбляется в молодую, с ним надо заново знакомиться. Это совсем, совсем другой уже человек… Он будто смотрится все время в кривое зеркало и тоже видит себя молодым. И любуется сам собой. Такой вот жестокий самообман! А на тебя смотрит с досадой, жестокой такой досадой. А самое обидное, что и ты на себя начинаешь смотреть его глазами. И видишь каждую морщинку на лице, каждая складочка становится особенно выпуклой. Это… Это как пощечина, понимаете?

Она посмотрела на Любовь Сергеевну долгим взглядом и снова усмехнулась грустно. И произнесла тихо:

– Нет, вы не понимаете… И не дай вам бог… И молитесь, чтобы с вами этого никогда не случилось. Хотя никто не застрахован, никто… И вы тоже…

Григорий Иванович хмыкнул, улыбнулся неловко. Видно было, очень хочет прокомментировать слова гостьи, но промолчал.

В этот момент в комнату зашел Никитка, потирая со сна глаза. Увидел гостью, застеснялся. Сел на колени к Любови Сергеевне, уткнулся лицом ей в плечо.

– Это ваш внук? Сын Кристины, наверное? – спросила женщина. – Какой мальчик хороший… А мой Костя внуков разлюбил, как мне кажется… Даже общаться с ними перестал. Я ему говорю: давай внука в гости на выходные возьмем, а он только морщится досадно. Представляете, до чего дошло? Это же внуки, как так можно-то…

Она снова чуть не расплакалась, но сдержалась. Улыбнулась жалко:

– Еще раз прошу прощения, что вам нахамила… Просто мне очень больно сейчас, я сама собой не владею… Простите, ладно?

– Да хорошо, хорошо… – заторопилась с ответом Любовь Сергеевна. – И я тоже с Кристиной поговорю, объясню ей, как сумею… Да если б только она меня послушала!

– Да, да спасибо. Всего вам доброго! До свидания!

Она поднялась, быстро пошла к двери, словно сбегала. Они видели из окна, как она торопливо идет по дорожке к воротам. Григорий Иванович вздохнул, спросил грустно:

– Вот не понимаю я… Почему мужики по Кристине так убиваются, с ума сходят? Хоть убей, не понимаю… Или она сама как-то их завлекает, ради спортивного интересу? Другая бы молодка и не посмотрела на взрослого мужика, а наша… Откуда что берется-то, почему?

– Так эта Анна права, которая к нам приходила, Гриш… – вздохнула Любовь Сергеевна. – В том и права, что старость для мужиков – штука опасная. Казалось бы, наоборот, это бабе бояться старости полагается. Ан нет… Мужики ее больше боятся. Вот они и думают, что если молодая с ним рядом будет, то вроде как он и сам еще молодой. Сами себя обманывают… А нашей Кристине чего? Ей только нравится, что по ней с ума сходят, в ногах валяются. Ей только это и надо. И вот что я считаю, Гриш… Может, это мы перед ней виноваты? Это мы не дали ей столько любви, сколько родным детям положено? Поэтому она эту любовь ищет везде, хватает, рвет, и все ей мало…

– Да не придумывай давай! – вдруг рассердился Григорий Иванович. – Ты что, сама себе психолог, чтобы такие выводы делать? Не дали мы ей любви, надо же… Мы к ней с душой относились, со всем сердцем, любили как могли! Как умели! Как Наташку, так и ее… А сама Наташка? Да ты только вспомни, как она с Кристиной носилась! Как чумная! Сама конфету не съест – ей принесет! От обновки наотрез откажется, лишь бы у Кристины всегда новые красивые шмотки были!

– Так разве любовь-то в этом выражается, Гриш?

– Нет, не в этом… Но я ж тебе говорю – мы любили как могли, как умели! Да разве ж мы не старались, Любаш? Мы же как две рыбы об лед… И вообще… Хватит уже об этом! Наслушалась упреков этой Анны и давай сама себя казнить! Она ведь не для того приходила, чтобы нас обвинить, а для того, чтобы с самой себя тяжкий груз снять, хоть немного. Поговорила, поплакала, и вроде легче ей стало. Хотя, знаешь, мне так и хотелось ей сказать: да брось ты его, мужика своего, и дурью не майся! Пусть своей виагры натрескается да помирает, сам виноват!

– Хорошо хоть не сказал… Сам же видел, не может она его бросить. Приросла. Корни в нем пустила. Теперь ей жить в этом, ничего не поделаешь.

– И все-таки глупые вы, бабы… Ой глупые…

– А ты шибко умный, да?

– Я умный. Но только все равно не понимаю… Вот скажи мне, Любань… Если бы я молодку на стороне завел, ты что, так же бы маялась, да?

– Еще чего… – усмешливо хмыкнула Любовь Сергеевна. – Убила бы тебя сразу, к чертовой матери, и все дела! Маяться я буду, ага! Размечтался!

– Да ладно… И не пожалела бы, не поплакала? Вон как другие переживают, смотреть больно! А ты – прям сразу бы и убила?

– Ну, не убила бы, так из дома бы выгнала… Развелась… Горшок об горшок – и все дела!

– Ишь ты, развелась! Насмешила… Я даже анекдот вспомнил, как раз на эту тему… Как пришли к судье столетние старик со старухой и говорят: «Разведите нас, очень надо, моченьки никой уже нет вместе жить…» А судья спрашивает: «Где ж вы раньше были, старичье? Почему раньше не развелись?» А они вздохнули и говорят: «Не могли мы раньше… Стыдно было… Ждали, когда дети помрут…»

Любовь Сергеевна рассмеялась коротко, но тут же и посерьезнела, сказала с упреком:

– Все тебе хиханьки да хаханьки, Гриш… У людей, можно сказать, трагедия, а ты…

– Так оно ведь всегда и получается так, Люб… Где трагедия, там и комедия… Одному смешно, а другому – хоть в гроб ложись…

– Да, это уж точно, – вздохнула Любовь Сергеевна и спохватилась: – Гриш, а где у нас Никитка-то?

– Да во дворе играет… – подошел к окну Григорий Иванович.

И тут же добавил озабоченно:

– А вот и Кристинка приехала… Да, это ее машина… Зря ты боялась, Люб, все хорошо с ней! Иди чайник ставь…

Вскоре Кристина вошла в дом, и они не узнали ее – такая была испуганная, бледная и заплаканная. Упала в кресло, закрыла лицо ладонями, всхлипнула громко и затряслась в рыдании, да так, что слова не могла сказать.

Они встали перед ней, смотрели растерянно. Любовь Сергеевна села на подлокотник кресла, обняла ее за плечи, прижала к себе. Сказала испуганно:

– Ну все, все, успокойся, доченька… Рассказывай, что случилось… Может, тебе водички дать, а?

Григорий Иванович метнулся на кухню, принес стакан с водой, протянул Кристине:

– Попей… Легче станет…

Она только головой мотнула – не хочу! И снова зарыдала отчаянно, сотрясаясь всем телом.

– Господи, дочка, да не пугай нас! Расскажи, что случилось! С Витей что? – в отчаянии спросила Любовь Сергеевна.

– Он… Он прогнал меня… Совсем прогнал… – выдохнула между рыданиями Кристина. – Сказал – иди туда, откуда пришла… Чтоб духу твоего больше здесь не было…

– Понятно… – тихо констатировал Григорий Иванович. – Сорвался-таки Виктор, понятно…

– Да что, что тебе понятно? – зло закричала Кристина. – Понятно ему, надо же! Ничего другого не можешь больше сказать? Меня муж выгнал из дома, а ему понятно, видите ли!

– Ну все, все, успокойся… – огладила ее по спине Любовь Сергеевна, с упреком глянув на Григория Ивановича. – И правда, выпей воды, расскажи все по порядку… Чего он тебя выгнал-то?

– Да что рассказывать! – выдохнула Кристина, отирая ладонями мокрые щеки. – Орал на меня как резаный… Что я добра не понимаю, любовь его не оценила, обманула… Еще сказал: «Ничего от меня не получишь, не надейся, шмотки свои забирай и вали…» Что, кроме шмоток, ничего больше моего в доме нет. И вообще, я ни на что рассчитывать не могу, все на его мамашу оформлено… Вот же скотина, а? Все предусмотрел, мне ничего не сказал… А еще говорил, что любит, жить без меня не может! Сам же все по-тихому сделал… Выходит, у меня и нет ничего, голая, босая, раздетая! Конечно, легко меня прогнать после этого! Я еще сказала – мол, никуда не пойду, сам уходи… А он меня просто из дома за руку вытащил и дверь закрыл! А у меня даже ни копейки денег нет… Хорошо хоть гараж был открыт и ключи от машины я на переднем сиденье оставила… Представляете, какой он сволочью оказался?

– Но ведь не просто так он это решил, дочка… Причины ведь были, правда? Наверное, он узнал про тебя что-то?

– Да что он мог узнать? При чем тут узнать, не узнать? Что ты мне глупые вопросы задаешь, мам?

– Да как же… – тихо настаивала на своем Любовь Сергеевна. – У нас ведь город небольшой, Кристиночка, от людей ничего не скроешь… И нам говорили не раз, что видели тебя с этим… С Константином твоим. С Михайловичем.

– Откуда вы знаете, как его зовут? – удивленно спросила Кристина. – Кто вам сказал?

– Да никто ничего не говорил. Только что жена его приходила, просила нас на тебя повлиять. Она так плакала, жалко ее…

– Вот же идиотка старая, а? Наверное, это она и Вите успела про меня что-нибудь наговорить! Хотя какая разница… Он ведь меня не из-за этого старого козла Кости прогнал… Он про него и раньше все знал. Да нужен мне этот Костя… Пошел он…

– А из-за чего тогда тебя Витя прогнал?

Кристина вздохнула прерывисто и сжалась вся, будто ждала удара. И проговорила тихо, уже без слез:

– Витя тест на отцовство сделал… Еще перед отъездом в Питер сходил с Никиткой в лабораторию. И мне даже ничего не сказал… А вчера приехал и сразу забрал результаты анализа…

Любовь Сергеевна и Григорий Иванович охнули одновременно, глянув друг на друга. Любовь Сергеевна спросила тихо:

– И что?

– Да что, что… Понятно что! Никитка не его сын. Поэтому он меня больше видеть не хочет. Он так на меня орал… Говорил, что я в самое сердце его ножом ткнула. Я думала, даже ударит… А он взял и выпил за один присест почти две бутылки виски и отрубился почти на сутки. Я надеялась, что очухается и все забудет… А оказалось все еще хуже! Он просто выгнал меня, и все… Теперь, наверное, со мной разведется и к Маргарите своей старой вернется. То-то она обрадуется – дождалась! Сволочь он, сволочь… И даже мне ничего не сказал, исподтишка побежал тест делать… Неужели ему так важно, кровный ему Никитка или нет? Какая ему разница? Я ведь вам тоже не кровная дочь… И что из этого? Ведь ничего?

Григорий Иванович хмыкнул, тихо удивляясь вопросу Кристины, и она глянула на него обиженно. И снова заплакала, но теперь уже совсем по-ребячьи, терла глаза кулаками. Любовь Сергеевна по инерции гладила ее по спине и проговаривала утешительные слова:

– Не надо, не плачь… Успокойся… Не плачь, дочка, не надо…

– Да отстань от меня! – взвилась вдруг Кристина, скидывая с себя ее руки. – Тебе хорошо говорить – успокойся! А как, как я могу успокоиться, как? Мне даже пойти некуда! Вот где я теперь должна жить, а? Здесь, что ли, у вас?

– А где ж еще? Конечно, у нас… И ничего, и поместимся как-нибудь… В тесноте, да не в обиде. И Никитка с тобой будет… И с нами…

– То есть… ты думаешь, я смогу вот так жить? В этом самом доме? При вас, разведенкой несчастной?

– Но почему сразу – несчастной? Я ж говорю – вместе будем…

Кристина застыла вдруг, смотрела прямо перед собой в одну точку. Потом подняла руки, вытерла щеки, произнесла с тихой яростью:

– Ну уж нет… Так не будет. Это мы еще посмотрим, кто будет разведенкой! Посмотрим… И жить я у вас не буду… Все равно я у Вити что-нибудь для себя выцарапаю, хоть какое-то отступное. Да я в суд пойду, адвоката найму… Просто так не сдамся! Или с деньгами останусь, или заставлю его мне хотя бы квартиру купить! И машину ему не отдам, она на мое имя оформлена! И одна я не буду, это уж точно! Еще чего не хватало!

– Да как же, Кристина… Что ты… Неужели с этим Константином сойдешься? С Михайловичем? У него ведь жена…

– Да на фига я с ним буду сходиться? Нет уж, с меня хватит. Надоело мне это старичье. Что один, что другой… Нет, хватит! В конце концов, у Никитки отец есть!

– А кто? Кто отец-то? – осторожно полюбопытствовала Любовь Сергеевна.

– Кто, кто… Конь в пальто! Все тебе надо знать, мам! Будет время – узнаешь. Кстати, а где Наташка с мужем? Что-то я их не вижу…

– Так на работе они… Вечером только придут…

– Да? Ну ладно… Вечером так вечером… Я тогда спать пойду. Устала, наревелась, сил никаких нет. Спать, спать хочу… Вечером поговорим, ладно?

Ближе к вечеру она вышла из комнаты, спросила, позевывая:

– А который час? Что-то я счет времени потеряла…

– Так седьмой уже… – осторожно ответила Любовь Сергеевна. – Тебе куда-то идти надо, что ли?

– Как – седьмой? Ничего себе… А кто дома?

– Так мы с отцом дома… Никитка… Саша еще не пришел, Наташа сказала, сегодня они с Павликом позже вернутся. На день рождения к его подружке пойдут.

– Это хорошо, что позже… – пробурчала себе под нос Кристина и тут же сорвалась с места, выскочила за дверь.

– Куда ты? – спросила удивленно Любовь Сергеевна, но Кристина ее уже не услышала.

В окно было видно, как она села в машину, рванула с места, едва не въехав в забор. Любовь Сергеевна только охнула испуганно, поднося ладонь ко рту:

– Да куда ж ты, чертушка… Куда тебя несет все время, беспокойная ты душенька… Хоть бы не расшиблась, не дай бог…

Кристина резко затормозила на перекрестке, съехала на обочину. Знала, что Саша всегда ходит этим путем. Да и другого пути к их дому нет, поэтому должна его увидеть…

Потом услышала, как в бардачке звонит телефон. Увидев на дисплее знакомое имя, усмехнулась зло.

– Да, Костя… Чего тебе? Ой, не нуди, говори быстрее… Понятно, любишь, очень видеть хочешь… Да только я больше ничего не хочу, Кость! Отвали! Не до тебя мне сейчас! Лучше жену свою ублажи, чтобы она к моим родителям больше не шлялась! Надоел ты мне, Кость… Ну да, понятно, что меня любишь! А я тебя не люблю! Ага, размечтался… Все, Кость, все! Не могу больше говорить, все…

Она увидела из окна машины Сашу, быстро нажала на кнопку отбоя, бросила телефон в бардачок.

Глянула еще раз на Сашу, нахмурилась. Не понравилось ей Сашино лицо – беззаботное, жизнью довольное. И так разозлилась вдруг! Доволен он, надо же! Счастлив по самое не могу!

– Ну, я тебя сейчас быстренько нагну… – сказала тихо, прищурившись. Открыла окно, крикнула: – Саша!

Он остановился, удивленно повертел головой. Потом увидел ее машину, подошел, спросил деловито:

– Чего тебе?

– Поговорить надо, чего! Садись в машину, не стой!

– А дома нельзя было поговорить?

– Нет. Нельзя. Я думаю, никому этот разговор не понравится. Садись!

Саша нехотя сел на переднее сиденье, вздохнул, произнес решительно:

– Что ж, давай поговорим! Только заранее тебя предупреждаю: не надо меня шантажировать! Сама давно уже должна понять, что это глупо!

– Да не собираюсь я тебя шантажировать… Все же наоборот… Я хочу расставить все по своим местам, Саш. Как говорится, время пришло. Все уже случилось так, как и должно быть.

– Что случилось? О чем ты?

– Да, случилось… Я теперь свободна, Саш. Я развожусь с Витей.

– Ты разводишься или он с тобой разводится?

– Да какая разница? – раздраженно спросила Кристина. – Главное, я теперь свободна! И мы можем быть вместе! Ты ведь этого хотел, правда? Ты же именно затем и приехал сюда, чтобы всегда быть рядом со мной?

– Господи, Кристина, о чем ты… Столько лет прошло с тех пор, все давно изменилось! А ты по-прежнему талдычишь одно и то же, не надоело тебе?

– Нет. Не надоело. Ты же любишь меня, я знаю. Ну так вот она я, Саш! У нас даже сын есть, Никитой зовут! Чего тебе еще надо?

– Странный вопрос – чего мне надо… Мне ничего от тебя не надо. Я не люблю тебя, Кристина, я сто раз тебе говорил об этом. Я Наташу люблю.

– Да не смеши… Ее же нельзя любить, она ж никакая! Толстая, некрасивая, к тому же дура блаженная!

– Не смей! Не смей так говорить про сестру! Может, в твоих глазах она и некрасивая, а в моих – красивее нет никого! И знаешь… Вот хоть убей, а не понимаю я тебя… За что ты ее так не любишь? Ведь ты же благодарна ей должна быть, она тебя от детдома спасла!

– Может, за это как раз и не люблю… – задумчиво усмехнулась Кристина. – Не все могут быть благодарными, Саш. По мне это – тяжкая ноша. Не умею я этого… И тем более я не просила меня спасать! Не просила! Может, меня бы из детдома удочерили другие люди, какая-нибудь состоятельная пара? И я бы другой жизнью жила? В роскоши, а не в этом дерьме? И не пришлось бы мне замуж выходить по расчету? Притворяться, врать, изворачиваться… Вышла бы замуж за молодого, красивого парня… Такого, как ты, только богатого!

– Какая же ты глупая, господи… – тихо проговорил Саша, вздохнув. – Можно подумать, у ворот детдома толпы семейных пар стоят, желающих взять ребенка в семью… Уверяю тебя, это не так. И ты не знаешь, что такое детское одиночество и беззащитность. Не знаешь… Считай, повезло, что не знаешь.

– Зато ты знаешь, сиротинушка! – зло ответила Кристина. – Ишь, пригрелся тут! Семью обрел, счастливую жизнь себе устроил! Ведь благодаря мне и пригрелся! Захочу – и ничего этого не будет, понял? Твои благодетели ведь не знают, какими путями тебя к ним в семью занесло! А если я им всю правду расскажу, а?

– Ну расскажи… Уж какая там страшная правда, можно подумать… Если и была когда, так давно уже побледнела с годами. Я не боюсь, Кристина. И хватит…

– Нет. Не хватит. Про нашего сына я им тоже расскажу. Вот Наташка обрадуется этой новости! Или ты меня сейчас опять будешь уверять, что Никитка не твой?

– Нет. Не буду. Пусть будет мой. Мы с Наташей Никитку любим. Он нам как родной.

– Даже так?

– А как ты хотела? Конечно, любим. Он ведь у нас почти все время живет. Вите некогда им заниматься, тебе он не нужен. Значит, он наш…

– А вот это видел? – сложила пальцы фигой Кристина. – Это ты видел? Какой он ваш, он мой! То есть твой и мой! И Наташка тут не при делах! Это наш с тобой сын, понял? Я – мать, ты – отец! И поэтому мы должны быть вместе! Ты должен на мне жениться, должен нести ответственность!

– Да уж… Все тебе кругом должны, только ты никому ничего не должна… И когда уже ты повзрослеешь, когда от детского эгоизма избавишься? Мне кажется, в тебе столько этого эгоизма, что ты и сама себе не рада бываешь! И не понимаешь, почему не рада…

– Да хватит меня воспитывать! Сначала женись, потом уже воспитывай! Может, и впрямь я тебя слушаться буду! Стану тогда, как Наташка, такой же размазней! Буду всех любить да всех ублажать как ненормальная! Вот всем смешно будет!

– Ну все, Кристина, остановись… Тебя опять понесло куда-то, ужасно глупо сейчас выглядишь. Ты хоть сама-то себя слышишь сейчас, а? Выдохни уже наконец. Посиди, успокойся. А я пойду, меня дома ждут.

Он хотел выйти, но Кристина вцепилась в его локоть, не отпускала. И вдруг заплакала тихо, заговорила сквозь слезы:

– Ну, Саш, я же люблю тебя… Прости меня, я правда не то и не так говорю… Ну я прошу тебя, Саш… Я очень хочу быть с тобой… Мы хорошо будем жить, будем любить друг друга… Помнишь ту ночь в санатории, как мы… Помнишь? Мы возьмем Никитку и уйдем… Я все равно у Вити что-нибудь отсужу, мы квартиру свою купим… И магазин какой-нибудь я у него отсужу или кафе… Пусть у нас будет свой маленький бизнес! Я так хочу быть счастливой, Саш…

– То есть на Витины деньги ты хочешь быть счастливой? Ну ты даешь… Отпусти мою руку, пожалуйста. Не драться же мне с тобой, правда?

Кристина вмиг перестала плакать, лицо ее стало злым и решительным. Помолчав, она проговорила тихо:

– Ну что ж, пеняй на себя… Ты сам так решил… Иди, я тебя больше не держу. Иди…

Саша вышел из машины, быстро направился к дому. Зашел во двор, спросил у Григория Ивановича:

– Наташа пришла?

– Нет еще… А ты чего такой вздрюченный, Саш? Случилось что?

– Да все хорошо, батя. Все хорошо…

– Сейчас Наташа с Павликом придут, ужинать сядем. А Кристинка уехала куда-то, нет ее… Она ведь теперь с нами жить будет, выгнал ее Витя-то. Приехал из командировки и выгнал. Она говорит, якобы он тест на отцовство сделал да прознал, что Никитка не его сын… Ох и злая она приехала, ты бы видел! Ревела тут… Кое-как мы с матерью ее успокоили. Как теперь все вместе жить будем, не представляю… Веселая жизнь начнется…

От крылечка к нему бросился Никитка, расставив руки в стороны:

– Дядя Саша, ты пришел! Как здорово! Скоро уже и Павлик придет! Поиграешь с нами, дядь Саш?

– Конечно, Никитка… О чем речь…

Саша наклонился, подхватил его на руки, закружил. Григорий Иванович сказал насмешливо, глядя на них:

– Ай, Никитка, Никитка… Большой ведь уже пацан, а все норовишь на руки прыгнуть! Давай слезай! Вон и Павлик уже пришел, смотри…

От калитки по дорожке шли Наташа с Павликом. Никитка проговорил весело:

– Сейчас мы будем играть! Смотри, и Павлик уже пришел!

– Давай чуть погодя, Никит… – тихо сказал Саша, опуская малыша на землю. – Мне с тетей Наташей поговорить надо…

– Потом, потом все разговоры! – скомандовал за его спиной Григорий Иванович. – Идемте ужинать, а то мать рассердится, у нее там пирог остывает! Уж выходила на крыльцо, спрашивала, где вы ходите, почему домой не торопитесь! Идемте в дом, идемте… Потом поговорите…

Когда поужинали и сидели за чаем, пришла Кристина. Выражение лица ее было надменным и решительным, глаза горели холодной яростью. Любовь Сергеевна спросила испуганно:

– Что с тобой? Такая сердитая…

– Я не сердитая, мама. Я нормальная. Просто сказать кое-чего хочу. Помнишь, ты меня утром спрашивала, кто отец Никиты?

– Ну, помню… А чего ты вдруг сейчас решила… Давай потом скажешь?

– Нет, именно сейчас! Сию секунду! Так вот…

– Погоди, погоди! – решительно остановил ее Григорий Иванович, выставив ладонь вперед. И тут же скомандовал: – Павлик, Никитка, вы поужинали? Идите-ка во двор поиграйте! Вы ж целый день вместе не играли! А ну, бегом!

Дети ушли, и Григорий Иванович тихо упрекнул Кристину:

– Зачем ты при Никитке-то… Он же малой еще… Не понимает ничего…

– А пусть бы знал! Тем более для него же новости хорошие есть! Он же любит Сашу, правда? Так вот… Он и есть Никиткин отец, разрешите представить!

– Ты что, дочка… Что ты говоришь… Да как ты… – испуганно залепетала Любовь Сергеевна, вяло махнув рукой. – Да как у тебя язык повернулся, как не стыдно тебе…

– Я всего лишь правду говорю, мам. Да, все вот так просто – ваш любимый зять Саша и есть родной папочка моего сына! Да ты сама на него посмотри, он даже этого не отрицает!

Саша будто и не слышал того, что говорила Кристина. Сидел, смотрел на Наташу. И она смотрела ему прямо в глаза. И тоже будто ничего не слышала, просто смотрела. А Кристина тем временем продолжила:

– Ну, мам, пап… Вы такие простые, честное слово! Вы даже не сопоставили, что Саша сюда приехал из Феодосии! А я тогда только-только оттуда вернулась! Да, мы были там вместе… Он приехал тогда за мной, потому что любит меня. И на Наташке женился для того, чтобы быть все время рядом со мной. Да, вот так… А вы носитесь с ним как с родным сыном, глупые! Ну нельзя быть такими простыми, ей-богу…

– Саш… Это правда? – с трудом смогла произнести Любовь Сергеевна, глядя в сторону.

– Нет, мама! – тихо, но решительно проговорил Саша. – Это звучит правдой, но это совсем не правда. Конечно, мне давно надо было все рассказать… Да, я виноват, что молчал. Да, я тогда ехал к Кристине… Но я увидел и полюбил Наташу. И вас полюбил… Вы мои самые родные, самые близкие… Моя семья…

– А Никитка? Он правда твой сын?

– Да. Пусть он будет мой сын.

– То есть как это – пусть будет? – хриплым от волнения голосом спросил Григорий Иванович. – И проверять не станешь, что ли, как Витя? Может, и не твой вовсе?

– Не стану проверять, батя. Пусть будет мой. Как и Павлик. Не стану…

Наташа вдруг встала со стула, быстро ушла к себе в комнату. Любовь Сергеевна подскочила было, чтобы идти за ней, но тут же села обратно, не зная, что предпринять. Григорий Иванович махнул ей рукой: сиди, мол… И только Кристина торжествовала, обводя взглядом лица. Потом спросила громко:

– Ну что, дорогие мои, убедились, что ваша простота хуже воровства, да? Вляпались по самое не могу? И как мы теперь жить будем, а? Вместе в одном доме? Когда на двух ваших дочек всего один зять имеется? Хотя какая я вам дочка… Я вам никто и звать никак!

– Да замолчи ты… – сердито проговорил Григорий Иванович. – Ты уж все сказала, хватит с тебя! Ишь, раскудахталась! Теперь сиди и молчи…

– Саш… Ты иди к ней, чего сидишь? – спросила Любовь Сергеевна, поднимая глаза на Сашу.

Он кивнул, встал из-за стола, быстро ушел вслед за Наташей. Кристина тоже встала, проговорив с вызовом:

– Ладно, я проедусь пока… Надоели мне эти разборки семейные. Вы даже поскандалить толком не можете, все у вас не как у людей…

За столом остались только Григорий Иванович да Любовь Сергеевна. Сидели, молчали.

– Может, она врет все, а, Гриш? – первой заговорила Любовь Сергеевна, поднимая глаза.

– Да, похоже, не врет… Да и какая разница – врет, не врет… Теперь-то уж что? Как вышло, так вышло. Видать, по судьбе так надо было, чтобы Наташа с Сашей увиделись. Иногда она сильно петляет, судьба-то, все дороги запутывает, но в конце концов приводит одного человека к другому. Затейница, что ж…

– А вдруг Наташка осерчает да не простит его? Что тогда, Гриш?

– Да не… Она девка умная. Разберется. Она сердцем живет, а не другим местом, как некоторые.

– Может, я пойду к ним, а, Гриш?

– Зачем? Не надо. Лучше со стола убери, дай работу рукам. А там, глядишь, и голова на место встанет. Не суетись, Любань. Сами разберутся. А я пойду во двор и погляжу, что там наша ребятня делает.

– Но как теперь жить-то мы будем, Гриш? Ведь никакого покою…

– А как ты хотела? Покой нам только снится! Слышала, как поэт сказал? Ничего, Любань, и это переживем… На нашу простоту и такой мудрости хватит!

Когда Григорий Иванович вышел во двор, Любовь Сергеевна не утерпела, подошла на цыпочках к двери, где были Саша с Наташей, прислушалась.

Говорят о чем-то – тихо так… Слов не разобрать… Вот Наташа засмеялась коротко – слава богу! Если смеется, значит, не плачет. Уже хорошо. Стало быть, Гриша прав, они сами меж собой разберутся…

– …И не вздумай передо мной оправдываться, ни в чем ты не виноват, слышишь? – погрозила пальцем Наташа, улыбаясь. – И думать даже не смей!

– Да как же, не виноват… Конечно, виноват! Надо бы сразу все рассказать, а я не решился! Я ж не думал, что…

– Ну вот ты опять! Да как ты не понимаешь, что я не обвиняю, а, наоборот, жалею тебя! С таким грузом жил… Трудно ведь было, наверное… И еще… Я хотела сказать… Я тебе очень верю, Саш. И я от тебя все приму. И твой сын – это мой сын. Как бы там ни было. Да и как можно иначе? Не понимаю…

– Наташ… Ты знаешь, какая ты? Я даже слов не могу найти… Как же я счастлив, что ты у меня есть, Наташ…

– Да ну! Наверное, я нелепо со стороны выгляжу, я понимаю. Мне надо сейчас обижаться да гордость женскую проявлять, а я… Но что мне делать, если я такая! И пусть меня осудят те, которые гордые… Пусть назовут тряпкой бесхарактерной! Пусть… Но это ведь мое дело, как мне жить, как поступать, как любить… Ведь любовь не может быть правильной или неправильной, правда? Это же просто любовь… И это мой выбор. Мой выбор – любить. И верить… Я все переживу, Саш. Все, что дальше будет. Все трудности переживу. Я сильная.

– Да, Наташ… Вместе переживем. Вместе.

– А на Кристину ты не сердись, ладно? Она очень несчастная. Из-за характера своего несчастная, понимаешь? Она любить совсем не умеет. Никого. И даже своего ребенка любить не умеет. Будто наказана за что-то судьбой, не знаю… А главное – с этим ничего сделать нельзя. Не лечится это ничем… А Никитка уже все понимает, между прочим, и переживает. Как бы его оградить от всего этого, я не знаю… Хотя бы на время…

– Наташ, а давай уедем, а? В Феодосию! К Зойке, к Димке! Тем более повод есть: у них же недавно сын родился! Все вместе уедем: ты, я, Павлик, Никитка… Давай, а?

– Так у меня отпуск уже был… Как же я уеду, Саш?

– Ну, хотя бы на две недели уедем? Договорись со своей сменщицей? Потом за нее отработаешь! А я отгулы возьму. Завтра все оформим, послезавтра уже поедем! Мы с батей как раз машину отремонтировали, она хорошо бегает. Палатку возьмем, по пути останавливаться будем… Пацанам же интересно, Наташ!

– Ну хорошо, уговорил! Едем… А сейчас пойдем к родителям, а то они переживают, наверное. Пойдем…

Отъехав от дома, Кристина остановилась, достала телефон, кликнула нужный номер. Подождав, когда ей ответят, заговорила весело:

– Привет, Кость! Ну ты чего, обиделся на меня, что ли? Не обижайся! Просто у меня настроение было паршивое, ты под руку попал… А я, представь, уже соскучиться успела! Может, встретимся сейчас, посидим где-нибудь? Можно и номер в гостинице снять…

Услышав ответ, она скривила губы, нервно ударила ладонью по рулю. Потом хмыкнула и заговорила капризно:

– И что, Кость? Ну, сердце прихватило у твоей Анны… Понятно, только что в больницу отвез… А я тут при чем? Ах, я тебя на резкий разговор спровоцировала… Ну так и сам виноват, значит! Может, это и хорошо, что она в больнице… Отследить тебя не сможет… Да что значит, я ничего не понимаю? Ну да, предынфарктное состояние… И что? Ты будешь теперь около нее сидеть, да? Не понимаю тебя… Что?! Что ты сейчас сказал?! Что?!

Видимо, «непонятливый» Костя ответил ей совсем что-то резкое. Нажала на кнопку отбоя, бросила телефон на сиденье, проговорила с отчаянием:

– Да пошел ты!.. Ну и сиди около своей старой бабы, нужен ты мне! А еще говорил, жить без меня не может… Козел… Все вы козлы, все!

* * *

Машина въехала во двор дома, и Саша увидел Зою с Димкой. Зоя держала на руках малыша – долгожданного годовалого сына.

– Нас встречают… – сказал он тихо, сглотнув комок накатившего волнения.

И первым выскочил из машины, пошел к ним, широко расставив руки. Чем напугал малыша – он заплакал, ухватившись ручонками за шею матери.

– Ну что ты, Сашенька… Что ты… Это же дядя твой приехал… Его тоже Сашей зовут…

Вдруг рядом появилась женщина, потянула руки к ребенку:

– Зоенька, дай его мне… Видишь, он испугался? Дай…

Зоя отдала ей ребенка, обняла Сашу, проговорив тихо:

– Господи, ну наконец-то… Наконец собрались приехать…

Передав Сашу в объятия Димки, она быстро пошла навстречу Наташе и мальчишкам, вышедшим из машины. Обнялись, расцеловались. Зоя наклонилась к детям, сказала восторженно:

– Ух ты, какие грибочки выросли! Двое из ларца, одинаковых с лица!

– Мы вовсе не одинаковые, тетя… – возразил бойкий Павлик. – Вы разве не видите, что я рыжий? А Никитка кудрявый!

– Да вижу, вижу… Дайте я вас обниму… Пойдемте с дядей Димой знакомиться! И с двоюродным братиком! И с бабушкой! У вас тут много родни, а вы не знакомы даже!

Дима подошел, присел на корточки, сграбастал мальчишек руками. Проговорил весело:

– Привет, пацаны! Как доехали? Не устали?

– Да устали немного… – тихо пожаловалась Наташа. – Дорога-то дальняя, пока доедешь…

– Ничего, быстро в норму придете! Приятно познакомиться, кстати… – поднял он на Наташу светлые улыбчивые глаза. – Ох уж и накупаю я вас, гости дорогие! Вода в море нынче теплая, как никогда! И наплаваемся, и на катере покатаемся!

– А у вас что, катер есть? – восхищенно спросил Павлик.

– Да, есть. Недавно купили.

– А на рыбалку поплывем?

– А как же! Мы таких бычков наловим, что любо-дорого посмотреть!

– Бычков?! – в ужасе спросил Павлик. – Как это, дядя? Бычки – это же дети коровы, они ж большие… У вас что тут, бычки в море плавают?

Дима с Наташей рассмеялись, глянув друг на друга. Подошедшая к ним Зоя спросила заинтересованно:

– Чего смеетесь, и нам расскажите!

– Да вот Павлик решил, что бычки в море – это дети коровы… – улыбнулась Наташа. И тут же пояснила сыну: – Бычки – это рыбки такие… Очень вкусные, я думаю.

– Конечно, вкусные! Полную сковородку нажарим. Так вам понравятся – за уши не оторвешь, обещаю!

Пока дети общались с Димой и Наташей, Саша спросил у Зои тихо, указав на женщину в глубине двора, которая держала на руках маленького Сашеньку:

– Это твоя мама, Зой?

– Да, мама… – почему-то немного виновато проговорила Зоя. – Знаешь, Саш, я оставила ее у себя, места ведь в доме хватает… Да она хорошая, только стесняется очень! Так переживала, что гости приедут, а она лишней в доме окажется… Да пойдем, я тебя познакомлю!

Они подошли к женщине, и Зоя сказала радостно:

– Познакомься, мам! Это Саша! Видишь, он ничуть не страшный? Смотри, красавец какой… А вон та красавица – его жена Наташа… И детки еще…

– Нина Михайловна… – протянула Саше ладонь женщина и улыбнулась неловко. – Очень приятно, Саша… Очень приятно…

Ему показалось, она и впрямь какой-то жалкой была. Скукоженной. Будто лишней себя чувствовала. И голос был виноватый, когда обратилась тихо к Зое:

– Я пойду Сашеньку спать уложу… Пора уже… И вам не буду мешать…

– Ты нам не мешаешь, мам! Ну что ты! – с досадой произнесла Зоя. – Уложи Сашеньку спать и возвращайся, ладно? Мы сейчас обедать будем! Тем более ты сама столько всего наготовила, так старалась!

Нина Михайловна кивнула и улыбнулась, не поднимая глаз. И ушла торопливо в дом, унося на руках Сашеньку.

Зоя вздохнула, покачала головой. Произнесла грустно:

– Ничего не могу с ней поделать… Сидит в ней чувство вины, и все тут. Не живет, а будто извиняется передо мной каждый день.

– Так ведь есть за что извиняться, Зой? – спросил Саша.

– Да я ведь давно уже простила ее, что ты! Я столько раз об этом ей говорила!

– Ну, знаешь… Иногда человеку самого себя простить гораздо труднее…

– Да я понимаю, Саш. Понимаю. Но мне тоже как-то неловко, знаешь… Будто я ее за служанку держу, получается. Она ж за любую работу по дому хватается, она Сашеньку с рук не спускает! Так привязалась к нему…

– Ну пусть, Зой… Может, ей так легче?

– Насчет Сашеньки – да. Легче. В этом я ее понимаю. Материнство – это ж такая штука, оно ошибок не прощает, всю жизнь потом мстит. А с Сашенькой у нее теперь получается что-то вроде компенсации нарушенного природного баланса. Материнский инстинкт жадно требует своего, ничего не поделаешь. Лишь бы не избаловала его потом…

– Да, Зой, счастливая ты. Выходит, все у тебя сбылось: и семья, и ребенок, и даже мать нашлась. Счастливая!

– А ты, Саш? Как у тебя? Все хорошо?

Саша только вздохнул, отводя взгляд. И добавил тихо:

– Потом расскажу, Зой, ладно?

– И правда, что же мы в разговоры ударились, вас ведь кормить надо! Идемте за стол, уже все накрыто! Давай зови всех…

Позже все улеглись отдохнуть после обеда. Наташа и Зоя помыли посуду, сели на террасе в шезлонгах. Наташа спросила озабоченно:

– Мы правда вам не помешаем, Зой?

– Да перестань… – с улыбкой отмахнулась Зоя. – Отдыхающих нынче мало, мы не особо и напрягаемся. Это раньше нам трудно было с непривычки… А теперь все как по накатанной дороге идет. Да и мама моя помогает… Отдыхайте на здоровье, мы с Димкой очень рады, что вы приехали!

– Спасибо, Зой… Мальчишки давно просились на море…

Зоя глянула на Наташу осторожно, будто хотела о чем-то спросить, да неловко было. Но потом насмелилась все же:

– Наташ… А Никитка… Он ведь твоей сестры сын? Но у меня, знаешь, такое стойкое чувство образовалось, будто он твой ребенок.

– Он мой, Зоя. То есть Кристина его родила, да… Но он мой. Так уж получилось, что он все время при нас. В нашем доме растет.

– А почему так?

– Да вот так… Сестра у меня сама еще ребенок, не повзрослеет никак. Не может пробиться через свой природный эгоцентризм. А муж у нее очень занятой человек. Тем более недавно выяснилось, что он вовсе не отец Никитке.

– Как это – не отец?

– Ну так… Он генетическую экспертизу сделал. И Кристину просто выгнал из дома. Обиделся, что он не отец…

– А кто отец? – похолодев, тихо спросила Зоя.

– Саша отец. Да ты ведь все знаешь, наверное, Зой… Знаешь, что Кристина в Феодосии отдыхала и с Сашей здесь познакомилась. Ты ведь все знаешь, правда?

– Да, но… Я все же не думала… И еще мне странно, что ты так спокойно об этом говоришь…

– А как мне нужно говорить? Отчаянно и сердито? С чувством униженной гордости? А зачем, Зой? Тем более я всего этого не умею.

– Но неужели… Неужели тебе ничуть не обидно?

– Нет. Наверное, я совсем не гордая, Зой. Да и что такое есть эта гордость? Это ж на самом деле просто гордыня, смертный грех. Да, вот такая я, что ж поделаешь. Полное право имею быть такой, какая я есть. И я очень Сашу люблю. И Павлика. И Никитку… Если он Сашин сын, то, значит, и мой сын. И в принципе для меня ничего не изменилось. Только в деталях. Ведь нам предстоит теперь жить вместе с Кристиной в одном доме. Как это все будет, не знаю… И как Никитка все это воспримет, у него же весь мир может порушиться… Как ему все это объяснишь? Кто мама, кто папа? Просто голова кругом идет…

– А Кристина… Она любит Никитку?

– Нет… Она совсем к нему не привязана. Как ни больно это говорить, но что делать? Нет этого в ней, Зоя. Она вообще ни к кому не привязана, живет ради себя. Мне так жалко ее, все у нее в голове перепуталось, переломалось. Какой-то мир искаженный сама себе создала. И сама же страдает. И не понимает, почему страдает.

– Такие люди не страдают, Наташ… – тихо вздохнула Зоя и тут же опомнилась: – Впрочем, не мне судить… Только я думаю, что лучше бы вам отдельно жить от Кристины. Надо придумать что-нибудь. Нельзя вам вместе в одном доме. Ты права. Поговори с Сашей, пусть он что-то решает.

– Нет, пока не буду… Он и без того ужасно виноватым себя чувствует. Да и что он может решить? Родителей ведь не оставишь, они немолодые уже, им помощь нужна по хозяйству.

– А вы купите свой дом, Наташ! Где-нибудь рядом с ними, на одной улице! И сами по себе будете, и они тут же, на ваших глазах! А денег на дом мы с Димкой вам дадим!

– Да как это дадите? Что ты! – испуганно отмахнулась Наташа. – Нет, не надо…

– Так не свои же дадим, а Сашины! У него же в этом доме законная доля есть! Вот мы ее и выкупим… Все можно решить, Наташ. Причем самым наилучшим образом! Мы и с Димой на эту тему уж сколько раз говорили: надо Сашке его долю отдать. Мы теперь можем, у нас деньги есть! И давно надо было это сделать, да Сашка сильно сопротивлялся! Но сейчас мы и спрашивать его не будем… Отдадим, и все тут!

– Что ты опять хочешь мне отдать, Зой? – услышали они за спиной голос Саши и обернулись на него одновременно.

– Ой, напугал… – положив руку на грудь, засмеялась Наташа.

– Не говори… – поддержала ее Зоя. – И даже посплетничать всласть не дал!

Саша встал перед ними, глядел с улыбкой. Потом проговорил удивленно:

– А вы так похожи, девчонки… Даже выражения лиц у вас одинаковые… Ладно, не буду вам мешать, можете дальше сплетничать. Я вообще хотел пойти искупаться. По морю соскучился. Пока дети спят…

– Так иди!

– Может, и вы со мной?

– Нет, мы потом, с детьми… – медленно проговорила Наташа и ойкнула тихо, прикрыв рот.

Зоя и Саша посмотрели на нее удивленно. А Наташа снова ойкнула и задышала вдруг тяжело, хватая ртом воздух. Саша бросился к ней, упал перед шезлонгом на колени, спросил тревожно:

– Что, что с тобой? Где болит, скажи?

Повернувшись к Зое, спросил испуганно:

– Что это с ней, а?

– Не знаю… – растерянно проговорила Зоя. – Вроде все хорошо было, сидели, разговаривали… Может, отравилась чем за обедом? Или в дороге устала? Смотри, как она побледнела, Саш…

А Наташа по-прежнему тяжело и отрывисто дышала, на лбу выступила холодная испарина, и рука упала с шезлонга вялой плетью. Саша закричал в отчаянии, глядя на Зою:

– Скорую вызывай скорее, что ты сидишь? Скорую вызывай! Видишь, ей совсем плохо?

Машина скорой помощи приехала быстро. Суровая женщина-медик выгнала всех с террасы, склонилась над Наташей, что-то приказала молоденькой медсестре.

А вся семья сгрудилась во дворе, недалеко от террасы. Дима, Зоя, Саша, Павлик с Никиткой… И Нина Михайловна пришла, качая на руках маленького Сашеньку.

– Да не трясись ты, все будет хорошо… – успокаивала Зоя Сашу. – Может, это у нее от перемены климата, так бывает… Видишь, она уже с врачом разговаривает? Я эту тетку со скорой знаю, она очень хороший врач… И аппараты у них с собой всякие есть, видишь? Сейчас все выяснят… Кардиограмму сделают…

Вскоре врачиха спустилась с террасы, подошла к ним. Саша спросил нетерпеливо:

– Что с ней, скажите?

– Ну что сказать… – улыбнулась врачиха. – Жить будет…

Потом глянула на уцепившихся за ноги Саши Павлика с Никиткой, спросила задумчиво:

– Ваши?

– Да, наши… Наши сыновья…

– Ну что ж, папаша, тогда поздравляю вас! Третьего ждите! Будете многодетные, поздравляю! А мамочку теперь берегите… На солнце ей много нельзя. Пусть больше в тенечке отдыхает, морским воздухом дышит. Берегите…

* * *

– …Вить… С тобой все в порядке? Ты слышишь меня, скажи?

Маргарита стояла над Виктором, трясла его за плечо. Он промычал что-то, не открывая глаз, поморщился болезненно. Потом проговорил сердито, с похмельной хрипотцой:

– Да не тряси ты меня, голова болит… Отстань!

– Что с тобой, Вить? Плохо тебе? Хочешь, я чаю горячего сделаю? Или, может, лучше врача вызвать?

– Да какого еще врача… Зачем…

– Чтобы тебя из этого состояния вывести. Ты пьешь уже неделю, Вить. Из дома не выходишь и пьешь. Так же нельзя, что ты! Угробить себя захотел?

– Да ты-то откуда знаешь, что я пью?

– Выходит, знаю! Тебя ж все потеряли, поэтому мне звонят по старой памяти! Думают, ты у меня… То есть ко мне вернулся…

Виктор сел на постели, потер ладонями опухшее лицо. Глянул на Маргариту, наморщил лоб, спросил удивленно:

– То есть… Как это, вернулся? Я что, не дома?

– Фу ты, господи… – всплеснула руками Маргарита. – Дома ты, дома, не беспокойся! Просто немного с ума сходишь, вот и все! В запой ударился… Раньше я и представить себе не могла, что ты с ума сойдешь – вот так… Ты же вообще не пил, Вить! Ты делом занимался! И что теперь? Куда ты катишься, Вить?

– Ладно, я сам разберусь… Сам…

Виктор с трудом поднялся с постели, и Маргарита подала ему халат. Проговорила тихо:

– Пойдем в гостиную, поговорить надо… Так чаю тебе сделать или нет?

– Нет, лучше воды принеси… А может, рассол какой-нибудь в холодильнике есть, а? Что-то мне совсем плохо…

– Так понятно, что плохо! Сейчас гляну, что там у тебя есть… Схожу на кухню…

Вскоре она вернулась, держа в руках большую кружку с чаем. Поставила перед ним:

– Извини, никакого рассола я не нашла. Пусто в холодильнике. Сразу видно, что твоя женушка хозяйством не занималась. Пей чай, Вить. Он крепкий. Тебе легче будет.

– Зачем ты пришла? Ну зачем? Хотела на меня посмотреть вот на такого, да? Скажи еще сейчас – мол, так тебе и надо…

– И скажу! А что? Разве не имею права? А я ведь тебя предупреждала… Я просила тебя, в ногах валялась… Но ты все равно решил сделать по-своему. Теперь получай, что ж…

– Ты все сказала? Отвела душу? Порадовалась, да?

– Чему мне радоваться, Вить… Мне очень больно видеть, как ты пропадаешь. Ты же мне не чужой… У нас дети, Вить… Тем более ты сам мне неделю назад позвонил… Не помнишь, что ли?

– Не помню… А зачем я тебе звонил?

– Наверное, тебе очень плохо было, вот и звонил. Ты был в таком состоянии… Почти невменяемом. И такое мне сказал… Я даже испугалась, что ты с собой что-нибудь сделаешь. Потом перезвонила твоей домработнице, попросила ее, чтобы не уходила из дома. Но, видимо, она все равно ушла… Или ты ее прогнал. Вон какой беспорядок кругом. Запустение, больно смотреть.

– Так не смотри!

– А что делать? Приходится. Я же очень за тебя переживаю, правда. Такое от тебя услышала…

– Что услышала? Что я тебе сказал, говори?

– Ну… Что ты тест на отцовство сделал… Что ребенок не твой… Что ты прогнал из дома эту… Эту дрянь… А я ведь говорила тебе, какая она! Я тебя предупреждала! Да все знают о ней, чего уж там!

– Ну хватит! И без того тошно, еще и ты тут стоишь, каркаешь! «Говорила», «предупреждала»! Уходи, Рит… Плохо мне, уходи…

– Да я-то уйду… Только ты теперь с кем останешься? Со своей обидой да головной болью? И как тебя угораздило под все это подписаться, Вить? Хоть убей, не понимаю… Мы с тобой тридцать лет прожили – душа в душу… А ты… Взял и плюнул в эту нашу общую душу… Зачем? Чтобы все это получить, да?

– Уходи, Рит. Уходи. Не надо меня сейчас добивать, пожалуйста.

– Да я не добиваю. Я жалею тебя, Вить. Уже весь город знает, как ты опростоволосился, как эта дрянь тебя вокруг пальца обвела.

– Да откуда… И кому какое дело вообще…

– Ну не скажи! У нас город маленький, люди посплетничать очень любят! Особенно про известных персон… А ты у нас персона известная, мой дорогой! К тому же твоя юная женушка всем уже рассказала, как весело она тебя нахлобучила. Все теперь знают, что ребенок не от тебя, а от этого… От мужа ее сестры. Целый сериал для сплетников получился, и телевизор смотреть не надо!

Витя поднял на нее мутные глаза, переспросил обиженно:

– Как это, я не понял? Как это – от мужа сестры?

– Да вот так это! Оказывается, она еще на югах с ним трепалась, куда ты ее отправил лечиться. Перед свадьбой, помнишь? Вот она и вернулась уже беременная. Она сама так говорит, я ничего не придумываю.

– Да врет она все… – недоверчиво проговорил Виктор и тут же мучительно сморщился, как от зубной боли. Потер лоб, будто что-то вспоминая, снова заговорил: – Хотя… Да, я ведь однажды подумал, почему Никитка так на Сашу похож… Еще ругал себя тогда за глупые мысли…

– Но тест все-таки сделал? – не удержалась от легкой иронии Маргарита.

– Ну, сделал… Чтобы не думать… Видимо, все равно где-то эту мысль держал… Но это моя проблема, Рит, моя! Тебе-то какая разница? – тут же вспылил Виктор. – Я у тебя должен спрашивать, что мне делать, а что нет? Мы с тобой в разводе, ты не забыла?

– Нет. Я не забыла. Как же я могу забыть? Я этим живу…

– В смысле – этим живешь?

– Обидой живу. Никак она во мне не проходит, Вить. И уже никогда не пройдет, наверное. Господи, и за что мне такое испытание послано? Чем я его заслужила? Хотя ведь нельзя говорить – за что… Надо спрашивать – для чего… Для того, наверное, чтобы оглянуться. Чтобы понять…

– Да что понять, Рит? Зачем ты меня сейчас грузишь? Я не хочу ни о чем говорить, тем более философствовать! Мне просто плохо сейчас, понимаешь ты это или нет?

Последнюю фразу Виктор почти выкрикнул, но Маргарита, казалось, вовсе его не слышала. Просто продолжала спокойно:

– Ты только вспомни, как мы хорошо жили… Как добивались всего – вдвоем. Ведь у нас не было ничего, когда мы поженились, вообще ничего! И как нам трудно было… И как мы планы грандиозные строили… Как первый кредит взяли, кофейню открыли… А потом еще магазин свой открыли… Ты помнишь те времена, Вить? Мы все делали вместе, мы выкручивались из трудностей вместе. А иногда вообще по лезвию ножа ходили, помнишь? Как я на кассе в магазине сидела, а ты за товаром в опасные рейсы ездил… А нашего первого сына я родила в магазине, скорая едва-едва успела приехать! И в декрете потом не сидела ни дня – бабушку из деревни привезла. Мы так и жили вчетвером в однокомнатной: я, ты, наш сынок и бабушка. Нам очень трудно было, Вить. Но сейчас я думаю, что это было самое счастливое время. Мы любили, мы мечтали, мы шли вперед. И пришли, да… Казалось бы, вот оно! Мы здоровы, обеспечены, счастливы! И ты вдруг… Ты все разрушил, Вить. Все разрушил по прихоти какой-то никчемной дрянной девчонки!

– Перестань, Рит… Я слышал от тебя это уже много раз… – вяло отмахнулся Виктор и потер пальцами виски. – Голова болит нестерпимо!

– А ты еще раз послушай. Я ведь не просто так все это тебе говорю… Я хочу, чтобы ты понял… Я мостик тебе сейчас перекидываю… И даже не мостик перекидываю, а бросаю соломинку. Нет, не так… Спасательный круг бросаю!

– Да о чем ты, Рит… Сама же сейчас сказала, что в обиде живешь.

– Да, в обиде! Но на то и обида человеку нужна, чтобы он умел ее преодолеть. Вот и я сейчас – преодолеваю… Я готова все обиды простить, Витя. И я думаю, это тебе сейчас больше нужно, чем мне. Чтобы я простила тебя… Ведь так?

Виктор промолчал, глядя прямо перед собой. Казалось, он даже не услышал вопроса. А Маргарита тем временем продолжила:

– Если честно… Я ждала, Вить. Я знала, чем это твое безумие закончится. Потому и не сопротивлялась, ты помнишь? И судиться с тобой не стала. Хотя и могла… И выиграла бы все суды. Да, я все знала заранее! Потому что я умная женщина! И с обидой я справлюсь, я знаю. Да она и сама уйдет, кода мы снова будем вместе. Да, все вернется на круги своя… Ты, я, наши дети, наш дом… Вот этот дом, Вить…

Она повела рукой вокруг себя, улыбнулась. Помолчала немного и снова заговорила вкрадчиво:

– Здесь же все мое, родное, привычное. Мы же вместе его строили, столько сил вложили! Здесь моя душа живет… Давай все сначала начнем, Вить? Ну что ты молчишь? Скажи хоть что-нибудь?

– Рит… Не мучай меня, а? – тихо проговорил Виктор, опуская голову. – Ну не надо, прошу тебя… Да, я по-свински с тобой поступил, признаю… И нет мне прощения… Да и не надо мне никакого прощения! Ты же… Ты же этим прощением сейчас унижаешь меня, и я еще большей сволочью себя чувствую! Прямо достоевщина какая-то, ей-богу…

– Нет, нет… Все не так, как ты думаешь! Все гораздо проще! – испуганно проговорила Маргарита. – Я просто люблю тебя, Вить… Очень люблю. Я тебя любым люблю… И я даже готова принять твоего ребенка. Ведь ты все равно его отец, он твою фамилию всегда будет носить. Я его воспитаю, я его буду любить…

Маргарита помолчала, будто примеривалась к своим же словам. А может, удивлялась, что вообще смогла их произнести. Хмыкнула, сказала насмешливо:

– А знаешь, как моя бабушка в деревне про таких деток говорила? Мол, с кем бы наша корова ни гуляла, а теленок-то все равно наш…

Витя глянул на нее исподлобья и поморщился так, будто она сказала сейчас что-то уж совсем неприличное. И выдавил из себя страдальчески:

– Глупости не говори, Рит… Куда тебя понесло-то? На больную мозоль наступаешь! Неужели сама не чувствуешь?

– Хорошо, не буду… Как скажешь, Вить. Я ведь как лучше хотела, прости. Но ты мне не ответил…

– Да нечего мне ответить тебе… – вздохнул Виктор. – Совсем нечего…

– То есть?!

– Да, нечего. Не вернусь я, Рит. Рад бы, но не смогу… Люблю я ее, понимаешь? Вот тут она у меня сидит, вот тут… – сильно постучал он кулаком по груди. – Не избавиться мне от этого наваждения, никогда не избавиться! Хоть на части меня режь… Умру я без нее…

– Вить, ну перестань! Возьми себя в руки, в конце концов! Ты же мужик, я знаю, что ты очень сильный! Ты можешь, Вить!

– Нет. Не могу. Я уже другой, Рита. Это она меня другим сделала. Мертвым узлом к себе привязала. Вот не вижу ее давно и с ума схожу… И запил… Я ведь никогда раньше так не пил…

– Ну так и тем более! Тебе надо от нее избавиться! Зачем так страдать? Это не любовь, Вить… Это уже другое что-то! Может, тебе психиатру показаться, а? Давай в областную больницу съездим?

– Никуда я не поеду. И хватит, Рита, не мучай больше меня. Хочешь, я половину бизнеса тебе отдам, а? Все по-честному будет… Я ж понимаю, что обидел тебя…

– Не надо мне ничего. Детей обеспечь, а мне ничего от тебя не надо. Я ведь просто спасти тебя хотела… От этой дряни спасти…

– Нет, меня не спасти, я знаю. Наверное, это тоже мое испытание. Только я, в отличие от тебя, не задаюсь вопросами – за что и для чего… Я просто знаю, что оно со мной навсегда. Это мой крест. И я понесу его до конца.

– Боже, как пафосно! – насмешливо проговорила Маргарита, поднимаясь из кресла. – Конец первого акта Мерлезонского балета, аплодисменты!

Было видно, как трудно далась ей эта насмешливость. Губы улыбались, а глаза оставались холодными и обиженными. С трудом сглотнув подступивший слезный комок, она глухо сказала:

– Ладно, я пошла…

Виктор сидел, опустив голову. Страдал. Потом выдавил из себя с трудом:

– Не достоин я тебя, Рит… Прости…

Уже в дверях она обернулась, проговорила почти весело:

– И все же ты подумай, Вить! Подумай! Сейчас ты еще не в себе… Но, когда совсем протрезвеешь, подумай! Мое предложение пока остается в силе. И поднимайся уже, хватит с ума сходить! Тебя же все потеряли! Жизнь-то продолжается, дело надо делать, Вить…

* * *

– Гриш, садись ужинать! Остынет же все! Чего ты там возишься целый вечер?

Григорий Иванович выглянул из сарая с рубанком в руках, проговорил с досадой:

– Да не хочу я, Любань! Кусок в горло не лезет! Я лучше еще поработаю немного. В работе как-то забываешься, мысли дурные из головы уходят.

– Да, и мне тоже как-то не по себе, все из рук валится… – вздохнула Любовь Сергеевна. – Так странно, что дома тихо, нет никого.

– А Кристина не дома, что ли?

– Нет. С обеда куда-то на машине умчалась. Я слышала, как она давеча плакала в комнате…

– Плакала – это хорошо. Может, со слезами какая-то дурь выйдет. Может, и устроится все как-то… Саша с Наташей вернутся – будем все вместе жить… Хотя я и сомневаюсь насчет этой совместной жизни, ой сомневаюсь, Любань. Может, им лучше дом снять где-то поблизости? Или квартиру купить в ипотеку? А что, мы поможем…

– Да ладно уж, помогальщик! Что мы с нашей пенсии наскребем?

– Может, и придумаем что-нибудь. Эвона, как оно все вышло, кто бы мог подумать…

Любовь Сергеевна прислушалась, подняв ладонь, спросила тревожно:

– Вроде у наших ворот машина остановилась, Гриш? Кристина, что ли, приехала? Пойду гляну…

Приехала не Кристина. От ворот навстречу ей шел Виктор. Любовь Сергеевна удивленно его рассматривала – странный какой-то… Лицо хоть и бритое, но сильно припухшее, глаза-щелочки, плечи опущены. И выражение на лице такое страдальческое, будто с трудом боль терпит. И даже походка изменилась, тяжелей стала. Что это с ним? Как-то враз постарел…

– Добрый вечер, Любовь Сергеевна! – тихо поздоровался Виктор. – И вам, Григорий Иванович, доброго здоровья!

– И тебе не хворать… – выходя из сарая, откликнулся Григорий Иванович.

Они стояли, смотрели на Виктора с тревогой: зачем пришел? Что им говорить будет? Упрекать, что плохо дочь воспитали?

Виктор тоже молчал. Но первым не выдержал молчания, улыбнулся неловко:

– Мне бы поговорить с вами надо…

– Да, конечно, конечно… – засуетилась Любовь Сергеевна. – Проходи в дом, Вить! Конечно, сейчас поговорим!

Зашли в дом, и Виктор сказал осторожно:

– Вообще-то я за Кристиной пришел… Она дома?

– Нет, Вить… Нету ее дома. Еще с обеда куда-то умчалась.

– Куда?

– Так не знаем мы, она нам шибко о себе не докладывает. Но скоро вернется, наверное. Дело-то к ночи идет.

– А можно я ее подожду?

– Да ради бога… Может, поужинаешь с нами, Вить?

– Нет, не хочу, спасибо.

– Тогда, может, по маленькой, а? – осторожно предложил Григорий Иванович.

– Ой, нет… Нет… – испуганно покрутил головой Виктор. – Я и без того все это время с ума сходил, в запой ушел… Кое-как выкарабкался. Впервые со мной такое…

– А я и гляжу, ты вроде как не в себе! – кивнула Любовь Сергеевна. – Всегда такой бодрый был, подтянутый и вдруг осунулся будто. Переживаешь, видать…

– Переживаю, Любовь Сергеевна. Очень переживаю. Но что делать, жить все равно надо. Не ляжешь ведь и не умрешь по собственному желанию.

– И правильно, Вить, и правильно… Ты уж прости нас, ради бога…

– За что вы просите у меня прощения? – с досадой спросил Виктор. – Вы не виноваты ни в чем. Это я виноват, что голову потерял, влюбился. Мне и отвечать. И с Кристиной я сам разберусь, ладно? Не бойтесь, ничего плохого я ей не сделаю. Наоборот… Я ведь за ней к вам приехал… Заберу ее, домой поедем…

– Простил, стало быть? – только и выдохнула Любовь Сергеевна, всплеснув руками.

– Да, простил. Куда ж я денусь?

– А мы думали, ты к жене вернулся… У тебя ведь там дети…

– Нет. Не вернулся. Не могу. Я Кристину люблю.

– Понятно, что ж… А Никитка как же? – осторожно спросил Григорий Иванович. – Будешь его как родного любить? Его сейчас дома нет, его Саша с Наташей на юг увезли…

Виктор вздохнул и замолчал надолго, глядя в сторону. Было видно, с каким трудом дается ему это молчание.

Наконец он заговорил тихо, с трудом выталкивая из себя слова:

– Вот об этом я и хотел с вами поговорить… То есть не поговорить даже, а прощения у вас попросить… Объяснить как-то… Хотя вы все равно не поймете меня, осудите, я знаю… И правильно сделаете, что осудите. Да, правильно…

– Да уж говори как есть, Вить… – вздохнула Любовь Сергеевна. – Что ж мы, не люди, что ли? Поди, разберемся, что к чему. Говори…

Виктор наклонился, закрыл лицо ладонями, помотал головой страдальчески. И хрипло сказал:

– Не смогу я принять ребенка, простите… Понимаю, что не смогу… Ну вот так я устроен, что мне делать, что? Казнить меня за это? Пусть я буду подлецом, пусть не мужиком, а последней сволочью, я согласен, но не могу… Боюсь, что жизнь Никите испорчу… Буду смотреть на него и помнить, что он не мой сын. Кто-то из мужиков может, а я не могу. Не могу…

– Так ты и с родными детьми не шибко-то можешь, Вить… – не удержался от упрека Григорий Иванович. – Ты ведь их тоже без отца оставил, по большому счету. И как так получилось, что молодая бабенка так тебя перекроила всего? Как же ты поддался-то ей, а, Вить?

– Да сам не понимаю как… – тяжело вздохнул Виктор. – Только знаю, что без Кристины жить не смогу. Наказание это мое пожизненное. Теперь уж буду ее в руках держать, не выпущу. Она мой ребенок, получается. И можете сколько угодно меня презирать, я все приму. Лучше уж правду о себе осознавать, чем презрения людского бояться.

– Да не презираем мы тебя, Вить… – с досадой махнула рукой Любовь Сергеевна. – Живи как знаешь, твое дело! Мы ж не о тебе печемся, а о Никитке… Мы его к себе заберем, конечно, он же наш внук. Наша кровиночка.

– Скажите, а это правда?.. Правда, что ваш зять – отец Никиты? Мне сказали, что и Кристина так всем говорит… Хотя вы не знаете наверное… Может, это Кристина врет…

– Мы знаем, Вить. Ты об этом не думай. Мы уж тут как-нибудь меж собой разберемся. Одно только могу сказать: Саша с Наташей от Никитки никогда не откажутся. Им неважно, отец Саша или не отец… Они просто любят его, и все.

Виктор смотрел на Любовь Сергеевну напряженно и не чувствовал, как потекли слезы из глаз. Моргнул, проговорил тихо:

– Я ж говорю – вы святые… Вы просто святые все… Я вам очень завидую, правда… И в ноги кланяюсь…

– Да брось! – сердито отмахнулась Любовь Сергеевна. – Тоже нашел святых! Обыкновенные мы, простые люди! Лучше скажи, как нам все это Никитке объяснить, а? Вот заберешь ты Кристину… А Никитка с нами останется… С Сашей, с Наташей… И кого ему за маму считать? Как объяснить, куда прежняя мама делась? И почему папа знать его больше не хочет? Ну как, как все это ребенку объяснить, а?

– Не знаю, Любовь Сергеевна. Я думаю, время пройдет, все как-то устроится. Я думаю, даже лучшим образом для Никитки устроится. Ну какая ему Кристина мать? Да никакая… А я так вообще не отец… Тем более я ведь Кристину отсюда совсем увезу. Навсегда.

– Куда это, интересно?

– Я решил в Питер уехать. У меня там брат… Там или новое дело начну, или в бизнес брата долей вступлю. Здесь все продам, половину бывшей жене оставлю и детям. И здесь больше не появлюсь. Никогда. И Кристина здесь больше не появится. Считайте, что она навсегда исчезла из вашей жизни.

– Но ведь она мать, Виктор… Какая-никакая, а мать! А вдруг она к сыну захочет…

– Да о чем вы? Сами же все знаете… Тут уж я не в силах ничего изменить. Нет у нее материнского инстинкта, напрочь отсутствует. Порока много, а святого ничего нет. Может, поэтому я ее так люблю… Вопреки… А может, я и сам такой, как она. Не знаю… Одно только знаю теперь уже точно: это мой крест. Я его до конца жизни буду нести. Больше вы Кристину не увидите, я вам это обещаю. С вас уже хватит, теперь я должен…

Любовь Сергеевна заплакала тихо, и Григорий Иванович глянул на нее с жалостью. Сказал, быстро глянув на Виктора:

– Как сурово ты все решил… Может, и правильно, что ж…

– Да, я ведь еще не сказал! – заторопился вдруг Виктор. – Я буду вам каждый месяц деньги посылать для Никиты! Я ж понимаю, что вам трудно будет! Я много буду посылать! Обещаю! Слово даю!

– Нет, Вить, не надо нам ничего. Уж пожалуйста! – твердо произнес Григорий Иванович. – Мы уж как-нибудь сами, ладно? Не посылай! Вырастим мы Никиту! И Саша с Наташей тоже не захотят твоих денег, я в этом уверен!

Виктор хотел было поспорить, и даже лицо стало немного обиженным, но не успел и слова сказать. В прихожей хлопнула дверь, и в дверном проеме появилась Кристина. Увидела Витю, и распахнула глаза, и прижала руки ко рту:

– Ой, Витя… А я тебя у нашего дома ждала… Полдня у ворот проторчала, хотела поговорить… Попросить хотела… Прости меня, Вить… Я так больше не буду…

Это детское «больше не буду» прозвучало так простодушно, что могло бы вызвать на лицах улыбки. Только не улыбнулся никто. Виктор поднялся со стула, скомандовал тихо:

– Собирайся, Кристина, поехали.

– Куда, Вить?

– Домой, куда… И быстрее, у меня еще куча дел на сегодня! Жду тебя в машине. Ну, чего застыла? Давай шустрее!

Кристина метнулась к себе в комнату, а Виктор подошел к Любови Сергеевне, взял ее руку в ладони, приник к ней губами. Она от неожиданности опешила, проговорила торопливо:

– Ой, да что ты, Вить… Не надо, что ты…

Виктор выпрямился, повернулся к Григорию Ивановичу, сказал с трудом:

– Прощайте… И простите меня, если сможете.

И вышел за дверь. Через десять минут выскочила и Кристина, волоча за собой чемодан на колесиках. Так тропилась, что даже не глянула в сторону родителей.

В окно они видели, как Виктор деловито забросил чемодан в багажник, как Кристина юркнула рядом с ним на переднее сиденье и машина рванула с места.

– Даже не попрощалась… – со слезой в голосе прошептала Любовь Сергеевна.

– Да ладно… Пусть живет как знает. Как может. Как умеет… Мы для нее ничего уже сделать не можем, Любань. Сделали уже все что могли… Пусть счастлива будет. По-своему. Видать, оно у каждого свое, счастье-то…

* * *

– …Ну вот мы и дома… – с удовольствием сказала Наташа, выходя из машины. – Павлик, Никитка, бегите в дом. Где там бабушка с дедушкой? Соскучились, наверное!

Любовь Сергеевна уже и сама поспешила к ним навстречу. Обнялись, расцеловались, засуетились в радости встречи. Потом сели обедать, и Павлик с Никиткой тараторили без конца, рассказывая, как в море купались, как рыбачили с катера, какие там хорошие тетя Зоя и дядя Дима и какая добрая бабушка Нина. Так умаялись рассказами, что вскоре стали клевать носом, и Наташа увела их спать.

Вскоре вернулась, предложила заботливо:

– Давай я посуду помою, мам! А ты отдохни. Наверное, трудно вам было без нас?

– Да нет, ничего… Просто скучали сильно. Ничего, Наташенька, ничего…

– А Кристина где? – осторожно спросила Наташа.

– Так нет ее… Поди, уж уехала…

– Куда она уехала?

– Так Витя ее забрал, Наташ. В Питер увез. Говорит, навсегда отсюда уехали. Там теперь будут жить.

– Как это – навсегда? А Никитка?

– А Никитку Витя просил здесь оставить. С нами. Он так решил.

– Понятно… – задумчиво проговорила Наташа. – Значит, так он решил… То есть мне это совсем непонятно…

– Да и мне непонятно, доченька. Видать, у каждого свое понятие о жизни, не нам судить.

– Да я не сужу… Я думаю, как Никитке об этом сказать…

– А не надо ему ничего говорить. Он привыкнет. Просто будем любить его, как раньше, и все. Да и что уж особенно изменилось, в общем? Ты ему всегда больше была матерью, чем Кристина. А Саша так вообще ему родной отец… Он привыкнет, Наташ. Привыкнет.

– Надо же, как все обернулось, мам… – тихо сказала Наташа. – Как говорится – не было бы счастья… Ой, я ведь тебе главного не сказала! Я же беременна! Третий ребенок у нас будет, мам!

Любовь Сергеевна застыла на месте, глядела на дочь во все глаза. Потом махнула на нее рукой, будто не поверила сказанному… И со всех ног помчалась во двор, и так торопилась, что чуть не сверзилась с крыльца, слегка подвернув ногу. Так, прихрамывая, и подошла к сарайчику, где работали Григорий Иванович с Сашей, и проговорила радостно:

– Ты слышал, Гриш? Наташка беременна! Скоро еще внук у нас будет, Гриш!

– Ух ты! А что ж ты мне не сказал ничего? – радостно повернулся Григорий Иванович к Саше.

И, не дожидаясь его ответа, сказал деловито:

– Надо будет пристрой к дому делать, семья-то растет… Как думаешь, Саш, справимся?

– А то! – расплылся в улыбке Саша. – Конечно, справимся, бать…