14

Логово Вяземского

Только от осознания того, что я в его спальне, меня начинает бить мелкой дрожью.

Я вжимаюсь спиной в дверь, глядя на него, словно на дикого зверя. Пальцы сжимаются в кулаки, ногти впиваются в ладони до боли.

— Не трогай меня, — шиплю зло. — Только посмей ко мне прикоснуться…

Вяземский кривит губы в издевательской усмешке, будто моё заявление его только развлекает.

— Убогая, с чего ты решила, что я собираюсь к тебе прикасаться? — его голос скользит льдом по коже. — Много мнишь о себе.

Он делает ленивый шаг ко мне, глаза сверкают в полумраке комнаты.

— Хотя, признаться, — усмехается, — мне даже интересно, что же ты сделаешь, если я таки посмею, — последнее слово особо выделяет. — Засмотришь до смерти?

— Узнаешь, — выдыхаю я, злее, чем собиралась, молоточки стучат у меня в висках вместе с бешеным сердцебиением.

— Не борзей, существо, — холодно обрывает он и рывком сдергивает покрывало с широкой кровати, а потом швыряет его в угол комнаты. — Спать будешь тут. Как верная псина у ног хозяина.

У меня внутри всё сжимается в комок, горькая обида вспыхивает на такие едкие слова, но я поднимаю подбородок выше.

— Не буду, — сквозь зубы выдыхаю.

Вяземский лениво приподнимает брови.

— Предпочтёшь подо мной?

Сукин сын.

Прикусываю изнутри щёку до солёного привкуса, чтобы не вывалить на голову этому ублюдку поток ругани. Знаю ведь, что хуже будет. Понимаю, что козёл сейчас просто играет, забавляется. Но при этом понимаю, на что он способен.

— Тогда запру тебя с остальными в вольере. Они скучали по новым игрушкам, — его голос настолько равнодушный, что становится ещё страшнее.

Я сглатываю, ощущая, как по спине бежит холодок.

— Не боишься, что ночью придушу тебя? — бросаю я, сама не веря, что сейчас несу.

Он смеётся тихо, беззвучно, только чуть прищуривая глаза.

— Слушай, убогая… — тянет. — А ты реально бесстрашная. Прям как щенок, который не понимает, что хозяин может свернуть ему шею двумя пальцами. — Он делает ленивую паузу. — Ты же понимаешь, что топишь себя каждый раз всё сильнее, когда открываешь рот?

Я не отвечаю. Сил спорить больше нет. Тело гудит от усталости, как натянутая струна. Ступни горят после дня в универе и бешеной нервной смены. И всё равно каждая клеточка шипит ядом ненависти к Вяземскому.

Но сейчас… я просто физически не могу больше стоять.

Сглатываю горечь поражения, медленно подхожу к брошенному покрывалу, опускаюсь на него, обхватывая себя руками. Мне холодно. Грязно. Гадко.

И страшно.

Так и ложусь, не расцепляя рук. Плечом сдвигаю покрывало, чтобы под головой было побольше, как подушка.

Тело моментально наливается тяжестью. Я понимаю, что сейчас всё, что мне нужно — это сон. Хотя бы несколько часов. Даже вот так, на покрывале на полу, как сказал Вяземский — как псина у ног хозяина.

Я подтягиваю колени выше, обхватываю их и накидываю на себя часть покрывала, благо оно огромное. Просто заворачиваюсь в него, как в кокон, прекрасно осознавая, что это просто некая иллюзия безопасности. Ну хотя бы мне тепло.

Вяземский же подходит к окну, как будто совершенно забывая обо мне, снимает часы и кладёт их на тумбочку. А потом… я почему-то невольно перестаю дышать, проваливаясь снова в дикое напряжение, когда он берётся за ремень на джинсах и расстёгивает его.

Зажмуриваюсь, когда слышу, как скрипит молния на его джинсах. Слышу, как ткань скользит по коже. Сердце стучит где-то в горле.

И всё равно из-под ресниц успеваю краем глаза увидеть, как он стягивает футболку через голову.

На его теле нет ни грамма лишнего. Чёрные татуировки словно охватывают его плечи и спину, звёздные карты переплетаются в странном, мрачном узоре. Пресс словно выточен из камня, мышцы перекатываются под кожей при каждом движении.

Он настоящий хищник. Сильный. Опасный. И красивый до неприличия.

И это пугает больше всего.

Он гасит свет одним движением руки. В комнате становится темно. Слышно только, как он забирается на кровать и с тяжёлым вздохом опускается на матрас.

Наступает тишина.

Я лежу на покрывале, поджав ноги и вжавшись в стену, будто в неё можно было бы спрятаться.

Голова раскалывается от мыслей. Всё тело дрожит мелкой дрожью.

Я жду… минуты, вечность. И всё же не выдерживаю.

— Зачем тебе это? — мой голос звучит тише, чем я хотела. — Зачем ты это делаешь со мною?

Слышу, как он тяжело поворачивается на кровати.

— Потому что мне скучно, — отвечает лениво, почти сонно.

Я стискиваю кулаки, стараясь не завыть от отчаяния.

— И это причина, чтобы обращаться с человеком как с животным? — шепчу. — С миски меня тоже есть заставишь?

Его короткий смех волной прокатывается по комнате, вызывая мурашки и меня на затылке.

— Мысль хорошая. Спасибо за идею, убогая. Посмотрим, — он делает паузу, а потом продолжает: — А вообще, ты должна понимать, что я мог бы затравить тебя собаками уже за то, что ты увидела и услышала лишнего тогда в баре. Это уже не говоря о том, что из-за тебя я едва не лишился глаза и не получил сотряс там под лестницей.

Я стискиваю зубы так, что начинает ныть челюсть. На секунду зависаю, решаясь сказать, озвучить свою просьбу.

— Я никому ничего не скажу. Правда. Обещаю. Просто отпусти меня, — голос срывается, потому что я понимаю, что моя просьба скорее всего натолкнётся на глухую стену. Но я должна хотя бы попытаться.

— Нет уж, — усмехается. — Ты теперь моя собственность. Моя личная собачонка.

Я молчу. Воздух горчит на вдохе.

Долбанный подонок — вот кто он.

— А теперь заткнись и спи, пока я не придумал, чем занять твой болтливый рот, — обрывает он хриплым голосом.

Я уже хочу отвернуться, забиться в самый угол, когда вдруг мой длинный язык всё же не может заткнуться.

— Ты сказал, я не в твоём вкусе.

Пауза. Глухая, давящая.

— Для минета подойдёшь. Потерплю.

У меня подступает к горлу спазм. Я сворачиваюсь калачиком, вжимаюсь лицом в покрывало.

И молчу. Теперь уж точно молчу. Потому что знаю: любое моё слово будет использовано против меня.

А слёзы внутри… я не дам им выйти.

Я не покажу слабость. Ни за что.